Текст книги "Не та жена. Новые ростки после измены (СИ)"

Автор книги: Аглая Северская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Глава 15

Глава 15

– Марина Андреевна.

Голос у Светланы Юрьевны был другим.

Не тревожным – Марина бы сказала: сжатым. Как бывает у человека, который держит что-то под контролем, но с усилием, и это усилие слышно, несмотря на выправку.

– Да, – сказала Марина. Она уже сидела – сама не заметила как. – Что случилось.

Не вопрос. Утверждение.

– Игорь, – Светлана Юрьевна. – Час назад. Следственный изолятор.

Марина сидела на кровати в темноте и слушала, как Тишина входила в комнату другого. Не громче, не тревожнее – просто другой. Как воздух изменил внешний вид.

– Почему сейчас, – сказала она наконец.

– Новые обстоятельства. Я не знаю всего подробностей утром, когда это будет с нашим посетителем. – Пауза. – Я звоню, потому что это меняет вашу ситуацию. Ваше имя в этом деле становится весомее.

– Весомее как.

– Следствие может захотеть поговорить с вами снова. Скорее всего – в ближайшие дни. – Голос ровный, профессиональный, но под ним Марина почувствовала что-то ещё. Не благоприятствует. Осторожность. – Вы должны быть готовы.

Марина смотрела в темноте комнаты. Фитолампы выключены, растения едва угадываются силуэты. За окном – фонарь, снег, обычная московская ночь, которая ничего не знает.

– Светлана Юрьевна, – сказала она тихо. – Он в порядке?

Пауза. Долгая. Такая долгая, что Марина чувствовала ее физически.

– Физически – да, – сказал адвокат. – Это всё, что я знаю.

Они попрощались. Марина убрала телефон.

Она не легла.

Просто сидела на краю кровати – спина прямая, руки на коленях, как человек, который ждёт чего-то ещё не значимого. За окнами продолжался снег. Мелкий, настойчивый, равнодушный.

Он в порядке.

Она прокрутила это внутри – медленно, честно, не торопясь с выводами. Почему она спросила. Зачем ей это. Они расстались, он обманывал ее годами, она сегодня сопровождала газеты, которые закрыли эти пятнадцать лет. И всё равно спросила.

Мама была права. Пятнадцать лет не выделяются.

Это не значило, что она его любила сейчас. Это не значило, что ей было ему жаль – по крайней мере, не в том смысле, в котором жалость требует действия. Это значило только то, что значило: он был частью ее жизни очень долго. Когда с человеком что-то происходит – даже с таким – что-то в тебе откликается. Это не слабость. Это просто человеческое.

Она показала себе это ощущение.

Посидела с этим несколько минут.

Потом встала.

Пошла на кухню – не потому, что хотела есть или пить, просто нужно было двигаться. Налила воду, встала у окна. Двор внизу был пустым, только фонарь, снег и одна припаркованная машина с заснеженной крышей.

Она думала о том, что сказала Светлана Юрьевна: ваше имя становится весомее.

Это означает, что эксперты будут смотреть на нее иначе. Не как на свидетеля, которого надо опросить и отпустить. Как на человека, который был рядом достаточно долго, чтобы знать. Или не знаю – но это тоже нужно найти.

Она не боялась этого. Ей было нечего скрывать – это она знала точно, в той части себя, где правда живёт отдельно от страха. Она не знала о схеме. Она подписала документы, которые не читала, потому что доверяла. Это ненормально. Это было глупостью – наивностью, слепотой, называя как хочешь – но не соучастием.

И всё равно – где-то в животе тянуло. То холодное фоновое, что жило там с самого начала, иногда почти исчезало и вот снова.

Марина поставила стакан. Посмотрела на свои руки – обычные руки, со следами земли под одной ногой, которую она не до конца отмыла сегодня. Руки человека, который занимается растениями. Не схемами. Растениями.

Она напомнила себе об этом намеренно.

В четыре утра она всё-таки легла.

Не потому, что хотелось спать – потому что понял, что сидит на кухне, и думал, и те же мысли по кругу не думали, это просто одни крутили колесо. Она легла, вытянулась, закрыла глаза.

В темноте было тихо.

Она думала о Громове – и поймала себя на этой мысли с каким-то странным спокойствием. Он уже знает. Конечно знает – он следователь, Игорь, это его работа, его дело, его ночь так же, как и её. Может быть прямо сейчас он сидит в каком-то кабинете с документами и кофе и думает о том, что дело сдвинулось.

Может быть мысли о ней.

Она не стала додумывать это дальше. Просто осталась, как есть – как о волшебном цветке в стакане воды, не требующем, чтобы он расцвёл время раньше.

Антуриум стоял в темноте в двух шагах.

Терпеливый, как всегда.

– Ждём, – сказала она ему тихо.

Закрыла глаза.

Утром позвонил Громов.

Не Светлана Юрьевна – он. В тридцать, пока Марина стояла у плиты с кружкой кофе, ещё не успела отпить восемь.

– Марина Андреевна. – Голос рабочий, собранный. Такое же, как всегда, только под ним что-то другое – тот же свет, что она слышала ночью у Светланы Юрьевны, только иначе окрашенная. – Вы знаете про Соколова.

– Светлана Юрьевна позвонила ночью.

– Я знаю. Извините, что разбудила – это было необходимо.

– Всё нормально.

Пауза. Короткая, рабочая.

– Нам нужно встретиться, – сказал он. – Сегодня. У вас есть время во второй половине дня?

– Есть.

– В три часа. – Пауза. – Можете приехать к нам в комитет, или я могу приехать к вам. Как вы себя чувствуете.

Марина удивилась этому вопросу. Раньше всегда – в комитете, протоколе, официально. Теперь он предложил выбор. Это было что-то новое.

– Ко мне, – сказала она. – Если можно.

– Можно, – сказал он. – Адрес у меня есть.

– Хорошо.

Небольшая пашаяуза – та самая, которую она уже умела узнавать.

– Как вы? – спросил он.

Марина смотрела в окно. Снег за ночь легко наконец – тонкий слой, едва белый, но легко. Первый настоящий снег в этом году.

– Не спала почти, – сказала она честно.

– Понятно. – Пауза. – До трёх постарайтесь отдохнуть.

– Постараюсь.

Он попрощался. Она убрала телефон.

Стояла с кружкой у окна и думала: он едет сюда. В три часа он будет здесь, в этой квартире, среди ее растений, ее вещей и ее жизни, которую она построила по одной черенке.

Это было странным – не плохо, не хорошо. Просто странным. Одна из этих странных вещей, которую я не знаю, как ознакомить, и просто живёшь с ними, пока они не станут привычными.

Она позвонила маме в десять.

Не потому что надо было – потому что хотелось. Просто слышу голос.

Мама ответила сразу.

– Марин? Что случилось?

– Почему сразу что-то случилось, – сказала Марина.

– Что ты звонишь в десять утра буднего дня, – сказала мама невозмутимо. – Говори.

Марина – про ночной звонок Светланы Юрьевны, про арест, про то, что Громов рассказал едет в три. Мама слушала молча. Марина слышала, как она ходит по кухне – маленькими шагами, привычным маршрутом вдоль окна с геранями.

– Мам, – сказала Марина, когда закончила. – Скажи что-нибудь.

– Я думаю, – сказала мама.

Марина ждала.

– Марина, – сказала наконец мама. – Вот этот следователь который едет. Это он спрашивал про антуриум?

Марина опешила.

– Что?

– Ты говорила – один человек сказал, что антуриум ждёт чего-то. Это он?

Долгая пауза.

– Да, – тихо сказала Марина.

Мама помолчала несколько секунд. Марина почти услышала, как она смотрит – осторожно, по-своему, тем способом, которым думают люди, прожившие достаточно.

– Убери со столом лишнее, – сказала наконец мама. – Поставь чайник. И не делай вид, что это просто рабочая встреча – ни перед ним, ни перед собой.

Марина стояла с телефоном и молчала.

– Мам, это рабочая встреча. У нас дело.

– Я знаю, что с вами дело, – спокойно сказала мама. – И всё равно убери со столом лишне.

На третьем этаже Марина обошла квартиру.

Убрала со стола лишнее – мама была права, там стояли три пустых стакана и стопка черенков ожидавших упаковки и чья-то банка с удобрениями. Прибрала, вытерла, поставила чайник на плиту.

Потом встала у стеллажа.

Обошла горшки – медленно, как всегда. Трогала листья. Задержалась в антуриуме. Смотрела на него долго – на темные плотные листья, на молчание, которое он держал уже два года.

Думала о том, что через полчаса здесь будет Громов. Что он будет сидеть в этой квартире и смотреть на эти растения, и они будут говорить о делах, о происшествиях, об Игоре, который теперь находится в следственном изоляторе.

А потом он уйдёт.

И она снова будет одна с растениями, тишиной и ноябрём за окном.

Это было правдой. Это нужно было помнить.

И всё равно – когда в дверь постучали ровно в три – она почувствовала, как что-то внутри сделало шаг согласия. Тихо, без разрешения, сам по себе.

Она открыла дверь.

Глава 16

Глава 16

Она не знала, ожидала чего.

Громов на пороге оказался таким же, как по телефону – ровным, без всякого внешнего, в тёмном пальто с каплями снега на плечах. Чуть выше, чем она помнила – хотя они встречались в кабинетах, за столами, там рост не читается так. Здесь, в дверях ее квартиры, считывался.

– Добрый день, – сказал он.

– Добрый, – сказала Марина. – Проходите.

Она отступила. Он вошёл – снял пальто сам, не ожидая, пока предложат, повесил на крючок. Аккуратно, как человек, который не хочет занимать чужое место больше, чем нужно. Разулся. Марина смотрела на эти жесты и думала, что он умеет входить в чужое пространство, чтобы она не чувствовала себя занятой.

– Сюда, – сказала она и пошла в комнату.

Он остановился у стеллажа.

Не сразу – сначала прошёл к столу, на защелке, огляделся. Но взгляд всё равно вернулся к стеллажу – Марина это увидела, не потому что следила, просто стеллаж занимал всю стену и не видеть его было нельзя.

Она наблюдала за тем, как он смотрит. Большинство людей при виде ее растений реагировали одинаково – вежливое удивление, иногда сколько же их , иногда как вы за всю ситуацию . Дежурные слова. Громов молчал и смотрел – медленно, без торопливости человека, слева направо, как он читает что-то на незнакомом языке и хочет понять, а не просто уйти глазами.

– Антуриум всё так же, – сказал он наконец.

Марина не сразу поняла, что он имеет в виду. Потом понял – он помнил. С того единственного разговора, с той случайной фразой про антуриум, который ждёт. Он помнил.

– Всё так же, – подтвердила она.

Оно возникло как короткое слово, как это что-то значило. Что именно – она не могла прочитать.

– Садитесь, – сказала она. – Я поставлю чайник.

На кухне она стояла у плиты и смотрела, как нагревается вода.

Громов сидел в комнате – она это чувствовала, не видела. Слышала, как он открыл магнит, тихий шорох бумаги. Рабочий человек. Приехал по делу.

Она напомнила себе об этом.

Мама сказала, что убери со столом больше, и не делай вид, что это просто рабочая встреча ни перед, ни перед собой. Лишнее она убрала. Со второй – сложнее.

Это была рабочая встреча. Это был следователь с папкой, который приехал, потому что его бывший муж был виноват, и это обстоятельство теперь важнее. Это был факт. И одновременно – это был человек, который спросил, как вы голосом, в котором была пауза более длинной нужной. Который помнил про антуриум.

Обе вещи были правдой. Это и была конструкция.

Чайник закипел. Марина сделала чай – два стакана, просто чай, без лишних мыслей – и вернулась в комнату.

Громов сидел за столом прямо, папка открыта, но он не смотрел в нее. Смотрел в окне – на декабрьском дворе, на снегу которого лежит слой покрытия на крыше машин. Когда она вошла – повернулась.

Марина поставила стаканы. Села напротив.

Несколько секунд они молчали. Не неловко – просто каждый раз давал время.

– Как вы после ночи? – спросил он.

– Спала плохо, – сказала она. – Но лучше, чем ожидалось.

Он появился. Взял стакан, обхватил ладонями – и Марина почувствовала что-то теплое и немного смешное одновременно. Этот жест. Снова этот жест.

– Марина Андреевна, – сказал он, – я хочу объяснить вам ситуацию. Не как в протоколе – по-человечески. Чтобы понять, где находится.

– Хорошо, – сказала она. Иала поймала себя на том что выпрямилась. Не от страха – от внимания. Он говорил по-человечески – и она хотела услышать.

– Арест Игоря – это не конец дела, это середина. Скорее всего, ближайшие недели будут активными. Следствие будет давить со всех сторон, его адвокаты будут искать, где можно ослабить позицию. – Пауза. – Одно из облаков – вы.

Марина исправила.

– Не потому, что вы в чем-то виноваты, – продолжал он. – А потому, что вы рядом были. Долго. И потому что ваше имя в документах. Это делает вас... удобным показателем давления.

– Для кого давление.

– Для нескольких сторон. – Он смотрел на нее прямо – не жёстко, но без смягчений. – Захаров – это одна сторона. Есть другие. Я не буду называть имена сейчас, не потому, что скрываю, а потому, что это усложнит картину бесполезно для вас.

Марина думала.

– Алексей Викторович, – медленно сказала она. – Вы приехали сюда, чтобы помочь мне. Или чтобы произошло что-то.

Небольшая пауза.

– Предупредить, – сказал он. – Пока.

Это пока она услышала. Отметила. Не сомневалась – просто услышала.

– Хорошо, – сказала она. – Что мне нужно знать.

Он говорил двадцать минут.

Не быстро – ровно, с паузами, иногда спрашивали понятно ли. Марина слушала и думала, что он умеет объяснять – не упрощая, но и не перегружая. Давал ровно столько, чтобы она видела картину, не давал ничего, что только путало бы.

Она проверяла, когда спрашивала – коротко, точно. Он записал не всё, только некоторые вещи. Ручка по бумаге – тот самый звук, который она запомнила с первой встречи.

В какой-то момент она поняла, что у него на руках.

Обычные руки. Ничего особенного. Просто – она смотрела, и это было неловко, и она перевела взгляд на окно.

За окном смеркалось – декабрь, в три часа уже сумерки, небо тяжёлое, лиловатое. Снег на крыше машин всё ещё лежал. Тихо.

– Последний, – сказал Громов. Закрыл рычаг. – Про сообщение Дениса Соколова. Мы установили номер. Это действительно его брат. – Пауза. – Игорь, по всей видимости, хотел услышать ваше мнение до ареста. Не успел.

– Теперь уже неважно, – сказала Марина.

– Наверное. – Он смотрел на нее. – Но если Денис снова выйдет на связь – всё равно не отвечайте.

– Я поняла.

Тишина. Он не выбирал переключатель, не вставлял, не делал жестов того человека, которые означают, что он собирается уходить. Просто сидел.

Марина сиделка тоже.

– Можно я спрошу кое-что? – сказала она.

– Да.

– Почему вы сюда приехали, – сказала она. – Ко мне домой. Вы могли вызвать меня. Или перезвоню.

Он смотрел на нее. Несколько секунд – тишина, не отводя взгляда.

– Мог, – сказал он.

Агенты.

Марина смотрела на него. Он смотрел на нее. За окном темнело.

В этой могиле – была вся пауза, которую она не умела читать и одновременно читала совершенно точно.

Она опустила взгляд на свой стакан. Чай давно остыл.

Он уходил в четыре началавёртого.

Оделся в прихожей – пальто, шарф. Марина стояла в дверях комнаты и смотрела. Думала, что выглядит глупо – стоит и смотрит, как человек одевается. Но не уходила

– Марина Андреевна, – сказал он, уже у двери. Повернулся. – Ты держишься очень хорошо. Я не говорю это как... – Неболь пашаяуза. – Я говорю это, потому что это правда.

Марина смотрела на него.

– Спасибо, – сказала она тихо.

Он появился. Открытая дверь.

– Алексей Викторович, – сказала она.

Он появился.

Она не знала, что хочет сказать. Что-то хотелось – и не знал этого. Это было странным – она всегда знала слова, умело формулировала, это было её. А сейчас слов не было. Только такое ощущение, что он сейчас уйдёт и квартира станет другой.

– Спасибо, что приехали, – сказала она наконец. – Сюда. Это... было правильно.

Он смотрел на нее секунду.

– Я знаю, – сказал он.

И ушёл.

Дверь закрылась.

Марина стояла в прихожей и слышала как лифт – негромкое гудение, щелчок, тишина. Потом полная тишина квартиры.

Она прошла в комнату. Встала у стеллажа.

Фитолампы гудели ровно. Мамина Геранька стояла у окна, все четыре цветка раскрытые, темно-красные в розовом свете. Антуриум – на своем месте, молчаливый.

Марина долго смотрела на него.

Мог , – сказал он. И больше ничего.

Одно слово. Она прокручивала его – медленно, осторожно, как прокручивают что-то хрупкое боясь сломать. Мог. Могу позвонить. Мог вызвать. Но приехал сюда.

Она не оставила себе додумывать дальше. Просто держала это – как держатель чего-то теплого в ладонях, если сожмешь крепче – исчезнет.

Потом взяла телефон. Написала маме: Всё нормально. Поговорим завтра.

Мама ответила через минуту: Хорошо. Спи.

Марина улыбнулась.

Выключила верхний свет. Осталась в розовом свете лампы, среди своих растений, в тишине декабрьского вечера.

За окном город жил своим ходом – огни, машины, чужие жизни. А здесь было тихо. Здесь было ее.

Она подумала: вот как это бывает. Не громко. Не как в кино – без музыки и дополнительного освещения. Просто человек сидит напротив и обхватывает кружку ладонями. Просто говорит одно слово. Просто уходишь – и ты стоишь в прихожей и слушаешь лифт.

Вот как это бывает.

Она не знала, что с этим делать.

Пока – просто стояла. И этого было достаточно.

Глава 17

Глава 17

Она открыла дверь – и увидела Олю.

Не Громова. Олю – в рыжем пальто, с двумя бумажными стаканами кофе, с тем выражением лица которое бывает у человека который собрался с духом.

– Ты не ответила на сообщение, – сказала Оля. – Я решила просто приехать.

Марина смотрела на неё несколько секунд. Потом отступила в сторону.

– Заходи.

Они сидели на кухне – Оля с ногами на стуле, как она всегда сидела ещё в институте, обхватив колени руками. Кофе из стаканов они так и не допили – он остывал на краю стола, про него забыли.

Оля смотрела на Марину.

Марина смотрела в окно.

За окном был поздний декабрьский вечер – тёмный, густой, с жёлтыми кругами фонарей. Снег шёл и таял. Всё как всегда.

– Ты будешь говорить или нет, – сказала Оля наконец.

– Я не знаю с чего начать.

– С начала.

Марина медленно повернулась к ней. Оля смотрела прямо – не давила, не торопила. Просто смотрела и ждала. У неё всегда было это – терпение которое не похоже на равнодушие, которое скорее похоже на то что человек готов услышать всё что бы ты ни сказал.

– Сегодня приезжал Громов, – сказала Марина.

– Следователь?

– Да.

Оля помолчала секунду.

– Сюда? К тебе домой?

– Сюда.

Ещё пауза. Марина видела как Оля это обрабатывает – не делает выводов вслух, просто складывает.

– И?

– И ничего, – сказала Марина. – Он приехал по делу. Рассказал про Игоря, про арест, про то что мне нужно быть осторожнее. Выпил чай. Ушёл.

– Ясно, – сказала Оля.

– Ничего тебе не ясно.

– Ясно что ты думаешь о нём, – сказала Оля спокойно. – Иначе бы ты не начала с него.

Марина открыла рот. Закрыла. Посмотрела на свои руки.

– Это сложно, Оль.

– Я понимаю.

– Нет, – сказала Марина тихо. – Ты не понимаешь насколько. Это не просто – нравится человек. Это неправильный момент, неправильное место, неправильные обстоятельства. Он ведёт дело в котором я свидетель. Моего бывшего мужа только что арестовали. У меня нет работы, нет определённости, нет вообще ничего кроме черенков и съёмной квартиры.

Оля слушала.

– И всё равно, – сказала Марина. – Всё равно он ушёл и я стояла в прихожей и слушала как едет лифт. – Она помолчала. – Это глупо.

– Это не глупо, – сказала Оля.

– Это несвоевременно.

– Это тоже не синоним глупого. – Оля взяла наконец свой стакан. Согрела ладони. – Марин, ты пять месяцев живёшь как в осаде. Ни с кем не сближалась, никому не доверяла, всё сама. А тут человек который – как ты рассказывала – смотрит на тебя и слышит что ты говоришь. Это не странно что что-то отозвалось.

Марина смотрела на неё.

– Я боюсь, – сказала она. Тихо, как будто это слово стоило усилий. – Не его боюсь. Себя. Что я снова – как с Игорем. Что я снова начну подстраиваться, уходить в сторону, становиться меньше.

Оля молчала несколько секунд.

– Марина, – сказала она. – Ты помнишь как ты с Игорем познакомилась?

– При чём здесь это.

– При том. Помнишь или нет?

– Помню, – сказала Марина. – На конференции. Он подошёл сам, говорил умно, я впечатлилась.

– Ты тогда вела кружок по растениям для детей в библиотеке, – сказала Оля. – Помнишь? Каждую субботу, три года. Ты бросила через полгода после того как начала встречаться с Игорем. Сказала что не хватает времени.

Марина смотрела на неё.

Она помнила кружок. Маленькая комната в библиотеке, дети с горшочками, как они тыкали пальцами в землю и смотрели на неё снизу вверх. Она помнила что любила это. И помнила что бросила – легко, почти не задумываясь, потому что Игорь по субботам хотел завтракать вместе и это казалось важнее.

– Я не думала об этом, – сказала она медленно.

– Я думала, – сказала Оля. – Я тогда ещё подумала – странно. Но ты казалась такой счастливой, я не стала говорить.

Они помолчали.

За окном снег шёл всё так же – тихо, настойчиво. Кто-то во дворе завёл машину, посветил фарами в темноту, уехал.

– Оль, – сказала Марина. – Почему ты мне сейчас это говоришь.

– Потому что ты сказала боюсь стать меньше, – ответила Оля. – И я хочу чтобы ты понимала – ты уже замечаешь это. Раньше не замечала. Это разница.

Марина сидела с этим.

Замечаешь – значит можешь остановить. Значит не слепо. Значит по-другому.

– Это не значит что нужно что-то делать, – добавила Оля. – Просто не мешай себе чувствовать. Ты слишком долго себе мешала.

Оля уехала в половине двенадцатого.

Они просидели три часа – говорили и молчали, снова говорили. Марина рассказала больше чем планировала – про кружок в библиотеке который вспомнился, про черенки, про то как мама следила за страницей молча. Оля слушала и иногда смеялась и иногда молчала. Это было хорошо – по-настоящему хорошо, тем живым простым способом который Марина успела забыть.

На пороге Оля обернулась.

– Марин, – сказала она. – Позвони маме. Сегодня. Не завтра.

– Поздно уже.

– Она не спит, ты знаешь.

Марина знала.

Они обнялись. Оля ушла.

Квартира после её ухода была другой – не пустой, а как будто немного больше себя. Как бывает когда хороший человек посидит в комнате и уйдёт – воздух ещё помнит.

Марина прошла к стеллажу.

Включила только фитолампы. Розоватый свет лёг на листья, на землю в горшках, на мамину герань у окна. Тихо. Ровно.

Она обошла горшки медленно – трогала листья, проверяла почву. Дошла до антуриума. Остановилась.

Смотрела на него долго – на тёмные плотные листья, на прямой стебель, на то как он стоит. Спокойно. Без усилия. Просто живёт.

Два года без цветка. Два года она смотрела на него и ждала. Поливала, ухаживала, переставляла к свету. Не торопила.

Она подумала: вот так оно и есть. Некоторые вещи нельзя поторопить. Можно только создать условия – и ждать. И не мешать.

Взяла телефон.

Написала маме: Не спишь?

Ответ пришёл через тридцать секунд: Читаю. Что случилось?

Ничего не случилось. Просто хотела написать.

Долгая пауза – дольше обычного. Потом:

Хорошо что написала. Я думала о тебе сегодня.

Марина смотрела на эти слова. Думала о тебе. Мама не объясняла о чём думала. Просто – думала. Этого было достаточно.

Мам, – написала она, – расскажи мне про папу. Когда-нибудь. Не сейчас, не срочно. Просто – я хочу знать.

Долгая пауза. Очень долгая.

Расскажу. Приезжай в воскресенье.

Марина легла в час ночи.

Лежала в темноте и думала – не тревожно, а как думают когда внутри что-то улеглось и можно наконец смотреть на это ровно.

Думала о том что Оля сказала про кружок в библиотеке. Про детей с горшочками. Про субботы которые она отдала завтракам вдвоём и не заметила как отдала.

Думала о маме которая скажет про папу. В воскресенье. Марина не знала что услышит – и это не пугало. Это было как открывать дверь в комнату которая была закрыта давно. Не знаешь что там – но знаешь что пора открыть.

Думала о Громове.

Не долго. Просто позволила себе подумать – без запрета, без одёргивания. Просто: он был здесь сегодня. Он обхватывал кружку ладонями. Он сказал мог – и ушёл не объясняя.

Она улыбнулась в темноте – тихо, для себя.

Потом подумала о том что сказала Оля: ты уже замечаешь. И это правда. Замечает. Чувствует. Не прячет.

Это другой человек чем та которая жила в Игоревой квартире тринадцать лет.

Та не замечала.

Эта – замечает.

Глаза закрылись сами.

Засыпала легко – впервые за несколько дней, без сопротивления, как человек который наконец положил что-то тяжёлое и руки свободны.

Утром – в восемь, пока ещё было темно за окном – телефон завибрировал.

Не сообщение. Звонок.

Она взяла сразу – рефлекс, ещё не проснулась как следует.

– Марина Андреевна.

Громов. Голос другой – не рабочий, не ровный. Что-то в нём было сжатым, как вчера у Светланы Юрьевны, только острее.

– Да, – сказала она. Села.

– Вы должны приехать в комитет. Сейчас.

Пауза.

– Что случилось?

Молчание – одну секунду, две. Она считала.

– Игорь дал показания, – сказал он наконец. – Он назвал ваше имя.