Текст книги "Хлеб богословия"
Автор книги: Афанасий Евтич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
Согласно Библии, земля и космос сотворены точно так же и с той же целью, что и рай, и для рая. Библия повествует нам о том, что человек однажды, в начале истории, упустил этот первый шанс. Но то же Священное Писание говорит и свидетельствует, что этот шанс потерян для человека не совсем. Человек пал, но не погиб. Это – главное послание библейского завета, или союза Бога с Авраамом, и оно дано именно тогда, когда Авраам был призван из Халдеи прийти и поселиться в Ханаане, в «земле обетованной» – Палестине. Это – первоначальное обетование, данное Богом в начале истории, Поручителем которого является Он Сам; участвует в нем и человек, Авраам, и Израиль, принимающий этот призыв и вступающий в союз с Богом. А что же было с исполнением этого обещания? Рассмотрим это подробно.
Несомненно, существует некая особая диалектика, но не платоновская или гегелевская, а библейская, в том, что для человека земля одновременно и радость, и печаль, источник жизни и смерти, благословенного счастья и процветания, но одновременно – источник проклятия, несчастья и утрат. Это видно из самого Божьего слова к Израилю: земля, «в которой течет молоко и мед», дается израильскому народу – символу человечества – в наследство (Втор. 15, 4), но одновременно этому самому народу указывается, что он на этой земле пришелец и поселенец, временный житель (Лев. 25,23). С исторической точки зрения, на протяжении веков Палестина для израильтян, по сути дела, таковой и была. И это не просто метафора. Более того, таковой же была она и для христиан. Эта Святая Земля, которая является символом земли вообще, чаще всего бывает связана с иудаизмом и христианством, но и со всем человечеством, а они точно так же связаны с нею. Именно в этой связи и заключена некая диалектика. Потому что та же самая Богом данная Святая Земля необходима и для того, чтобы освобождать от судорожной человеческой привязанности к земле, к земному царству, и только к нему, чтобы жизнь человеческая не сводилась только к земному и не отождествлялась только с ним. Ибо не земля – спасение человека, но человек – спасение для земли.
Диалектику этого или, точнее и ближе к библейскому языку, исторический парадокс этого, мы можем увидеть на двух примерах. Еще праотец Иаков-Израиль некоторым ключевым местам Святой Земли дал имя Божие: Вефиль – «дом Божий» (Быт. 28, 17–19) и Пенуэл – «лицо Божие» (Быт. 32, 30). Точно так же Иерусалим стал Святым Городом Божиим, «пупом земли», по пророку Иезекиилю (Иез. 38, 12), то есть центром мира, и поэтому Соломон построил храм Богу Живому в Иерусалиме, в котором Бог любит обитать и проявлять славу Свою. Одновременно между тем в Священном Писании говорится, что иногда в превратностях человеческой истории, то есть в силу человеческой изменчивости, на тех же самым местах бывали и капища, служение не Богу Истинному, а Ваалу и Молоху! «Святое место» превращалось в «мерзость запустения», и в Святом Городе был распят Господь славы (Мф. 24, 15; 1 Кор. 2, 8). Обо всем этом трагическом парадоксе столь откровенно свидетельствуют пророки от Илии Фесвитянина до Иоанна Предтечи и Крестителя и до Самого Христа и апостолов.
В этом парадоксе есть достаточно элементов той библейской апокалиптики, согласно которой идея Святого Города раздваивается и расслаивается. Поляризуются и противопоставляются между собой два города: Святой Город – Иерусалим и демонический город – Вавилон (об этом, после Апокалипсиса и святого Августина, много говорили Ф. М. Достоевский, протоиерей Сергий Булгаков и другие). В истории, по сути, разделяются и противопоставляются храм Божий и «вертеп разбойников», Церковь Бо-жия и вавилонская башня (Мф. 21,13; 2 Кор. 6, 14–16).
И все же это поляризованное, исполненное в чер-но-белой технике, апокалиптическое видение и восприятие мира и человеческой истории в связи со Святой Землей и Святым Городом не единственное видение и восприятие, которое мы находим запечатленным в Святой Книге Божией. Существует и другое видение, бибилейски более глубокое и полное, библейски более реалистичное, и это подлинное ветхозаветно-новозаветное видение земли и человека на ней как бы через призму Святой Земли Израиля – Палестины и Святого Города – Иерусалима.
Речь идет об эсхатологическом видении и переживании земли и человеческой истории на ней. Необходимо подчеркнуть, что это эсхатологическое видение и восприятие еще не есть неисторическое или антиисторическое. Напротив, именно библейское, ветхоза-ветно-новозаветное эсхатологическое видение открыло и сделало возможным истинное видение и понимание истории не как цикличного возвращения всего к началу (даже если бы это был и первобытный «рай» или доисторические «счастливые времена»), как это происходит повсюду во внебиблейском окружении античного мира, но прогрессивное, динамичное и креативное видение и восприятие земли и человека на ней. Эсхатологическое не есть антиисторическое, оно больше чем только чисто историческое. Это – ме-таисторическое, христоцентричное видение и восприятие земной действительности и человеческой истории. Проследим это коротко по самой Библии.
Если пойдем от Священного Писания, от Библии, как преимущественно палестинской географо-исторической книги, то увидим, что уже в самом названии Ханаана землей обетованной Аврааму и его потомству (Евр. 11, 9) в действительности заключается больше простой географии и голой истории. Лучше сказать: в этом названии уже содержится и эсхатологическая история, и эсхатологическая география Святой Земли.
А именно, Аврааму и потом Давиду обещана и дана в наследство земля Израилева, как кротким (т. е. искренним и честным перед Богом и людьми). Ибо в Библии сказано: «кроткие наследуют землю» (Пс. 36, 11). И все-таки и праотец Авраам, и царь и пророк Давид, при всем этом наследовании земли, жили на ней с сознанием и ощущением того, что они пришельцы и временные поселенцы (Пс. 38, 13: «ибо странник (т. е. временный поселенец) я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои»; Евр. 11, 14: «ибо те, которые так говорят, показывают, что они ищут отечества»). Эти же слова Ветхого Завета повторяет и Христос в Новом Завете: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» (Мф. 5, 5). Эти ветхозаветные и новозаветные слова о наследовании земли апостол Павел и Григорий Нисский толкуют как наследие эсхатологическое, то есть наследие Небесной Земли и Небесного Иерусалима (Гал. 4, 25–30; Евр. 11, 13–16; Беседа 2-я на Блаженства святителя Григория Нисского).
Такое парадоксальное эсхатологическое видение и восприятие не является отрицанием истории, а, напротив, есть осмысление и преображение истории, закваска истории метаисторией, то есть эсхатологией. Это своеобразный суд над историей, но одновременно и спасения истории от зла и греха, от смертного и тленного в ней, это евангельская истина о том, что «пшеничное зерно, пав в землю», должно умереть, но не затем, чтобы погибнуть, а дабы оно принесло «много плода» (Ин. 12, 24).
Сербскому читателю это будет понятней, если мы напомним, что именно такое толкование нашей человеческой истории и географии дал христианский народный, православный гений, когда Косовское определение святого князя Лазаря назвал выбором Царства Небесного. Напомним, что говорится в сербской народной песне Косовского цикла:
Полетела птица сокол серая
От святыни от Ерусалима.
Далее в песне говорится, что в действительности это был пророк Илия (представитель Божиих пророков и апостолов), а Иерусалим в действительности – Богородица (символ небесной Церкви); так что в решающий момент нашей истории косовским мученикам является Царство Небесное из Христова Иерусалима. Следовательно, не столько «сегодняшний Иерусалим» из Палестины, сколько тот, горний Иерусалим, который свободен и «матерь всем нам» (Гал. 4, 26; Евр. 12, 22). Тот вышний Иерусалим призвал царя Лазаря и косовских сербов к тому, чтобы они сделали в своей истории эсхатологический выбор.
Такая традиция видения и толкования истории и географии, приведенная в сербской народной песне, пришла к сербам не только от святого Саввы (который, приняв монашество, выбрал Царство Небесное и тем самым сделал не меньше для истории и географии своего народа и страны; добавим, что он особенно любил Святую Землю и «Божий желанный град Иерусалим», посетил их как паломник дважды), но это – библейская, ветхозаветно-новозаветная традиция, живо присутствующая в сербском народе и его историософском и духовном понимании жизни и судьбы человека на земле.
Следовательно, необходимо еще раз ясно сказать и подчеркнуть, что эсхатологическое видение и толкование библейской истории и географии, то есть Святой Земли и ее священной истории как символа всей земли и нашего единого хронотопа (то есть географо-исторического центра нашей цивилизации, или «пупа земли», как говорит пророк Иезекииль), не означает отрицания истории и географии Святой Земли Израилевой – Палестины, а через нее и нашей планеты Земли. В действительности все совсем наоборот.
Резюмируем: в центре истинное – библейское – типологическое (мистическое, исихастское, литургическое) восприятие и видение мира, истории человеческой и земной, видимой и рассматриваемой всегда в преображающем свете Царства Небесного. Именно таким видением обладал первый праотец Иаков-Израиль: лестница, которая соединяет Небо и землю (Быт. 28, 12–18). Это – видение и восприятие земли и истории рода Адама на ней в свете присутствия (παρουσι) Господня на этой земле и в истории. Здесь мы подразумеваем и первую парусию Христову в Палестине, и ту эсхатологическую парусию Царства Небесного, как это так же, но новозаветно, полнее говорит и свидетельствует Сам Христос (Быт. 28, 12–18; Ин. 1,14 и 49–51). Ту же самую тему обширнее развивает апостол Павел в послании к Евреям (гл. 7–9,11–13), где на эсхатологический манер и толкует совокупную священную историю и священную географию ветхого и нового Израиля. За апостолом Павлом это видение и понимание излагает и показывает в жизненно-литургической практике вся святоотеческая богословская мысль, экзегеза, гимнография, историософия и прежде всех и всего сама святая литургия Православной Церкви.
Итак, если мы соединим наивеличайшего ветхозаветного пророка Исаию и наивеличайшего христианского апостола Иоанна и воедино свяжем их подлинно библейское, пророческое видение Святой Земли и ее истории как символа всей земли и истории рода человеческого, то это и будет единственно библейское, ветхозаветно-новозаветное видение, послание и благовестие о Христоцентричном движении и подвиге преображения этого неба и этой земли в новое Небо и новую землю (Ис. 65, 17; Откр. 21, 1–3), что, по сути, одна, единая, всесоборная Скиния (Дом, Церковь) Бога с людьми и людей с Богом. Небо на земле и земля на небе.
Святая Земля Израиль и Святой Город Иерусалим принадлежат всему человечеству и в земном, и в Небесном Царстве.
Белград, 1989
Перевод с сербского Андрея Шестакова
КАППАДОКИЙСКИЕ ОТЦЫ
Лекция прочитана епископом Афанасием (Евтичем) в Сретенской духовной семинарии 30 октября 2001 года.
Сегодня великая радость – отцы-каппадокийцы, как я и обещал.
Прежде всего немного географии.
Каппадокия – это площадь в 90 км, возникшая в результате вулканической деятельности. На ней располагается большая гора Аргеос – 4500 м, в прошлом она была вулканом. От этого Аргеоса и до другой горы – Дак – расстояние больше 100 км, здесь место Северной Каппадокии, где находился город Арианз, епископская кафедра Григория Богослова. Есть турецкое предание, что какие-то святые христиане разговаривали один с одной горы, а другой – с другой, и оба слышали друг друга. Это предание о святых Василии Великом и Григории Богослове. Я был в тех местах, там прекрасные древние церкви с фресками, «вкопанные» в этих маленьких горах. Большая часть из них разрушена, но в некоторых сохранились даже фрески до-иконоборческого периода. Потом их закрывали и во время иконоборчества рисовали только цветы… А христиане жили вместе. Кто из вас был в Греции, кто видел Метеоры? Это что-то подобное. В общем, там сейчас много туристов, Турция заинтересована в этом.
В VII веке нашествие арабов и потом сельджуков вынуждало христиан скрываться в подземных городах, я даже служил на восьмом этаже под землей. Ну, что это за этаж – полтора метра всего, и там сохранилась церковь в виде креста. В ней мы служили тайно от турок: заплатили наверху, где другие торговали сигаретами и прочим, пересчитывали деньги; а мы в это время служили внизу.
В общем, Каппадокия… Место, где родились отцы наши святые Василий Великий, брат его Григорий Нисский, друг его лучший, Григорий Богослов, и двоюродный брат Григория Амфилохий Иконийский. Родились они около 330 года; Григорий Богослов немножко старше – родился может, в 329-м. Василий Великий родился от отца Василия и матери Емилии (что значит «мелодичная»). В семье было десять детей, один умер в раннем возрасте. Старшей была святая Макрина. Очень интересная эта семья. Святая Макрина была подвижница и лучше святого Василия знала Священное Писание. Она никак не хотела жить отдельно от матери. Мать даже говорила: «Всех детей я отогнала, но Макрину не смогла». А Макрина затем привлекла в монашество и мать свою.
У Григория Богослова отец был тоже Григорий, и был он из ищущей Истинного Бога группы, можно сказать даже секты, ипсистариев, которые были язычниками, многобожниками, но все же как-то нашли Вышнего Бога. И Нонна, мать святого Григория Богослова, выйдя за него замуж, хотя он был старше ее, подготовила его ко крещению, которое состоялось в 325 году, когда отцы Никейского Собора возвращались домой, – было много епископов на его крещении. И Григорий Старший скоро сам был рукоположен во епископа и долго управлял своею паствою в Назианзе – городе на западе Каппадокии.
Василий родом был из Неокесарии в Понтии, где протекает река Ирис. Там большие дожди. Сейчас турки называют этот город Кайзара, еще видны сохранившиеся храмы, потому что греки жили там до 1923 года. И сейчас известно место Василиада, где был монастырь, устроенный святым Василием, где он собрал много монахов.
Будущие святые отцы учились сначала в Неокесарии (тогда это был очень крупный город), а затем – в Кесарии Палестинской. Потом Григорий пошел в Александрию, а Василий отправился в Афины, но Григорий раньше пошел в Александрию и, окончив обучение там, также отправился в Афины, где встретился с Василием. До нас дошла такая история. Студенты из восточных провинций – Малой Азии, Каппадокии – имели свои как бы кружки, и был у них обычай особенным чином принимать новых студентов (такое бывает и сейчас). Но Григорий знал, что Василий слишком серьезный, он рано остался без отца и был старшим (пусть и не по годам, но как мужчина) в семье. И его уже тогда называли великим, то есть самым старшим. У него было четыре брата и пять сестер. И вот когда приехал Василий, то Григорий сказал студентам: не прибегайте к своему чину, а то он рассердится и уйдет, он не любит такие шутки, он всегда серьезный.
Василий был черноволосый, высокий, худенький и очень болезненный – он жил истинно подвижнически. Там, в Афинах, они учились у лучших учителей; всего обучение их продолжалось около двадцати лет, собственно в Афинах учились четыре-пять лет (Григорий остался еще на некоторое время). Они получили от педагогов все, что можно было получить в то время. И конечно, ходили в церковь в Афинах.
Григория вскоре выбрали преподавателем: он замечательно говорил – как христианский Демосфен.
Я перевел семь его бесед на праздники (всего их сорок пять): на Рождество, Крещение, Богоявление, на Пятидесятницу и на второе воскресение после Пасхи – новое воскресение. В них совпадают некоторые, особо важные части, а именно, когда описывается, как Бог создал мир и человека, как Христос воплотился. Все богословие тут. Перевел я эти беседы вместе с комментариями святого Максима на трудные места. И еще прибавилось слово на Маккавеев.
Возвратясь на родину, Василий встретился с сестрой. Его брат Григорий Нисский писал, что сестра, святая Макрина, дала ему лекцию по Священному Писанию. Так было тогда: Писание изучалось после всего как итог. Когда все в школе пройдешь, тогда уже можешь приступить к Писанию и богословию. Немного пожив дома, Василий отправился из Каппадокии на два года в Сирию, Палестину и Египет. Это очень легко сделать из Каппадокии: надо лишь перейти Кили-кйю: между Тавросом и Антитавросом есть перевал, все дороги с востока и на восток проходят через него. Впоследствии именно через него вторглись арабы.
Итак, святой Василий пошел в Таре, затем посетил Антиохию, потом Сирию, Палестину и Египет, где два года изучал монашество. Он постиг духовный опыт всех виденных им монастырей (так пчела собирает мед), а потом написал монашеские правила. Возможно, при этом он встречал и святого Афанасия. (Святой Григорий, учась в Александрии, видимо, встречал его там: в его похвальном слове Афанасию есть некоторые детали, дающие основания предполагать, что святой Григорий видел его и очень любил.) И пошел Василий подвизаться на реку Ирис, на севере Понта. В 360 году Дианий, епископ Кесарийский, сделал Василия диаконом: Василий проявлял большой интерес к богословию.
Тут я сделаю небольшое отступление. У вашего исследователя А. А. Спасского есть прекрасная, написанная до революции книга «История богословских споров IV века», толковая книга. Так вот он, (а еще раньше, до него В. В. Болотов) осветил суть происходивших тогда событий. Карташев в своей «Истории» просто повторил Болотова. Не знаю, кто вам преподает историю Церкви, но если он следует за Болотовым (и не только за ним, но за документами эпохи), то это очень важно. Возможно, вам покажется странным, но подчеркну: надо историю учить так, как она была, как свидетельствуют документы.
Состоялся Первый Вселенский Собор. Арий, человек очень хитрый, убедил многих епископов (испытавших влияние Аристотелевой философии), что Сын Божий, как бы сказать попроще, то «рожден», то «создан», но все-таки «было время, когда Его не было».
Значит, Он стал. Он – произведение Бога («Бог произведенный»), второй Бог; и Он не из сущности Божией, потому что о сущности Божией нельзя ничего сказать. А новые ариане – Евномий и Аэций – даже говорили, что мы можем знать существо Божие, оно есть нерожденность (агенесия); это то, что мы говорим про Отца, – что Он не рожден как Лицо; а Сын рожден, значит, Сын – другой, совсем непохожий (аномиос). Это была ересь аномеев – они в своей ереси пошли еще дальше самого Ария. Отцы Церкви на Соборе в Никее были вынуждены просто вставить в Символе веры: рожденна, несотворенна… «Несотво-ренна» – это специально против Ария. Но мало сказать: несотворенна, единосущна Отцу (омоусион то Патри).
Слово «единосущный» вызвало большие споры. А почему? Что такое омоусиос – «единосущный»? Представьте облако. Из него выходят дождь и снег. И они между собой единосущны. Одно – дождь – Отец, а другое – Сын, и вот они между собой единосущны, значит, нет Троицы, а есть одно существо и то, что из него проявляется. У еретика Савеллия из Рима Бог проявляется как модусы – в Ветхом Завете как Отец, в Новом – как Сын, а потом – как Дух. Это – модалистический монархианизм, унитаризм, антитринитаризм: значит, Троицы нет, а есть явления одного Божества. Возврат даже хуже чем к иудейству.
Павел Самосатский из Антиохии – еретик-мо-нархианист. У Савеллия энергии были как действия, а у этого – как модусы. Савеллий употреблял слово prosopon («лицо» по-латыни). Так что мало было сказать, что три Лица, как мы сейчас говорим, – это три Лица Святой Троицы. По Савеллию, получилось выражение из театра, когда актер берет какую-то маску: prosopon – это маска, по-латыни – persona, то есть роль, не личное бытие. И Павел Самосатский был очень лукавый, доказывая, что Отец и Сын единосущны, то есть выходят из одного существа, но не являются Троицей.
Ориген боролся против этого. Болотов хорошо это показывает. У Оригена есть слабости, но он был против антитринитариев, против монархианистов, и он подчеркивал три Ипостаси. Правда, чтобы избежать опасности троебожия, чтобы не вернуться к многобожию, Ориген говорит, что Сын подчинен Отцу, а Дух – и Отцу, и Сыну. Но это не деградация, как у Ария, а просто субординация, соподчинение, и это использовали потом ариане и духоборцы.
В общем, после Никейского Собора все, кроме Ария и еще двух епископов, строгих ариан, отказались от этого лжеучения и вернулись к Православию, подписывая Никейское исповедание веры.
Арий должен был вернуться в Александрию, но святой Афанасий никак не хотел его принять. У Ария был то ли катар, то ли рак. Бог восхотел, чтобы Арий умер.
Все ариане стали тогда как бы православными и, пока был жив Константин, ничего не могли сделать против подписанного исповедания веры. Но вскоре притихшие было ариане повели интриги против епископов. Маркелл Анкирский, начал писать Астерию Софисту, продолжавшему после Ария защищать арианство. Тогда против Маркелла и против Афанасия, которого ариане помнили по Собору как диакона, учавствовавшего в дискуссиях в кулуарах Собора. Собственно, на Соборах диаконам мало давали дискутировать, даже на Седьмом.
В 328 году, когда Афанасию было тридцать лет, его выбрали епископом Александрии. Начались гонения. Ариане считали Афанасия опасным и гнали его, но не за веру, а под разными надуманными предлогами. Пять раз, как вы знаете, Афанасия изгоняли из его епархии. И он начал писать – в защиту своего Никейского исповедания. Афанасий вынужден был даже встать против таких никейцев, как Маркелл Анкирский и Аполлинарий Лаодикий-ский (крупный богослов, стопроцентный никеец). Защищая Христа против Ария, Аполлинарий говорил: «Он так "тесно воплотился", что не стало уже человеческого ума и души и даже разума, но только душа вегетативная, душа движущая, которая оживляла тело». И вот что важно, – я вам скажу как молодым людям: когда кто-то слишком держится какой-то позиции, без понимания, без разумения, то может оказаться в итоге вне дела. Аполлинарий и Маркелл держались Никеи, и оказалось в конце концов, что они сдали Никею. Василий, Григорий и другие отцы Церкви на деле защитили Никею. На Втором Вселенском Соборе триумфировала действительная, истинная никейская вера, но в объяснении и истолковании каппадокийцев.
«Единосущие» было принято, но принято так, что легко было потом сказать, что Отец и Сын единосущны. Василий же и Григорий настаивали, что Отец и Сын – особые ипостасные бытия. Латинский язык не мог передать того содержания, которое есть в греческом, и у западных получалось, что «сущность» называлась substantia (еще не было слова essentia), а «ипостась» при переводе на латинский также получалась substantia. И выходило, что Отец и Сын и Святой Дух имеют одну субстанцию и Они – одна Ипостась. Это был чистый монархианизм. Каппадокийцы Василий и Григорий подчеркивали персональность, личную экзистенцию Отца, Сына и Святого Духа. Для Василия более важно имя «Отец, Сын и Святой Дух», нежели какие-либо другие имена. «Мы крестились, – говорит он, – во имя Отца и Сына и Святого Духа». Это первое. Значит, для восточной традиции было значимо прежде всего «Отец, Сын и Святой Дух».
Кирилл Иерусалимский не был по молодости на Никейском Соборе, он лишь в 348 году, то есть через двадцать лет, стал епископом, но никогда в его творениях вы не найдете слова «единосущный». А ведь он был истинно православный. Это значит, что можно исповедовать веру и без «единосущия», но в смысле единосущия. И появилось слово «омиусиос» вместо «омоусиос»: только одна подписная йота входит между «омо» и «усиос». «Омоусисос» по-славянски буквально значит «вкупесущный». Значит, Отец и Сын имеют вкупе одну и ту же сущность. А «омиусиос» означает, что у Них бытие «подобное». И поэтому отцы выбрали новые слова: «Сын – ничем не отличающаяся икона Отца, лик Отца». «Подобный» и «подобосущный» означают, что ничем не отличается Сын от Отца в отношении к сущности, но Он – особый как Лицо, как Ипостась. Значит, троическое богословие получило разработку, начиная с Василия и Григория, чтобы подчеркнуть три Ипостаси, и Василий дал такую краткую формулу: «Вера наша в том, что три Ипостаси – одна природа». Василий больше любил слово «природа» (фисис), а можно было бы сказать, три Ипостаси – одна сущность. Но слово «сущность» еще со времен Оригена воспринималось как чисто философское, нечто отвлеченное. Слово «природа» более конкретно: «фисис» по-гречески, как и «природа» по-славянски, – это народное слово. Природа – рожать, род. У славян было даже божество – Род. Природа при самом корне того, что рождается.
Значит, у Отца, как говорил Григорий, есть «плодоносная природа», он не Бог неплодный, Он рождает Сына и производит Духа. Это не «стерильный монотеизм» Израиля, это – Живой Бог-Родитель. Конечно, в Боге нет процесса, нет рождения, в том смысле, как Арий думал: если есть рождение, то это процесс, движение, значит, переход с какого-то предвечного состояния. Но нет, учил еще Афанасий, природа Божия – это Отец, Сын и Дух Святой, Бог, у Них одна природа, и так всегда, в вечности. Это не как у Фомы Аквинского, где Божество – некая целостность, полнота, в которой есть три точки, как в атоме, такой эссенциализм, доминанта сущности Божества (это в латинском богословии преобладало, и с тех пор они даже подчеркивали: «одно, одно, одно, одно» – и забыли, что, как сказал Василий, «один Бог у нас потому, что Отец один имеет в вечности то, что Он есть Свое Божество, и Он, рождая Сына, снабжает Его той же самой сущностью, и также Духа Святого, и Они – Трое»).
В. Н. Лосский подчеркивал в своем «Мистическом богословии»: на Востоке доминирует личный аспект Троицы, триипостасный. Как пишет Василий: «Один Бог, потому что Он есть Отец». Значит, единство Божества прежде всего у отцов, а потом, на второй степени (хотя это плохое, неточное выражение), можно сказать, что у Них – одна сущность, а на латинском Западе не так: одно Божество, а потом уже есть Отец, Сын и Дух, как бы вторично. И вот Filioque (католическое учение) говорит, что Дух рождается из сущности Отца и Сына: так как доминирует сущность, то Он сущностно исходит от Отца и Сына. Но тогда возникает вопрос: а что же – разве это не сущность Духа? Что же Он тогда, Сам от Себя тоже исходит? Это – результат непережитой, неистолкованной веры, когда слепо держались Никейского «единосущия».
В 1986 году у нас была встреча с хорватскими и словенскими богословами, а консультантом выступил хороший богослов Шагибунич из Хорватии. Мы разошлись во мнениях, он говорит: «Нет, нет, мы исходим из одного Божества, а потом подходим к Троице». А я говорю: «Мы исповедуем: Отец, Сын и Святой Дух, а потом уже констатируем, что Они – одно».
Этот тот же случай, когда Христос говорит в Новом Завете: Я и Отец – одно (Ин. 10, 30). В общем, персональный, ипостасный подход. Василий его разработал. Кстати, вместо Маркелла Анкирского восточные выбрали Василия Анкирского, доктора, от которого сохранилось только одно сочинение – «О девстве», он был подвижник, вождь восточных, «омиусиан». Как диакон, Василий был с ним на Соборе 362 года, когда к сожалению, победила линия омийцев, «подобников», тех, которых продвигал Констанций, сын царя Константина, который хотел просто уравновесить – что там крайние никейцы, что там крайние ариане, лучше найти компромисс, как всегда хочет власть, чтобы не впадать «в крайности», выбрать середину, – и он выбрал этих омийцев. Но между омийцами были такие, которые мыслили по-православному, а были такие, которые верили совсем по-ариански, просто не говорили об этом. Так что движение омийцев одержало победу, и не только на Востоке в 362 году, но и после Рома-ния и на Соборе в Селевкии, где тайно был Афанасий. Афанасий признал, что Василий Анкирский (при котором бывал, как молодой диакон, Василий Каппадокийский) православный, исповедует то же, что он сам, только другими словами. Это было большое дело Афанасия, об этом говорит Григорий Богослов.
За два года до этого, в правление Юлиана Отступника, Афанасий созвал Собор. Юлиан Отступник на время дал свободу и разрешил всем епископам вернуться; но при этом он лукавил, добивался, чтобы епископы изгнанные и епископы, поставленные вместо них, ссорились между собой и Церковь слабела, чтобы потом легко навязать язычество. Так он и сделал: всем позволил вернуться, кроме Афанасия. А сотрудничал и переписывался Юлиан с Аэцием, новым вождем ариан; когда Аэций умер, его дело продолжил Евномий. Это очень интересно, что еретики всегда благополучно уживались и уживаются с язычниками. Например, гностики, из которых никто не пострадал. А всякие нынешние коммунисты, безбожники, западники и прочие говорят, что Церковь гнала еретиков… Нет, это они гнали Церковь, а сама Церковь еретиков только исключала: пожалуйста, если вы не хотите с нами, разоряете веру и смущаете народ, то делайте свое, уйдите. И это значит исключение, никакого гонения. Потом уже государство начинало иногда гонение на еретиков, но государство куда больше гнало православных: Афанасий был изгнан из-за ничего: просто увидел святой Константин, что из-за него большие ссоры, и не захотел раздувать это дело, но сказал, чтобы не ставили нового епископа на место Афанасия (когда Констанций сказал, чтобы вернули всех, и Афанасия, он вернулся в 339 году).
В 337 году умер благочестивый Константин. Сын его Констанций поддерживал ариан и созвал Собор в 362 году для утверждения этой ереси. Василий Анкирский, этот вождь восточных, не согласился с решениями Собора и был изгнан, но остальные подписали: и епископ Деаний Кесарийский, и отец Григория Богослова – Григорий Старший. Большая в том печаль была для Василия и для Григория, они вернулись из своей пустыни и там уже даже, как говорит Василий, Деаний покаялся, а Григорий сделал так, чтобы и его отец покаялся.
На шестой день Александрийского Собора 362 года, на котором были западные исповедники и присутствовали представители Востока от Мелетия и других, Афанасий признал их исповедание трех Ипостасей в значении трех Лиц – Отца, и Сына, и Святого Духа – как православное. Так постепенно подошло ко Второму Вселенскому Собору, который окончательно дал победу Никейскому Собору. На Втором Соборе Никейский Собор триумфировал. Там отцы, как вы помните, говорили: «рожденный из Отца», то есть из сущности Отца. На Втором сказали то же самое, но более ясно. Оставили «единосущный» и присовокупили, что Сын имеет Царство: «Егоже Царствию не будет конца». Во время Никеи некоторые учили, что Сын исшел из сущности Отца, стал Иисусом Христом, совершил Свое дело и вернулся к Отцу, передал Царство, ушел в сущность Отца – и больше ничего. Это хула, это савеллианизм. Это значит доминация над Лицом. Это ошибочное понимание первой главы Послания к Коринфинам, где Павел действительно говорит, что Иисус Христос совершит все и передаст Царство Отцу. Передаст Царство, как Спаситель, как Богочеловек, но Он всегда царствует, как Сын. Окончил дело Богочеловеческое и, как Богочеловек, говорит Отцу: предаю Тебе все, но остаюсь в соцарствовании со Отцом. Так что благодаря прежде всего Василию, который только неполных девять лет, с 370-го и до 379-го, находился на кафедре, а также Григорию, который продолжил его дело, истина восторжествовала.
