Текст книги "Поклажа для Инера"

Автор книги: Агагельды Алланазаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

– Мне отец поручил и доверил тебя. И теперь тебе придется подчиняться мне. Будешь следовать за мной повсюду, куда бы я ни пошел.

С сознанием своей правоты я еще раз повторил эти слова. Тогда Гульнара уже больше не возражала, молча уложила свои вещи и пошла за мной.

За исключением редко проезжающих машин, на городских улицах было совершенно пустынно. Иногда можно увидеть бродячую собаку. Зато за высоченными заборами псы лаяли свирепо и громко, что называется, от души.

Чтобы отвлечься и позабыть о происшедшем, я принялся тихонько напевать первую же вспомнившуюся мне песню об Ащхабаде:

Зеница ока моих черных глаз,

Накинул на плечи золото холмов,

Ашхабад, радость души моей,

Отрада края моего родного!

Прошагав почти час, мы достигли холмов на южной окраине города. С пологих холмов сеяло довольно свежим ветерком. На них привольно и тихо. За телевизионной вышкой разноцветными-зелеными и красными огнями переливался лежащий внизу город.

Поскольку мне самому сделалось холодно, я открыл свой чемодан и, достав из него несколько слежавшийся пиджак, набросил его на плечи Гульнаре.

– Не надо, не холодно ведь.

– Здесь ветренно, пусть побудет на плечах!

Гульнара согласилась со мной. Я вновь пропустил в памяти то, что произошло два-три часа назад, и опять, уже в который раз, взвесил все обстоятельства, в которых мы сейчас находились.

Когда мы присели и я невольно залюбовался сверкавшим в ночном небе месяцем, то внезапно поймал на себе взгляд Гульнары, украдкой разглядывавшей меня. Стараясь не выдать себя, я сделал вид, что этого не заметил.

Продолжил разглядывание месяца и неба, на котором с приближением утра становилось все меньше звезд. Когда же я встал с места и принялся прогуливаться, то увидел какую-то приближающуюся ко мне быстро тень. К этому времени уже стало светать и вокруг все делалось все более различимым. Когда увидел, из какого дома вышел человек, приближающийся ко мне, невольно подумал, что это, наверное, охраник при телевышке. Порой с той стороны доносился лай собак. Так что кем бы он ни являлся, но сторожем приближающийся ко мне человек был непременно.

Поравнявшись со мной, он, не останавливаясь, спросил:

– Поссорились что ли? Я только улыбнулся. – Не относись всерьез, девчоночье кокетство это! – Не понимая ничего, я только пожал плечами.

Откуда мне пришла в голову эта мысль, я не давал себе отчета, но назавтра, после проведенной на лоне природы ночи, я, таща за собой Гульнару, явился опять на милость канцеляриста в очках.

– Ну, сварщик, почему ты пришел теперь? Или опять решил получить документы обратно? Так обычно ведут себя соскучившиеся по родному дому ребята! – вот так он дал понять, что узнал и помнит нас.

– Нет, не нужно документов. Помогите нам с местом в общежитии.

– В общежитии?

– Да, нам нужно место в общежитии.

– О-го-го, у меня, думаете, есть в распоряжении лишние места? Поищите по гостиницам.

– Там ответ один.

– Мест нет?

– Точно так.

– Тогда считай, что тебе пришлось выслушать его еще раз, сварщик. Я тоже ничем не могу вам помочь.

Некоторое время мы все трое постояли в позах игроков проигравшей команды. Посмотрев на выражение наших лиц, очкастый, видимо, пожалел нас. Он принялся названивать куда-то по телефону. Разъяснил невидимому собеседнику, что мы собираемся поступить в училище и, прибыв издалека, не имея здесь знакомых, уже три-четыре дня слоняемся по городу и ночуем, где попало. То и дело он приговаривал:

– Уж вы там постарайтесь, пожалуйста? Им и голову преклонить не у кого. – Видно по всему, он старался нам помочь.

Переговорив же и положив трубку на рычаг, он посмотрел на меня сквозь толстые стекла своих очков и улыбнулся:

– Ну, и повезло же тебе, сварщик лихой! Директор-то дал согласие.

– На что согласие?

– Возьми свою спутницу, и как только выйдете отсюда и свернете увидите трехэтажное здание. Там при входе вас встретит женщина. Подойдите к ней и скажите, что вы – те самые, о которых звонил директор. А он успеет позвонить до того, как вы подойдете.

Исполнилось самое заветное желание наше с Гульнарой. Приютившая нас старенькая женщина разместила нас в разных комнатах и словно малых детишек подробно наставляла быть умными, содержать помещение в чистоте.

Бродяжничество вконец измотало, я еле-еле волочил ноги. Ночь я проспал, не шелохнувшись. Когда назавтра Гульнара пришла и разбудила меня, солнце, в эти дни наполнявшее город своим горячим жаром, уже стояло высоко в небе.

Видно, снаружи не было ни ветерка, видневшиеся в окна деревья стояли неподвижно, словно вырубленные из сизого камня. И если не считать голоса кому-то что-то громко втолковывающей вчерашней старушки, то вокруг стояла глубокая тишина.

Вечерами же в этих пустых комнатах была томительная скука.

Взглянув на лицо Гульнары, я понял, что она хорошо отдохнула. Лицо ее, по сравнению со вчерашним днем, прояснилось, глаза были ясные и лучились.

– Как у вас в селе называют человека, который спит по 10-15 часов? – спросила Гульнара, подражая мне самому.

– Во-первых, наша договоренность говорить друг другу “ты»находится в силе. Во-вторых, в нашем селе таких парней, как я, расталкивают своими нежными ручками их молодые жены и поглаживая по волосам, приговаривают: “Пора и тебе вставать!». А старухи на своих стариков ворчат: “Да вставай же, нелегкая тебя возьми! Не валяйся, когда все уже встали. Вон вода твоя, подогретая для омовения».

Очень мне хотелось так сказать. Но, подумав, что могу ненароком смутить Гульнару своим ответом, сказал другое:

– Да. Разве ты не хочешь чего-нибудь поесть?

– Да сколько угодно. Иду!

Увидев в миске жареную колбасу, я понял, что Гульнара наладила контакт с нашей хозяйкой. Мы поели и вышли прогуляться в город. День делался всё жарче. Люди, скопившись у киосков с газированной водой на протяжении всего нашего пути, пили воду. По широким улицам с урчанием мимо нас проносились троллейбусы с душными салонами. То там, то здесь можно было увидеть легковые автомобили, притулившиеся в тени даже небольших деревьев. В магазинах стояла невыразимая духота. Мы в них едва лишь заглядывали. Гульнара было приглядела костюмчик для младшего брата, но видно, по той же самой причине, сославшись, что, возможно, в другом магазине есть еще получше, отложила покупку на другой раз.

У мокрой от пота продавщицы на краю тротуара мы взяли два стаканчика мороженого и отошли в тень деревьев, чтобы перевести дух.

– Ой, какая жара, спасения прямо нет! – призналась Гульнара после того, как мы посидели некоторое время.

– Так нам, туркменам, досталось при распределении.

– И это так в тени. Так каково же сейчас тем, кто трудится в поле? Мне сейчас кажется, что в Ашхабаде даже жарче, чем в селе.

– Не знаю, как в вашем селе, а в нашем селе уже давно решена проблема избавления от жары, – опять принялся шутить я.

– Ну, и как она решена?

– Забираешься в арык и сидишь, высунув из воды только голову. Пищу приготавливают по прохладе и ставят наготове на берегу, а потом, по мере надобности, протягивают из воды руку и едят себе. Сплошное удовольствие.

– Тогда и наши переймут опыт вашего села.

– Лучше перебирайтесь к нам сами, и все!

Гульнара посмотрела на меня, будто говоря: “Вот куда подвел!», – однако не стала ни возражать, ни соглашаться. Я же не стал извиняться и брать свои слова обратно. Возможно, что я рано или поздно должен буду так сказать Гульнаре. Так пусть я немного опередил события. Когда мы побывали в музее изобразительных искусств и вышли из него, то Гульнара пошла немного впереди меня, кажется, она на что-то обиделась. Но виду не показывает. Гуляет и разглядывает все вокруг.

– Хорошая девушка, – думал я, идя за ней следом. – Не задается и не фамильярничает, года через три-четыре станет прелестной невестой. – Я по-своему представил себе, как она тогда будет выглядеть.

Тут, не знаю отчего, но захотелось мне рассказать Гульнаре легенду о возникновении Ашхабада. Как давным-давно в каком-то дальнем селении жили влюбленные, как им пришлось бежать для того, чтобы соединить свои судьбы. Как они воздвигли в этих местах лачужку, от которой со временем взял свое начало столичный город Ашхабад. Я, может быть, и исполнил бы это свое намерение, но меня остановила мысль, что Гульнара, возможно, давно уже эту легенду слышала. Когда же мы уже вернулись обратно, Гульнара, повернувшись назад, спросила меня:

– Эсен, а примерно в каком месте от Сапар-егенов вы живете? – Только сейчас я понял, что и Гульнара все это время думала обо мне.

Сегодня к нам неожиданно нагрянула в гости тетенька вахтерша. Мы с Гульнарой отложили книги, по которым занимались, и оба очень обрадовались новому обществу. Что ни говори, а приятно, когда тобой интересуются и специально являются, запросто, по-свойски. Признаться по-честному, первое впечатление от этой женщины у меня было не очень приятным. Оказалось, что я заблуждался, она оказалась общительным, приветливым человеком, общение с которым было приятным.

Быстренько взял зеленый эмалированный чайник, протянутый мне Гульнарой, и побежал ставить чай. Гульнара привела в порядок стол, убрав наваленные на нем книги и конспекты. Втроем мы сели пить чай.

Вахтерша рассказала нам, что директор училища, куда мы собираемся поступать, очень хороший человек, фронтовик, и что в тот день он и в самом деле лично звонил, чтобы нас разместили здесь.

– А скоро съедутся и остальные ребятки. Вот тогда жизнь начнется, не заметишь, как день пролетает. – Из этих слов старой вахтерши я понял, что она помнит о находящихся на каникулах учениках и скучает по ним. За разговором время летело быстро. Лишь к вечеру, перед сном, мы расстались. Вернувшись в свою комнату, я остался наедине с тишиной. Возможно, оттого, что вчера я слишком много думал о будущем мосте, который собирался строить, но отчего-то ночью мне этот мост приснился. Похожий на сказочную птицу Сумруг он точно своими широко разведенными огромными крыльями соединял два мира.

А то вдруг он начинал принимать обличье моста через Волгу, что возле города Саратова. Этот мост я видел тогда, когда ездил с отцом в Москву. Мост же, который снился мне сейчас, отличался тем, что он недостроен. На каркасе моста щетинящимися лесами сверкали звездочки электросварки. Эти звездочки белыми искрами сыпались на поверхность многоводной реки.

Когда же проснулся, то понял, что нахожусь не на мосту, а в комнате, на третьем этаже общежития.

Начало светать. Беспокойные воробьи суетились, а это верный признак скорого приближения утра. Один из воробьев был перепачкан более остальных, видно, побывал в какой-нибудь трубе. Издалека он был похож на оживший темный камешек, скачущий вприпрыжку и чирикающий.

Я умылся, привел себя в порядок и принялся за продолжение чтения купленной книги.

Книга была о воинах сегодняшних. Один из ее героев был туркменский парень. События же происходили вдалеке от Туркменистана на берегах реки Неман. Хотя герой книги находился в далеких краях, однако его сердце оставалось на нашей родине, которую мы считаем такой знойной и суровой. Он тосковал по родному селу, расположенному между отлогих холмов, и скучал по чумазым младшим братьям и сестренкам. Девушки, с песнями проходившие мимо него, когда он стоял на посту, напоминали ему девушек родного села в цветастых шелковых платьях, возвращающихся вечером с поля. Когда солнце поднялось довольно высоко, я вслед за героем книги из далеких краев приехал в Каракумы свидеться с родиной. Читая момент, когда парень, пролетая на самолете, чувствует глубокое волнение, завидев из иллюминатора переливающиеся желто-коричнвые пески пустыни, я уверился в переживания героя. Однако, захотелось поспорить с автором.

Весь народ из-за этой несусветной жары старается летом убежать отсюда куда-нибудь на Кавказ или в Россию, а солдат влюблен без памяти даже в наш зной и радуется этой встрече, будто завидев родную мать.

Автор завершил рассказ о своем герое в то время, когда он находился в самолете. А если бы он вздумал еще немного проследить за своим героем, то, возможно, что тот, едва лишь самолет приземлится в Красноводске, подобно русскому путешественнику Афанасию Никитину, воскликнул бы: “О, моя родная земля!». И кинулся бы на белый песок, и поцеловал бы его.

Вернувшись из магазина, я увидел сидевшего возле Гульнары человека и не поверил своим глазам – ее отец, Таган ага. Увидев меня, он со словами: – “Вот он и пришел!» – протянул мне обе руки для рукопожатия.

– Все ли благополучно в селе, Таган ага?

– Все хорошо. Перед отъездом и отца твоего в конторе колхоза видел, зашел, оказывается, по какому-то делу. Поздоровались, поговорили. Он сказал, что и у брата твоего все в порядке.

– Что в такой путь далекий выбрались? Или дело какое в Ашхабаде возникло? – спросил я о причине внезапного приезда Таган ага сюда.

– Да ничего. В общем, все в порядке.

С этими словами Таган ага придвинул ко мне лежавшее перед Гульнарой прочитанное письмо и пояснил причину:

– Когда мы получили вот такое письмо, мать ее едва не свихнулась от беспокойства. Сколько ни пытался увещевать ее, объясняя, что с дочкой рядом находится парень из нашего села. Но встревожились мы все не на шутку. Вот я и решил приехать. Все, думаю, повидаю и, пользуясь поводом, заодно в Ашхабаде прогуляюсь.

Я взял придвинутое ко мне письмо и пробежал его глазами.

“Привет вам всем! Тагану и всей его семье желаем всякого благополучия. Все ли живы и здоровы, как там ваши детишки?

Таган джан, брат мой, уж ты меня прости, опозорились мы перед тобой, уж не знаю как. На днях приехала к нам дочь твоя Гульнара с каким-то парнем. Сначала все было хорошо, даже и пожили у нас хорошо дня два-три. Но вот однажды мой муж, ваш зать, явился домой пьяный и испортил все дело. Явившись глубокой ночью, принялся на меня рыкать. Проснулись и дети, и все, кто был вокруг. Ну, что ты на это скажешь? Это же не ребенок, чтобы влепить ему пару оплеух да и погнать спать. Как только отведает зелья поганого, так сразу уподобляется взбесившемуся верблюду и бушует, став неуправляемым.

В тот раз его угораздило начать: “Когда уберутся восвояси эти твои гости?!». Видно, это задело и Гульнару, и ее спутника, парня, с которым она приехала. Несмотря на то, что я настаивала: “Не уходите среди ночи!», этот парень был решителен и ушел, уведя за собой и вашу Гульнару. Назавтра, сколько бы мы их не ожидали, они с тех пор больше не появлялись. Они, наверное, уже вернулись к вам и обо всем подробно рассказали. Уж вы меня простите. Я даже уже не знаю, как вам буду в глаза смотреть. До свидания. Гозель»

После прочтения этого письма мне стало ясно, почему приехал Таган ага.

– Как вы нас разыскали? – спросил я у Таган ага, таким образом выяснив второй интересующий меня вопрос.

– Только что, стоило мне прийти туда, где принимаются документы, мне сказали, что ваши документы сданы. Там еще такой человек в очках сидит. Но почему-то пока тоже не прочёл это письмо, все никак не хотел говорить, что вы находитесь здесь. Со странностями, видать, он.

В тот же день к вечеру Таган ага, успокоившись, что повидал нас, засобирался в обратный путь. И, несмотря на его отнекивания и слова, что он и сам уедет, мы с Гульнарой все же пришли на вокзал проводить его и пробыли там до отправления поезда. На прощанье Таган ага сказал нам:

– Помогайте друг другу, будьте во всем единодушны. Поезд уехал, мы вернулись в общежитие.

В этом году приход осени стал для меня необычным. И для Гульнары, и для меня началась новая, незнакомая жизнь вдали от родного села. Мы влились в ряды мальчишек и девчонок, приехавших постигать тайны профессии.

Перевод Т.Курдицкой. 1985 г.

ЖЕНСКОЕ СЧАСТЬЕ

Каждый раз, когда мужа подолгу не было дома, Айбелек старалась занять себя домашней работой. Вот и сегодня, уложив детей спать, она пошла в соседнюю комнату и принялась гладить белье, приводить в порядок одежду школьников, платье малышей. Каждая вещь рассказывала ей о характере и привычках её маленького хозяина.

Перегладив вещи детей, она вспомнила о выстиранных брюках мужа, лежащих в шкафу. “По приезду понадобятся на работу», – подумала она и вновь включила утюг.

Айбелек получала удовольствие от того, что служила мужу и детям. Домашние дела были для нее не в тягость. Даже когда муж бывал дома и предлагал: “Давай поможем!?», – она все равно все делала сама, кроме тех случаев, когда работы было сверх головы.

Закончив глажку, Айбелек прилегла возле четырехлетнего сынишки. Глядя на хорошенького спящего ребянка, вдыхая сладкий запах его тельца, она не удержалась и поцеловала его в щеку. Ребенок зашевелился, недовольно потер место поцелуя.

Айбелек никак не могла уснуть. Каждый раз накануне приезда Акмурада она несколько дней не могла толком выспаться. Муж должен был вернуться сегодня ночью или завтра. Чем больше сгущалась ночь, тем неуютнее становилось на душе. Она еще некоторое время лежала в задумчивости, вспоминала о счастливых днях, проведенных с Акмурадом, представила его перед собой. Мысленно она увидела его выходящим из самолета с перекинутым через руку плащом и с дипломатом, проследила весь его путь из аэропорта до дверей дома…

– Ох, не тороплюсь ли я? – застеснялась она своих мыслей, – будто молодая… Хорошо, что сердце запрятано так глубоко и никто его не видит, иначе такие, как я, просто опозорились бы…

Когда она была еще девченкой, то часто замечала, как соседские гелнедже, приготовив ужин и заварив чай, брали на руки своих малышей и выходили на дорогу, приговаривая: “А вон папа наш идет! Где там наш папа?», всматривались в появляющиеся вдалеке силуэты. Тогда она удивлялась этому нетерпению, а теперь сама еле сдерживала тревогу сердца.

Ей послышался легкий стук в дверь и чьи-то шаги. Айбелек, затаив дыхание, прислушалась. Но ничего кроме учащенного стука своего сердца не услышала. И по окну никто не побарабанил, легкими ударами пальцев выбивая знакомый сигнал. Просто на улице начался ветер. Приподнявшись на локте, Айбелек увидела, как от ветра шевелятся ветки растущего под окном абрикоса и поняла, что никого, кроме ветра, во дворе нет.

Ждать и встречать для Айбелек не было новостью. Года не прошло как они поженились, а Акмурада забрали в армию. Долгих три года она жила со свекровью, свекром, деверями и золовками в ожидании мужа. В одном из своих писем, преодолевая стыдливость, она робко спросила: “Некоторые ребята приезжают в отпуск, а ты когда приедешь?». На это Акмурад ответил: “Я, Айбелек, не могу, как другие, нести службу наполовину и поэтому разъезжать не буду. Как начал службу, так уж до конца и отбуду. Некогда прохлаждаться».

Уже потом, после его возвращения, Айбелек узнала, что это письмо муж написал из госпиталя, куда попал со сломанной ногой после неудачного прыжка с парашютом.

Но и после демобилизации Акмурад в ауле не задержался. Он сказал: “Мои работы прошли конкурс…» – и уехал учиться дальше. Так Айбелек еще пять лет провела в разлуке с ним, обнимая подрастающих малышей. Акмурад возвратился домой подающим надежды художником, и она втайне очень гордилась им. Она никогда ни с кем не откровенничала. Ей казалось, если она раскроет сердце, кто-нибудь сглазит ее счастье, поэтому свои мысли она хранила при себе и радостью своей ни с кем не делилась.

Подумав, что если Акмурад все же приедет этой ночью, то, наверняка, захочет есть, она осторожно вытащила руку из-под головки сынишки, встала и пошла на кухню. Вскипятила чайник, заглянула в холодильник. Там на тарелке лежала копченая рыба. “Не убрать ли ее подальше?” – подумала она, – он же сразу за нее ухватится, потом весь будет пахнуть». Она хотела задвинуть тарелку подальше, но потом передумала: “Он так любит рыбу, все-таки долго не был дома, пусть стоит…».

Айбелек заварила чай, рядом поставила вверх донышком две яркие цветастые пиалы, решив составить Акмураду компанию. Посидев немного, прошла в его домашнюю мастерскую. Так все было так, как оставил муж перед отъездом. Акмурад не любил, когда в его мастерской наводили порядок, что-то трогали или переставляли с места на место. Это хорошо усвоили и Айбелек, и дети. Это было святое для нее место. Здесь он сидел наедине со своими мыслями, здесь он был откровенен с собой, и многие его мысли и поступки становились Айбелек понятнее, когда она смотрела на еще неоконченные работы мужа.

Хотя Айбелек много раз видела картины, над которыми он работал, тем не менее она вновь села на рабочий стул Акмурада и огляделась вокруг. Прямо напротив нее стояло большое неоконченное полотно – весело разговаривающие женщины. Каждая из них была ей хорошо знакома. А женщина в центре, обнимая мальчика, обхватившего ее за шею, была она сама. На этой картине она выглядела намного моложе, чем сейчас, и ее седеющие волосы были совершенно черными. “Наверное, он видит меня такой», – думала она и радовалась, что в глазах мужа по-прежнему остается молодой и красивой, как во время первых лет совместной жизни.

Женщины сидели в тени старого большого дерева. Этот тутовник Айбелек увидела на другое утро после свадьбы. Ветки дерева затеняли окно комнаты, где они остались наедине с Акмурадом.

– Его посадил брат моего отца, дядя Аганазар, перед самой войной. Он взял его у своего приятеля-командира пограничной заставы и вот так, на ладонях, принес его сюда, – сказал муж и показал Айбелек свои ладони. Тогда само собой стало ясно, что это особый тутовник, что в этом доме им дорожат как памятью о погибшем солдате.

Когда Айбелек снова легла в постель, было уже далеко за полночь. Малыш, посапывая, недовольно морщил лоб, словно ссорился с кем-то невидимым. Ей снова захотелось чмокнуть его, но зная, что он недовольно поежится, она лишь погладила его по головке и укрыла легким одеялом. Подумав сквозь дрему, что если не сегодня, то завтра, в крайнем случае послезавтра Акмурад обязательно появится, она успокоилась, все еще прислушиваясь к шорохам, и через некоторое время заснула.

Ночь давно наблюдала за Айбелек. В какую бы комнату та ни входила, ночь тихонько заглядывала в окно, подглядывая за женщиной, которая с нежностью рассматривала и поглаживала вещи детей и мужа, тревожилась в разлуке с любимым, с нетерпением ждала его. Ей это нравилось, так же, как всегда нравилось все доброе. Когда потухли все огни, ночь осталась возле дома, охраняя тайну сердца, доверенную только ей одной.

Перевод Ромэллы Мартиросовой

РАСПЛАТА

Когда я учился во втором или в третьем классе, младшая сестра моего отца Говхер заканчивала десятилетку и была уже совершеннолетней девушкой. Ежедневно, собираясь в школу, она прихорашивалась перед зеркалом с особой тщательностью. Надевала красивое платье с праздничной вышивкой и повязывала на голову яркий цветастый платок, привезенный отцом из Ашхабада.

Прикрепив на грудь брошь и старательно заплетя две косы, она становилась настоящей красавицей – глаз не оторвешь. Впоследствии я понял, что девушки так наряжаются для того, чтобы покрасоваться перед парнями и показать им, что уже готовы к замужеству.

Мы учились в одну смену, и я часто ходил в школу вместе с Говхер. Однажды нас догнал ее одноклассник Сахат, который ездил в нашу школу на велосипеде из соседнего села. Поравнявшись с нами, он притормозил и смущенно сказал:

– Говхер, ты вчера забыла в школе эту тетрадь. – Голос парня почему-то дрожал.

Говхер сначала покраснела, потом побледнела, оглянулась по сторонам и растерянно взяла протянутую тетрадку. Сахат же покатил на своем велосипеде в сторону школы. Теперь-то я знаю, что уже тогда между ними завязались особенные отношения. Но в то время я был еще совсем мальчишкой, ничего не понимал и не догадывался, что в тетради находится любовное послание, которое Сахат писал всю ночь. К тому же в те годы парни и девушки свои отношения до свадьбы держали в строгом секрете.

А вскоре после этого я увидел Говхер и Сахата стоящими рядышком в саду неподалеку от нашего дома. Тогда мне стало ясно, почему этот парень ездит в школу именно мимо нашего дома.

Мне почему-то не нравилось, что какой-то посторонний парень встречается с Говхер и о чем-то с ней секретничает. Видимо, это была детская ревность. Несмотря на юный возраст, я чувствовал себя униженным и оскорбленным.

Я решил отомстить Сахату. На следующий день, когда все разошлись по классам после первой перемены, я незаметно пробрался туда, где ребята обычно оставляли велосипеды, и спустил весь воздух из камер велосипеда Сахата.

После уроков я со злорадством наблюдал, как ненавистный соперник, пыхтя и задыхаясь, накачивает камеры.

Когда это повторилось в третий раз, проходя мимо Сахата, возившегося с насосом, я посмотрел в его сторону, он укоризненно улыбнулся, как бы говоря: “Ну и хулиган же ты!». Мне стало ясно, что он все понял, и я решил, что нужно мстить по-другому.

Пришло лето. Говхер, как все другие, работала на прополке хлопчатника. Каждый день, забравшись на своего ишака, я ездил на поле и собирал траву, которую Говхер оставляла на грядках – нужно было кормить корову.

В один из таких вояжей я заметил в укромном месте под мостом знакомый велосипед. Опять этот Сахат! Значит он где-то неподалеку встречается с Говхер! Моя утихшая ревность вновь вскипела в груди. Я слез с ишака, схватил велосипед и зашвырнул его в водоворот арыка. Веткой хвороста заметя следы “преступления», я со спокойной совестью отправился дальше.

Когда я подъехал к полю, где работала Говхер, мимо меня прошел Сахат, наряженный в белую рубашку, усиленно делая вид, что не замечает меня. Глядя ему вслед, я с удовольствием подумал: “Посмотрим, найдешь ли ты свой велосипед! Сейчас на нем катаются лягушки!». Мне стало весело, когда я представил, как он ищет его.

…Вскоре в наш дом зачастила пожилая женщина, постоянно намекавшая, что хочет стать нашей родственницей. А перед хлопкоуборочной мы выдали Говхер замуж. Ее нарядили в брачные одежды, посадили в машину, украшенную коврами и яркими тканями, и увезли. Как сейчас помню, как тухлое яйцо, запущенное моей рукой, разбилось о лоб одного человека, приехавшего за невестой, а камень, брошенный мною, попал в какую-то толстую женщину…

Как-то, когда я уже учился на третьем курсе университета, на одном из праздничных вечеров ко мне подошла незнакомая девушка и спросила:

– Вы не Мурад?

– Да, я Мурад.

– А вы меня не узнаете?

– Нет, – недоуменно развел я руками.

– А я вас сразу узнала. Мы с тетушкой Говхер часто бывали у вас дома. Я ее золовка.

Я вспомнил, что, когда Говхер после замужества приезжала домой, ее всегда сопровождала одна девушка. Это и была моя неожиданная собеседница.

С тех пор Дженнет (так звали девушку) стала усиленно внушать мне, что она является нашей родственницей. А вскоре сумела “убедить» меня в том, что она самая красивая и лучшая в мире.

Когда я подсказал ей, какие ключи подходят к сердцу моей матери, давно уже мечтавшей женить меня, Дженнет, прихватив свою соседку, направилась к нам домой.

Через две недели отец, собрав несколько женщин из числа родственниц, отправился свататься. По обычаю в этот же день обговаривался калым за девушку.

Когда прислали список вещей, я не удержался и заглянул в него. В одном из пунктов значился велосипед. Я не смог скрыть удивления.

– Мама, тогда надо было попросить их, чтобы внесли в список и настоящий танк.

– Сынок, когда составляли список, велосипед включил в него Сахат, ответила мать. – А когда мы спросили его, что это значит, сказал с улыбкой: “Если этот озорник спросит, скажите, что велосипед внес в список я. Он поймет…».

Мне оставалось лишь с улыбкой вспомнить, как я утопил в арыке велосипед Сахата.

Перевод Натальи Семеновой

СЧАСТЬЕ ЕВЫ

Увидев Сону среди девушек, собирающих хлопок, я вначале ее не узнал. Она заметно осунулась, побледнела, словно перенесла тяжелую болезнь. Мне даже показалось, что она стала выше ростом и стройнее. Но лицо ее при этом оставалось удивительно красивым, глаза излучали добро. Чувствовалось, что она пережила трудные времена и теперь бесконечно рада, что все осталось позади. И эта радость переполняла все ее существо, еще больше подчеркивая необычайную внешнюю красоту.

Несколько месяцев назад Сона родила перевенца, пройдя путем счастья Евы.

Когда Сона только стала невесткой в новом доме, она тоже немного похудела. Но и тогда, как и сейчас, оставалась красивой и счастливой.

И сегодняшнее ее счастье стало продолжением того счастья, которое она испытала, став молодой невесткой.

Внимательно вглядевшись в Сону, можно было заметить, что она любит своего мужа так же сильно и самоотверженно, как Ева – Адама. И эта любовь делает ее еще прекрасней.

Да-да, все женщины, которым выпало счастье Евы, такие красивые и замечательные!

Перевод Натальи Семеновой 1998 г.