Текст книги "Не та жена. Новые ростки после измены (СИ)"

Автор книги: Аглая Северская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Глава 6

Глава 6

Она не могла заснуть.

Марина лежала в темноте и прислушивалась к тишине квартиры – к тому как тихо гудят фитолампы в соседней комнате, к дождю за окном, к звуку своего собственного дыхания. Всё это было знакомым, привычным, её. И всё равно что-то было не так. Что-то сдвинулось за сегодняшний день, и она никак не могла поставить это сдвинувшееся обратно.

Она думала о том как он стоял у стеллажа.

Не думать об этом у неё не получалось – она пробовала. Переключалась на завтра, на Светлану Юрьевну, на Андрея которому надо будет звонить, на черенки которые пора пересадить. Мысли возвращались. К тому как он наклонился к антуриуму. К тому как держал кружку двумя руками – обхватив ладонями, как будто ему было важно это тепло. К паузе перед тем как закончить фразу – вы хорошо держитесь – и к тому что он всё-таки её закончил.

Марина перевернулась на бок.

Она умела быть честной с собой – это было одно из немногих умений которое пятнадцать лет брака не вытравили до конца. И честно было вот что: она думала о нём не потому что он следователь и от него зависит её дело. И не потому что она давно не чувствовала к себе такого внимания. Хотя и это тоже было правдой.

Она думала о нём потому что он был интересным.

Просто – интересным. Незнакомым в каком-то смысле который она не умела объяснить. Рядом с Игорем она всегда знала что будет дальше – какое слово, какой жест, какая пауза перед тем как он скажет что-то удобное. Рядом с этим человеком она не знала ничего. И это незнание было не тревожным. Оно было – живым.

– Стоп, – сказала она вслух.

Тишина не ответила.

Марина встала. В темноте нашла тапочки, накинула кофту, пошла к стеллажу.

В свете фитоламп было розовато и тихо. Марина обходила горшки медленно – не потому что нужно было что-то проверить, просто потому что здесь всегда думалось по-другому. Легче. Без того давления которое бывает когда лежишь в темноте и мысли ходят по кругу.

Она остановилась у антуриума.

Посмотрела на него – плотные тёмные листья, никакого намёка на цветок. Два года она делала всё правильно: правильный свет, правильный полив, правильная земля, правильная температура. Он жил, рос, выпускал новые листья – но не цвёл. Как будто чего-то ждал. Своего момента, своего условия, чего-то одного нужного которого ей никак не удавалось угадать.

Марина подумала что она сама примерно такая же.

Жила. Росла – наверное. Делала всё правильно по меркам той жизни которая у неё была. Но что-то всё время молчало внутри. Что-то не раскрывалось. И она принимала это как норму, как данность, как свойство характера – я просто спокойный человек, я просто не из тех кто... Не из тех кто что? Она никогда не заканчивала эту мысль.

Может быть потому что конец был неудобным.

Не из тех кто позволяет себе хотеть.

Она вернулась на кухню, поставила чайник. В половине третьего ночи это был скорее ритуал чем необходимость – просто нужно было что-то делать руками, слышать что-то кроме дождя и собственной головы.

Пока ждала кипятка – открыла ноутбук.

Группа спала – новых комментариев почти не было, только несколько сообщений от ночных людей, тех кто писал ей в нечётные часы про то что у монстеры пожелтел лист или что орхидея снова выпустила стрелку. Марина читала эти сообщения и отвечала – коротко, по делу, с тем спокойным знанием которое у неё здесь всегда было. Здесь она никогда не чувствовала себя не на своём месте.

Потом открыла новую запись.

Долго смотрела на пустое поле.

Написала: Бывает такое состояние – когда вроде всё правильно делаешь, и земля хорошая, и свет подходящий, и полив вовремя. А чего-то главного всё равно нет. Растение живёт, но не раскрывается.

Остановилась. Перечитала.

Это было не про антуриум.

Она закрыла запись не публикуя. Не сегодня. Это было слишком – слишком близко к тому что она не была готова называть вслух даже для ста восьмидесяти трёх человек которые её не знали лично.

Чайник закипел. Она налила, взяла кружку, села у окна.

За окном дождь перестал – незаметно, пока она не смотрела. Двор был мокрым и тихим, под фонарём блестела лужа. Ноябрьская ночь, совершенно обычная.

Марина держала кружку двумя руками.

Поняла что держит – и поняла почему, и почувствовала что-то похожее на смущение, только тихое, без свидетелей.

– Ладно, – сказала она себе. Тихо, в темноту. – Хватит.

Утром она проснулась в восемь – позже чем обычно, крепко, без сновидений. Первые несколько секунд просто лежала и слушала: дождя не было, где-то во дворе кто-то заводил машину, фитолампы гудели ровно.

Обычное утро.

Она встала, умылась, пошла к стеллажу – обход, земля, лампа. Всё на своих местах. Антуриум стоял как стоял – молчаливый, плотный, никуда не торопящийся.

На кухне она сделала кофе и открыла телефон.

Сообщений не было. Она посмотрела на экран секунду дольше чем нужно, потом убрала телефон и выпила кофе стоя у окна.

Никаких сообщений – это правильно. Это нормально. Следователь не пишет свидетелям по утрам. Следователь приехал, задал вопросы, получил ответы, уехал. Всё. Больше ничего нет и быть не должно.

Марина поставила кружку в раковину.

Взяла телефон снова – на этот раз чтобы набрать Андрея. Она нашла его номер через знакомого, позавчера, и всё откладывала. Не потому что боялась – просто не знала с чего начать разговор с человеком которого видела в основном мельком, через стекло водительской кабины, за три года совместного молчания в пробках когда Игорь вёз её на очередной деловой ужин.

Она набрала.

Долгие гудки. Потом – голос, хриплый, явно со сна:

– Алло.

– Андрей, здравствуйте. Это Марина Соколова. Бывшая жена...

– Я понял кто, – перебил он. Не грубо – просто коротко, по-мужски. – Здравствуйте.

– Извините что рано.

– Нормально. Я встаю в семь.

Марина помолчала секунду. За окном воробей сел на подоконник – посмотрел на неё одним глазом, улетел.

– Андрей, вы знаете что происходит с Игорем?

Пауза.

– Слышал кое-что.

– Вам могут позвонить из следственного комитета. Следователь – Громов. Он спросит про тот вечер у ресторана на Садовой. Когда я подписывала документы в машине.

Долгое молчание. Марина слышала как он дышит – ровно, без спешки. Думает.

– Я помню тот вечер, – сказал он наконец.

– Вы расскажете как было?

– Как было – так и расскажу. – Голос у него был без интонаций, но что-то в нём было твёрдым. – Вы ни о чём не знали. Это правда. Я это скажу.

Марина выдохнула.

– Спасибо, Андрей.

– Не за что. – Пауза. – Игорь меня уволил потому что я не захотел подписать одну бумагу. Он сказал что я не понимаю как работает бизнес. Я понял всё правильно.

Марина держала телефон и думала о том что этот человек – спокойный, хриплый, явно привыкший говорить мало и только по существу – потерял работу потому что не захотел. Просто не захотел. И живёт с этим спокойно.

– Как вы сейчас? – спросила она.

– Нормально. Другая работа. Лучше, – добавил он после паузы, и в этом лучше было что-то почти довольное.

Они попрощались. Марина убрала телефон и несколько секунд постояла на кухне, смотрела на подоконник где воробья уже не было.

Хороший человек. Просто хороший, без лишних слов.

Она взяла ноутбук, открыла группу. Написала пост – про то как ухаживать за растениями зимой, когда мало света и воздух сухой от батарей. Написала подробно, с фотографиями, с тем вниманием которое у неё всегда было именно здесь.

Пока писала – думала о завтрашнем дне. Светлана Юрьевна просила прийти в пятницу – пересмотреть список вопросов к которым нужно готовиться. Потом – ещё один опрос, Громов предупредил. Через неделю или две.

Через неделю или две она снова увидит его.

Марина опубликовала пост. Закрыла ноутбук.

– Ладно, – сказала она снова – тихо, ни к кому конкретно. Или к антуриуму. Или к себе. – Посмотрим.

Вечером пришло сообщение от незнакомого номера.

Она открыла осторожно – и увидела что это не тот незнакомый номер которого она подсознательно ждала и которого ждать не следовало. Это была Галя – подруга, точнее бывшая подруга, из тех что появлялись парами с мужьями на совместных ужинах и которых Марина после развода ещё не успела рассортировать в остались и нет.

Марин, я слышала. Как ты? Можем встретиться?

Марина смотрела на сообщение.

Слышала – значит Игорь рассказал, или рассказала жена кого-то из его окружения, или просто информация поползла по той сети в которой они все жили последние пятнадцать лет. Сеть, которая была Игорева. В которой она была жена Игоря а не просто Марина.

Она написала: Спасибо, Галь. Всё нормально. Пока не готова встречаться, но напишу когда буду.

Отправила. Подумала секунду. Добавила: Правда нормально. Не переживай.

Галя прислала сердечко.

Марина смотрела на это сердечко и думала: вот так выглядит сочувствие людей которые не знают что сказать. Сердечко – это не плохо. Это честно. Это я здесь, но у меня нет слов. Она понимала это.

Просто раньше бы она написала что-то длинное в ответ. Успокоила бы. Объяснила. Сделала бы так чтобы Гале было удобнее.

Сейчас – не стала.

Убрала телефон. Пошла к стеллажу. Постояла у антуриума.

За окном ноябрь укладывался спать – рано, серо, без лишних слов. Фитолампы гудели ровно. В квартире было тепло.

Марина стояла в этой тишине и думала что она учится чему-то. Медленно, не всегда понимая чему именно. Но учится.

Этого пока было достаточно.

Глава 7

Глава 7

В четверг утром Светлана Юрьевна позвонила с коротким заданием – подписать уточнения к показаниям, приехать в комитет, ничего сложного. Сотрудник встретит, проводит, вернёшься домой к обеду.

Марина приехала, подписала, вернулась.

Вот и всё. На это ушло меньше двух часов, и пока она ехала в метро обратно – стоя, держась за поручень, глядя на своё отражение в тёмном стекле – она думала не о бумагах. Думала о том что снова была в том здании. В том коридоре с линолеумом и гудящими лампами. И что где-то там за одной из дверей с табличкой – его кабинет.

Она сказала себе что это глупо.

Доехала до своей станции, вышла, пошла домой.

Дома первым делом – к стеллажу.

Обошла горшки, потрогала землю, поправила лампу которая немного съехала. Добралась до сциндапсуса – он стоял на том же месте где она его переставила несколько дней назад, ближе к окну. Листья уже не казались вялыми. Стояли прямее.

Марина смотрела на него и думала: вот видишь. Иногда просто нужно поставить туда где светлее.

Она и сама не могла сказать – про растение это или про что-то другое.

Поставила чайник. Пока ждала – открыла ноутбук, посмотрела на группу. Несколько новых вопросов, пара комментариев к старым постам. Ничего срочного. Она отвечала неспешно, с удовольствием – это была та часть дня которую она всегда любила. Тихая, понятная, её собственная.

Потом открыла новую запись.

Долго смотрела на пустое поле.

Она не знала что хочет написать. Точнее – знала, но не была уверена что надо. Это было личным. Слишком личным для страницы про растения где люди ждут советов про полив и пересадку.

И всё равно начала писать.

Знаете что странно. Я занимаюсь растениями двенадцать лет. Знаю что каждому нужно – сколько света, какая земля, когда пересаживать, чего боится. Умею читать их состояние по листьям, по тому как они держат стебель, по цвету корней когда вынимаешь из горшка.

Себя я так не умела читать. Долго. Очень долго просто не смотрела.

Она остановилась. Перечитала. Рука на тачпаде – стереть или нет.

Не стёрла. Дописала:

Сегодня переставила сциндапсус. Он стоял не там – хороший уход, правильный полив, но не то место. Переставила ближе к окну. Он уже другой. Иногда дело не в уходе. Иногда просто нужно поставить туда где светлее.

Опубликовала прежде чем успела передумать.

Закрыла ноутбук.

Потом долго сидела на кухне с остывшим чаем.

За окном ноябрь делал то что умел лучше всего – темнел раньше чем успеваешь привыкнуть, давил низким небом, убирал цвет из всего до чего дотягивался. Марина смотрела на улицу и думала о маме.

Мама приедет в пятницу. Завтра.

Она не виделась с ней – посчитала – почти три месяца. С лета, с того дня рождения когда они все сидели на маминой кухне и Игорь был любезным и правильным и Марина смотрела на него через стол и думала что у неё хорошая жизнь.

Три месяца назад.

Она открыла телефон. Написала маме: Привезёшь своих пирожков? Я не ела нормально уже сто лет.

Мама ответила через минуту: Конечно. С чем хочешь?

С чем угодно.

Привезу с капустой и с яблоками. И варенье есть, смородиновое, ты любила.

Марина смотрела на эти сообщения. Пирожки с капустой. Смородиновое варенье. Такие маленькие конкретные вещи – и что-то сжалось в горле.

Хорошо, – написала она. – Жду.

Мама приехала в двенадцать.

Марина открыла дверь – и первое что увидела это контейнер с пирожками который мама держала двумя руками, и саму маму за ним – невысокую, в бордовом пальто которое Марина помнила уже лет семь, с сумкой через плечо и тем выражением лица с которым она всегда приходила когда беспокоилась но не хотела показывать.

– Марина, – сказала мама. Просто имя. Без как ты и без ну как.

– Привет, мам.

Мама вошла, поставила контейнер на кухне, сняла пальто. Огляделась – не критически, просто осмотрелась как человек который первый раз в квартире дочери. Потом посмотрела на стеллаж в комнате – на все эти ярусы, на фитолампы, на сто сорок горшков.

– Господи, – сказала она. Тихо, почти с уважением.

– Я предупреждала что их много.

– Ты говорила. – Мама подошла ближе, встала у стеллажа. – Они все живые?

– Все.

– И ты за всеми ухаживаешь сама.

– Сама.

Мама стояла и смотрела – долго, как человек который переосмысляет что-то. Потом повернулась к Марине:

– Я не знала что ты так серьёзно.

– Ты знала. Я рассказывала.

– Рассказывала. – Пауза. – Но видеть это другое.

Марина смотрела на маму которая смотрела на её стеллаж – и думала что да, другое. Рассказывать и видеть – разные вещи. Она рассказывала про растения годами – на семейных обедах, в телефонных разговорах – и всегда чувствовала что это принимается как хобби. Как что-то милое и некрупное. А здесь, вживую, это было несколько иначе.

Это было её.

Они сели на кухне – пирожки, чай, смородиновое варенье в маленькой банке которую мама вытащила из сумки завёрнутой в полотенце.

Мама разливала чай и молчала. Марина знала это молчание – оно означало что мама думает как начать. Она умела ждать, не торопить, но мысль в ней всегда шла своим ходом и рано или поздно выходила наружу.

– Расскажи мне, – сказала мама наконец. Просто. – Не то что хорошо звучит. Как есть.

Марина взяла пирожок. Тёплый ещё – мама привезла в термосумке.

– С чего начать?

– С начала.

И Марина рассказала.

Не так как рассказывала Светлане Юрьевне – коротко, по существу, факты и даты. По-другому. Про то утро когда нашла переписку – как читала стоя посреди кухни в Игоревой квартире, в той которая никогда не была её хотя она прожила там тринадцать лет. Про то как он объяснялся – спокойно, вежливо, как будто это был рабочий разговор. Про то как она слушала и понимала что он говорит правду – и что это хуже лжи, потому что ложь можно ненавидеть, а правду нужно просто принять.

Мама слушала. Не перебивала. Только один раз – когда Марина сказала про ЭКО, про то что Игорь всё это время знал и молчал – мама поставила кружку на стол. Тихо, аккуратно. И больше не взяла.

– Он знал, – повторила мама. Не вопрос.

– Знал.

Молчание. За окном прошла машина. Капля дождя – первая – ударила в стекло.

– Марина, – сказала мама. Голос был ровным, но что-то под ним было другим. – Ты плакала?

– Да.

– Когда?

Марина подумала.

– Поздно. Уже после того как всё стало понятно. Не сразу.

Мама кивнула – медленно, как будто что-то подтверждая для себя.

– Я так и думала, – сказала она. – Ты всегда так. Сначала держишься, потом отпускаешь когда уже безопасно.

– Это плохо?

– Нет. – Мама посмотрела на неё. – Это ты.

Они помолчали. Дождь начинался по-настоящему – тихий, ноябрьский, настойчивый.

– Мам, – сказала Марина. – Ты не спросишь почему я не говорила?

– Зачем спрашивать. – Мама взяла наконец кружку. Обхватила её ладонями как человек которому нужно что-то держать. – Я знаю почему. Ты боялась что я скажу я же говорила.

Марина смотрела на маму.

– А ты говорила?

Долгая пауза.

– Я чувствовала, – сказала мама наконец. – Не говорила. Чувствовала что ты там... меньше, что ли. Чем должна быть. – Она смотрела на свою кружку. – Но это же твоя жизнь. Я не могла.

Меньше чем должна быть.

Марина сидела с этими словами. Не больно. Точно.

– Я сама не чувствовала, – сказала она тихо.

– Знаю, – сказала мама. – Поэтому и молчала. Ты бы не услышала.

Они просидели до четырёх.

Говорили – много, по-настоящему, так как не говорили уже несколько лет. Мама рассказывала про свои герани которых развелось так много что она начала раздавать соседям. Про Нину Васильевну с третьего этажа которая наконец купила слуховой аппарат и теперь слышит телевизор на нормальной громкости. Про то как сломался кран в кухне и пришёл мастер который оказался студентом-заочником с философского и они проговорили пока он чинил.

Марина слушала и думала: вот это – нормальная жизнь. Герани и соседки и студенты с философского. Простые вещи которые складываются в дни которые складываются в годы.

Она давно не слушала про это. Давно не спрашивала.

Когда мама собиралась уходить – надевала своё бордовое пальто в прихожей, заматывала шарф – она вдруг остановилась. Посмотрела на Марину.

– Покажи мне вот этот, – сказала она и кивнула на антуриум который был виден из коридора.

Марина принесла – осторожно, в обеих руках. Мама взяла горшок, поднесла поближе, долго смотрела.

– Не цветёт?

– Два года.

– Живой?

– Очень.

– Ну, – сказала мама. Она гладила лист – неловко, как человек непривычный к растениям, но бережно. – Значит ждёт чего-то. Так бывает.

– Ты не первый человек который это говорит.

Мама подняла взгляд.

– Кто ещё говорил?

Марина взяла горшок обратно. Поставила на полку.

– Один человек. Неважно.

Мама смотрела на неё секунду – тем взглядом который означал что она всё поняла и не будет спрашивать. Никогда не спрашивала лишнего, это было одним из маминых талантов.

– Ладно, – сказала мама. – Я поеду.

В дверях она обернулась.

– Марина. – Голос другой – тот который бывал только в очень серьёзных вещах. – Ты хорошо делаешь что держишься. Но иногда можно и не держаться. Я здесь.

Марина смотрела на маму. На бордовое пальто, на шарф завязанный чуть криво, на усталые добрые глаза.

– Я знаю, мам.

– Хорошо что знаешь.

После маминого ухода квартира была другой.

Не пустой – наоборот. Как будто что-то в ней осталось. Тепло, запах пирожков, банка смородинового варенья на столе.

Марина убрала со стола, помыла кружки. Постояла у окна – дождь не прекращался, уже совсем стемнело хотя было только полпятого.

Открыла телефон.

В группе было тридцать два новых уведомления. Она смотрела на эту цифру – тридцать два, за один день, это было много. Открыла.

Люди писали не про сциндапсус. Писали про себя – незнакомые голоса, разные истории, одно и то же по существу. Про то как годами делали всё правильно и всё равно что-то не так. Про то как переезжали, меняли работу, уходили из отношений – и думали почему не раньше. Одна женщина написала длинно, подробно, про свои двадцать лет в браке с человеком который никогда не делал ничего плохого – просто рядом с которым она постепенно становилась меньше.

Меньше чем должна быть.

Марина перечитала это и подумала о маме. О том что мама сказала это своими словами – меньше, что ли. Чем должна быть. И эта женщина написала то же самое. Незнакомая, из другого города, другая жизнь. То же самое.

Значит это не она одна.

Она отвечала каждому – долго, не торопясь, вдумчиво. Это было не про растения и она это знала. Это было про что-то другое что через растения нашло слова.

Когда закончила – посмотрела на счётчик подписчиков.

Двести сорок один.

Утром было сто восемьдесят три.

Поздно вечером, уже почти в полночь, она снова открыла ноутбук.

Написала новый пост. Короткий:

Спасибо за сегодня. Я не ожидала. Я писала про сциндапсус – а получилось про что-то совсем другое. Хорошо что получилось.

Закрыла ноутбук.

Легла. Слушала дождь.

Думала о маме которая держала кружку двумя руками и говорила меньше чем должна быть. О двухстах сорока одном человеке которые остались. О том как мама гладила лист антуриума – неловко и бережно.

О том что сказала один человек – и мама не спросила.

Потому что поняла. Мама всегда понимала раньше чем Марина успевала сказать.

Марина закрыла глаза.

Засыпала медленно, через сопротивление – как всегда в последнее время. Но засыпала.