Текст книги "Мемуары наполеоновского гренадера"

Автор книги: Адриен Бургонь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Пока я предавался этим размышлениям, мой костёр значительно ослаб, но я не решался подложить в него топлива. Тем не менее, желание отогреться и отдохнуть несколько часов преодолело мой страх, я набрал столько топлива, сколько было возможно, и сложил его в кучу рядом с собой. Под себя я подложил несколько чепраков, а потом, завернувшись в свою медвежью шкуру и, прислонившись к повозке, я уселся, чтобы таким образом провести остаток ночи.

Подкладывая топлива в костёр, я нашёл немного конины – достаточно, чтобы утолить мучивший меня голод.

Мясо, хотя бы и испачканное в золе, в данной ситуации для меня было сущим кладом. Со вчерашнего дня я съел всего половину вороны, найденной на дороге, и несколько ложек каши из смеси зёрен овса и ржи, посоленной порохом. Едва моё мясо оттаяло и согрелось, я тут же принялся за еду, совершенно не обращая внимания на прилипшие к ней частички пепла. Во время этой скудной трапезы я поминутно оглядывался, чтобы убедиться, что вокруг все тихо.

С тех пор как я попал в этот овраг, положение моё несколько улучшилось. Я уже не мёрз на дороге, был защищён от ветра, грелся у костра и поел, хотя и немного. Но я так устал, что заснул, не окончив еды, но сном беспокойным, прерываемым сильными болями в пояснице – словно кто-то долго бил меня. Не знаю, сколько времени я спал, но проснулся ещё до рассвета. Зимой в России ночи длинны, летом наоборот, ночей почти совсем нет.

Засыпая, я положил ноги в золу и, когда проснулся, они были меня тёплые. Я по опыту знал, что тепло снимает усталость и успокаивает боль. Поэтому я собрал всё, что способно гореть и сложил в свой костёр.

Наконец, костёр разгорелся, и я смог осмотреться. Вдруг, я увидел слева нечто приближающееся ко мне, сначала я предположил, что это какой-нибудь зверь. В России много медведей, и я был почти уверен, что это один из них, так как это существо двигалось на четвереньках. С расстояния пяти-шести шагов я убедился, что это человек. Опасаясь нападения, я взял свою саблю, сделал несколько шагов к нему навстречу, и крикнул: «Кто вы?» Приставив к его спине кончик сабли, я увидел, что это русский, настоящий казак, с длинной бородой.

Он поднял голову, униженно склонился передо мной и проговорил: «Добрый француз!»,[48]48
  «Добрый француз!» («Bon Français!») – Прим. автора.


[Закрыть] и ещё много других слов, которые я отчасти понял, и которые выражали страх. Если б он умел угадывать, он бы понял, что и я испугался не меньше его. Он встал на колени, показывая мне, что у него саблей разрублено лицо. Я заметил, что в этом положении его голова приходилась вровень с моими плечами, он, вероятно, был более шести пье роста. Я знаком пригласил его приблизиться к костру. Тут он показал мне ещё одну рану – от пули в живот. Что касается сабельной раны, то она была страшна – ото лба она шла вдоль всего лица и заканчивалась на подбородке, теряясь в бороде. Он лёг на спину, чтобы показать рану на животе. Я удостоверился, что он безоружен. Потом он лёг на бок, и уже не больше не разговаривал. Я сидел напротив и наблюдал за ним. Спать мне уже не хотелось, я принял решение сжечь ящик до наступления утра, а потом уйти. Но тут ужасная мысль поразила меня – а что, если он полон пороха!

Я встал, перепрыгнул через костёр и несчастного раненого, и отбежал немного, но споткнулся о кирасы, и растянулся во весь рост. Мне посчастливилось не ушибиться при этом падении, а между тем я мог бы наткнуться на обломки оружия. Поднявшись, я пошёл назад, не сводя глаз с ящика, словно знал наверняка, что в нем действительно есть порох, и он вот-вот взорвётся. Мало-помалу придя в себя от испуга, я вернулся на место, так необдуманно покинутое, поскольку на расстоянии двадцати шагов я был в полной безопасности.

Я поднял куски горящего дерева и осторожно принёс их туда, где упал, затем взял несколько кирас, чтобы собирать ими снег и тушить огонь. Но только что я приступил к этому делу, как раздались звуки трубы. Прислушавшись внимательно, я узнал сигнал русской кавалерии. Услышав эти звуки, казак поднял голову. Я старался, наблюдая за ним прочесть его мысли – огонь достаточно хорошо его освещал, чтобы я мог различить его черты его внешности, и в самом деле, отвратительной. Титаническое телосложение, прищуренные глаза, глубоко сидящие под низким нависшим лбом, его волосы и борода, жёсткие и рыжие, придавали ему дикий вид. Вероятно, он страшно страдал от своей раны, он корчился и по временам скрипел зубами. Я отрешённо прислушивался к звукам трубы, как вдруг позади меня раздался другой шум. Я обернулся, – и меня объял ужас от жуткого зрелища: зарядный ящик разверзся как гроб, и из глубины его возникла фигура огромного роста, белая как снег, словно статуя Командора из «Каменного пира». Одной рукой она поддерживала крышку, а в другой держала обнажённую саблю. При виде такого страшилища я отступил на несколько шагов и обнажил саблю, ожидая, когда оно заговорит первым, но тут заметил, что призрак безуспешно пытается освободиться от огромного белого плаща, поскольку обе руки его были заняты.

Наконец, нарушив молчание, дрожащим голосом я спросил его:

– Вы француз?

– Ну да, конечно, француз, что за г-глупый вопрос! Что вы застыли как церковная свеча?! Вы же видите, я застрял, а вы и не пытаетесь помочь мне выбраться из этого гроба. Я, кажется, напугал вас, приятель?

– Это правда, но вы могли оказаться одним из этих красавцев, – я показал на человека у костра.

Сказав это, я помог ему выйти, и тут он сбросил плащ. Вообразите моё удивление и радость, когда я узнал в этом призраке одного из моих самых старых товарищей, гренадера Старой Гвардии, Пикара – Пикара по имени, и пикардийца по происхождению, – которого я не видел со времени последнего нашего Императорского смотра в Кремле! Он и я совершили наш первый поход вместе: мы участвовали в битвах при Иене, Пултуске, Эйлау, Тильзите, а позднее, в 1809 году, встречались у испанской границы в лагере Мора. Участвовали и в других кампаниях, хотя уже и не в одном полку. Пикар еле узнал меня, так я изменился и так я был жалок. Мы с удивлением смотрели друг на друга. Я поражался, что вижу его таким опрятным и здоровым, а он меня – таким худым, похожим, как он говорил, на Робинзона Крузо. Наконец, он заговорил:

– Скажите мне, сержант, мой старый друг, какими судьбами я имею счастье найти вас здесь, ночью, и в обществе этого омерзительного казака? Только гляньте на него! Посмотрите на его глаза! Он приходил сюда вчера часов в пять, но потом куда-то исчез. Не понимаю, зачем он вернулся. А вы? Что вас привело сюда ночью?

– Прежде чем рассказать вам об этом, я спрошу вас: есть ли у вас что-нибудь поесть?

– Как же, сержант, есть немного сухарей.

Он открыл свой ранец и вытащил оттуда кусок сухаря, величиной в ладонь, я схватил его и немедленно съел, так как с 27-го октября я не ел хлеба.[49]49
  Кроме маленького кусочка, который дал мне Гранжье в Смоленске, 12 ноября. – Прим. автора.


[Закрыть] Съев его, я спросил:

– Пикар, а не найдётся ли у вас водки?

– Non, mon pays!

– А мне показалось, пахнет чем-то похожим.

– Вы правы, – отвечал он, – вчера, когда разграбили этот зарядный ящик, там нашли бутылку водки, но люди поссорились из-за неё, разбили, и она погибла.

Я пожелал видеть, где это случилось. Он показал мне место, и тогда я собрал кусочки снега, пропитанные водкой, как я это делал с замороженною конской кровью.

– Здорово, – проговорил Пикар, – а я и не догадался бы. В таком случае здесь достаточно водки, чтобы мы могли покутить – ведь в ящике было несколько бутылок!

Кусок сухаря и снег, пропитанный водкой, очень подкрепили меня. Тогда я рассказал Пикару всё, что со мной случилось со вчерашнего вечера. Пикар слушал, ему трудно было поверить в правдивость моего рассказа, но когда я подробно рассказал ему о страданиях армии, его полка и всей Императорской Гвардии, его горе было безгранично. Читатель этих записок удивится, почему Пикар не знал всего этого. Я сейчас расскажу, как так получилось.

ГЛАВА VIII

Я ПУТЕШЕСТВУЮ С ПИКАРОМ. – КАЗАКИ. – ПИКАР РАНЕН. – КОНВОЙ ФРАНЦУЗСКИХ ПЛЕННЫХ. – ПРИВАЛ В ЛЕСУ. – ПОЛЬСКОЕ ГОСТЕПРИИМСТВО. – ПРИСТУП БЕЗУМИЯ. – МЫ СНОВА С АРМИЕЙ. – ИМПЕРАТОР И «СВЯЩЕННЫЙ БАТАЛЬОН». – ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ БЕРЕЗИНУ.

После сражения при Малоярославце Пикар уже не шёл со своим полком, его назначили эскортировать обоз, являвшийся частью Императорского обоза. Этот отряд постоянно опережал армию на два-три дня, так что ему не пришлось испытать столько бедствий, сколько испытывали другие. Их было всего четыреста человек, и у них всегда была возможность найти продовольствие. У них имелись также повозки и лошади. В Смоленске они запаслись сухарями и мукой на несколько дней. В Красном им посчастливилось уйти за 24 часа до русских. В Орше они опять запаслись мукой. В каждой деревне они всегда могли найти себе приличное жилье или, хотя бы, почтовый пункт. А нас было более ста пятидесяти тысяч, из которых в живых не осталось и половины, жильём нам служили леса и болота, а пищей – конина и вода, да и то не всегда. Словом, мой товарищ начал терпеть нужду лишь с того момента, как он встретился со мной.

Пикар сообщил мне, что человек, лежавший у нашего костра, был ранен вчера польскими уланами в стычке, происходившей во второй половине дня. Вот что он мне рассказал:

«Более шестисот казаков и другой кавалерии напали на наш обоз. Находясь под прикрытием наших повозок, образовавших каре вокруг нас на дороге, очень широкой в этом месте, мы дали им подойти так близко, так что первый залп уложил сразу одиннадцать человек. Столько же, если не больше, были ранены и умчались на своих конях. Затем подоспели польские уланы из корпуса генерала Домбровского[50]50
  Польского корпуса под командованием генерала Домбровского, не было в Москве. Он шёл только сейчас через Борисов, чтобы отрезать русских от моста через Березину. – Прим. автора.


[Закрыть] и завершили разгром. Человек у костра был взят ими в плен, как и несколько других, но они почему-то бросили его».

– После атаки, о которой я говорил, – продолжал Пикар, – произошла некоторая сумятица. Те, что вели повозки по узкой дороге перед лесом, старались пройти первыми, чтобы поскорее очутиться в лесу, под защитой деревьев. Часть обоза, надеясь найти лучший путь, пошла по краю оврага, но не заметила глубокую рытвину, присыпанную снегом, поэтому первый зарядный ящик свалился в неё вместе с двумя конями.

Остальные повозки избежали этой участи, объехав слева, но не знаю, прибыли ли они благополучно на место назначения, или нет. Меня с двумя егерями, оставили охранять этот ящик, пообещав вскоре прислать людей и лошадей, чтобы вытащить его или забрать его содержимое. Но час спустя, когда начало темнеть, мимо проходили девять отставших солдат из разных корпусов. Увидев опрокинутый ящик, и заметив, что охраняют его только трое, сломали его под предлогом поиска пищи, и не желали слушать никаких наших возражений и уговоров.

Видя, что все наши усилия напрасны, мы последовали их примеру, забрали и спрятали всё, что смогли найти. Но было уже поздно, всё лучшее пропало, а лошади изрезаны на куски. Мне достался этот белый плащ, я думаю, он мне пригодится. Одно непонятно, куда девались те два егеря, которые были со мной.

Я объяснил Пикару, что солдаты, разграбившие ящик, принадлежали к Великой Армии, и что если б он задал им пару вопросов, они рассказали бы ему ещё больше чем я.

– По правде сказать, Пикар, они правильно поступили, потому что русские скоро будут здесь.

– Вы правы, – отвечал Пикар, – вот почему нам надо привести в порядок наше оружие.

– Прежде всего, я должен отыскать своё ружье, – сказал я, – я никогда не расставался с ним. Вот уже шесть лет, что я ношу его, и так с ним сроднился, что даже ночью среди целой массы ружей узнаю его на ощупь, или даже по звуку, если оно упадёт.

Поскольку в эту ночь снегопада не было, мне удалось отыскать своё ружье. Пикар шёл за мной и светил смоляной лучиной.

После осмотра обуви – дела очень важного – мы зажарили кусок конины, которой Пикар сделал солидный запас. Поев, и запив кусочками замерзшего снега с водкой, мы положили в ранцы по куску мяса и, стоя у костра, молча грели руки, размышляя, что делать дальше.

– Ну, – спросил он, – куда мы теперь направимся?

– Это адская музыка в моих ушах до сих пор, – сказал я.

– Возможно, мы ошибаемся. Может быть, это заря или сигнал наших конных гренадер! Вы же знаете это:

 
«Fillettes, auprès des amoureux
Tenez bien votre serieux,» etc.
 

 
«Девушки, рядом с любимыми,
Будьте серьёзны,» и т. д.
 

(перевод мой. – В.П.)

Я прервал Пикара, заметив, что вот уже две недели как зари не существует, у нас нет больше кавалерии, а из того, что осталось, сформировали один эскадрон, так называемый, «Священный Эскадрон». Им командовал самый старый маршал Франции: генералы состояли в нём вместо капитанов и полковников, а другие офицеры в качестве солдат; такой же был и батальон, называемый, «Священным Батальоном». Словом, из сорока тысяч кавалерии у нас осталось не более тысячи.

Не дав ему времени на ответ, я добавил, что слышанная нами музыка, несомненно, сигнал сбора русской кавалерии, и что она заставила его вылезти из багажного ящика.

– Oh, mon pays, не это заставило меня вылезти, а ваше желание поджечь этот ящик.

Едва успев произнести эти слова, Пикар вдруг схватил меня за руку и проговорил:

– Молчите! Ложитесь!

Я моментально лёг. Он сделал так же и прикрыл огонь кирасами. Я посмотрел вверх и увидел русскую кавалерию, тихо проезжавшую над нами.

Так продолжалось с четверть часа. Наконец, когда она прошла, Пикар сказал мне: «Пойдём!» Взявшись за руки, мы оба направились в ту сторону, откуда появилась кавалерия.

Через некоторое время Пикар остановился и тихо сказал:

– Надо передохнуть, мы в безопасности, по крайней мере, пока. И повезло же нам! Если б этот раненый медведь – он имел в виду казака – заметил своих, он заревел бы как бык, привлёк их, и тогда Бог знает, что стало бы с нами. Кстати, надо вернуться: я забыл нечто важное – котёл, лежащий по ту сторону ящика – он для нас нужнее всего того, что было в ящике. Видя, что я не очень-то соглашаюсь с ним, он проговорил решительно: «Ну, идём, иначе мы умрём от голода».

Мы вернулись к своему бивуаку. Костер почти погас, а бедняга-казак в страшных мучениях катался по снегу, попав головой в самый костёр. Мы ничем не могли помочь ему, однако подложили под него овчинные чепраки, чтобы он, по крайней мере, мог умереть спокойно.

– Он ещё далёк от смерти, – заметил Пикар – Посмотрите на его глаза – они сияют как свечи!

Нам почти удалось усадить его, придерживая под руки, но только мы его оставили, он упал лицом в огонь. Мы вытащили его как раз вовремя, иначе он бы сгорел. Мы оставили его и принялись искать котёл и, хотя он был повреждён, Пикар всё-таки привязал его мне за спину.

Затем мы пробовали взобраться на кручу, чтобы до рассвета добраться до лесу, где сможем найти убежище от холода и неприятеля. Два раза мы скатывались вниз. Наконец нам удалось проложить себе дорогу. Мы взобрались наверх как раз на том месте, откуда я свалился накануне, и где недавно прошла кавалерия. Мы остановились перевести дух, и решить, куда идти.

– Прямо, – решил Пикар, – идите за мной!

С этими словами он пошёл, а я за ним, но пройдя шагов двадцать, он вдруг исчез в яме, глубиной, примерно, шесть пье. Кое-как он встал, молча протянул мне своё ружье, и я помог ему вылезти. Но только он вылез, как принялся клясть и русского Бога, и Наполеона, называя его «салагой – новобранцем».

– Да, это дурацкий поступок салаги, новичка, так долго оставаться в Москве. Двух недель было бы совершенно достаточно, чтобы съесть и выпить всё, что там нашлось, но застрять на 34 дня и дождаться зимы! Я называю это глупостью и будь он здесь, – прибавил он, – я сказал бы ему прямо в лицо, что так нельзя обращаться с армией! Господи, Боже, я многое видел за шестнадцать лет! В Египте, в песках Сирии мы страдали, это правда, но то были пустяки по сравнению с этими снежными пустынями!

И он начал дуть себе на руки, пытаясь согреть их.

– Полно, бедный мой Пикар, теперь не время рассуждать, надо действовать. Возьмём левее, может, найдём дорогу получше!

Пикар вынул шомпол из своего ружья и пошёл, прощупывая снег. Но снег был глубок. В конце концов, мы прошли недалеко от того места, где он упал. Мы продолжали осторожно идти вперёд. На полпути до леса мы были остановлены оврагом вроде того, где мы провели ночь. Мы спустились в него и с великим трудом вскарабкались на ту сторону. Там пришлось опять передохнуть, до такой степени мы устали.

Справа от нас огромной скоростью неслись чёрные тучи. Эти тучи вместе с северным ветром предвещали нам свирепую метель, и, судя по всему, день предстоял ужасный. Буря ревела в лесу меж сосен и берёз, и ветром нас отбрасывало назад. Порой мы падали в скрытые под снегом ямы. Наконец, через час мы прибыли в намеченное место, и тотчас снег повалил густыми хлопьями.

Буря свирепствовала с такой силой, что вокруг нас ежеминутно валились деревья, их ломало или выворачивало с корнем, так что пришлось нам выйти из леса. Мы шли по опушке, держа ветер с левой стороны, но наткнулись на большое озеро, которое мы бы легко перешли, если бы оно достаточно замёрзло и лежало на нашем пути. Но нам следовало идти в другую сторону. Наконец, не имея возможности двигаться дальше из-за снега, слепившего нам глаза, мы решили укрыться под двумя берёзами и дождаться прекращения бури.

Мы уже довольно долго топтались на месте, чтобы не отморозить себе ноги, и тут я заметил, что ветер немного стих. Я обратил на это внимание Пикара и предложил идти дальше. Мы нашли хороший путь, чтобы обойти озеро, как вдруг Пикар остановился и пристально посмотрел вперёд. Затем он схватил меня за руку и прошептал:

– Тише!

Потом оттащив меня за куст, он добавил тихо:

– Разве вы не видите?

– Ничего, а что это?

– Дым. Бивуак.

В самом деле, присмотревшись, я увидал то же самое. У меня промелькнула в голове неожиданная мысль, и я сказал Пикару:

– А что, если это бивуак той русской кавалерии, что мы видели утром?

– Скорее всего, да, – отвечал он, – сообразно с этим нам и надо действовать. Утром до нашего отправления мы сделали большую ошибку, не зарядив ружья, когда были возле огня. Теперь же, когда наши руки окоченели, а дула наших ружей забиты снегом, это невозможно сделать.

Шёл небольшой снег и небо прояснилось. Вдруг, я увидел на берегу озера за кустом лошадь, грызшую берёзовую кору. Я указал на неё Пикару. Он подумал, что вероятно здесь ночевала русская кавалерия, а так как на этой лошади не было сбруи, то очевидно она ранена и её здесь оставили.

Едва он это сказал, как лошадь подняла голову, заржала и спокойно направилась прямо на нас. Остановившись возле Пикара, она принялась обнюхивать его, как старого знакомого. Мы не решались ни двинуться, ни заговорить. А чёртова лошадь всё стояла, прикасаясь головой к мохнатой шапке Пикара, который затаил дыхание, опасаясь, что сейчас появятся её хозяева. Но заметив, что она ранена в грудь, мы окончательно убедились, что эта лошадь брошена, и бивуак тоже. Через минуту мы вышли на полукруглую площадку с несколькими кострами, где валялось семь лошадей, убитых и частью съеденных. Это позволило нам предположить, что здесь ночевало более двухсот человек.

– Это они! – проговорил Пикар, сунув руку в золу, чтобы согреть её, – в этом не может быть сомнения; вот рыжая лошадь, которую я узнаю. Она была в стычке и служила мне мишенью. Я даже, кажется, не ошибусь, если скажу вам, что отправил её хозяина на тот свет.

Осмотревшись, мы занялись разжиганием костра, расположенного перед укрытием, которое, похоже, занимал командир отряда. Снег прекратился, и сильный ветер сменился полным затишьем. Мы решили сварить суп. У нас был свой запас конины, но мы сочли более правильным пока оставить его, так как пищи и без того имелось предостаточно. С помощью моего топорика Пикар отрезал один кусок свежего мяса для супа, а другой про запас, чтобы захватить с собой. Мы пробовали прорубить лёд, чтобы достать воды, но не имели для этого, ни сил, ни терпения. Мы отогрелись, и возможность поесть супа привела меня в радостное настроение. Когда человек попал в беду, как мало нужно, чтобы сделать его счастливым! Наш котёл в том состоянии, в каком он находился, не мог нам служить, но Пикар, энергичный и уверенный в себе, решил его починить. Он срубил сосну толщиною в руку, на расстоянии около полутора пье от земли. Эта часть оставшаяся часть сыграла роль, своего рода, наковальни. Другой отрезок ствола такой же длины стал молотом. Пикар обернул его тряпкой, чтобы не шуметь и занялся ремеслом котельника. Он пел, отбивая такт своим молотом, ту самую песенку, которую всегда пел во время ночных переходов:

 
«C’est ma mie l’aveugle,
C’est ma mie l’aveugle,
C’est ma fantaisie;
J’en suis amoureux.»
 

 
«Моя любовь слепа,
Моя любовь слепа,
Мне только кажется,
Что я влюблён».
 

(перевод мой. – В.П.)

Услышав этот басистый, мощный голос, я не мог удержаться от замечания:

– Mon vieux camarade, вы забыли – сейчас не время для пения.

Пикар с улыбкой посмотрел на меня и, не отвечая, продолжал:

 
«Elle a le nez morveux
Et les yeux chassieux.
C’est ma mie aveugle,
C’est ma fantaisie
J’en suis amoureux!»
 

 
«У неё сопливый нос,
И рассеянный взгляд.
Моя любовь слепа,
Мне только кажется,
Что я влюблён!»
 

(перевод мой. – В.П.)

Наконец заметив, что я нервничаю из-за его пения, он замолк и показал мне котёл, уже принявший другую форму и годный к употреблению.

– Помните, – спросил он, – день сражения при Эйлау, когда мы стояли возле церкви?

– Разумеется, – отозвался я, – погода была точно такая же, как сегодня, тем более что бешеное русское ядро сорвало тогда с моего ранца наш ротный котёл. Вы что, забыли, Пикар?

– Клянусь Богом, нет! Вот почему я вас и спрашиваю – разве нельзя было тогда с помощью терпения и старания починить этот котёл?

– Конечно, нет, как и те две головы, что оторвало тогда это ядро – головы Грегуара и Лемуана.

– Чёрт подери, как это вы до сих пор помните их имена?

– И никогда не забуду: Грегуар был велитом, как и я, и моим старым другом. В тот день в котле хранились бобы и сухари.

– Да, – отвечал Пикар, – они разлетелись и осыпали нас. Господи, что за денёк был!

Пока мы так беседовали, в нашем котле растаял снег. Мяса мы туда положили много, чтобы не только сейчас поесть, но и чтобы сделать запас в дорогу. Из любопытства я заглянул в свою холщовую сумку, найденную накануне. В ней лежали три хлопчатобумажных платка, две бритвы и несколько писем на французском языке, отправленных из Штутгарта, на имя г-на Жака, баденского офицера из драгунского полка. Письма были от его сестры и полны нежности. Я хранил их, но после того как я попал в плен, они пропали.

Сидя перед огнём у входа в крытое убежище и повернувшись спиной к северу, Пикар открыл свой ранец. Он вытащил оттуда платок, в одном уголке которого была завязана соль, а в другом немного овсянки. Давно уже я не видел такой роскоши, мой рот наполнился слюной при одной мысли, что съем суп, подсоленный настоящей солью, а не порохом.

От ужасной усталости и тепла костра меня разморило. Я сказал Пикару, что сейчас засну.

– Ну, так что ж, – отвечал Пикар, – отдыхайте, а я пока присмотрю за супом, вычищу и заряжу наше оружие. Сколько у вас патронов?

– Три пакета по пятнадцать штук.

– Отлично, а у меня – четыре. Это составит всего сто пять штук. Более чем достаточно, если повстречается человек двадцать пять казаков. Ну, спите!

Я не заставил себя долго упрашивать, завернулся в свою медвежью шкуру и, вытянув ноги к огню, заснул. Я уже крепко спал, вдруг Пикар разбудил меня.

– Mon pays, вот уже два часа, как вы спите сном праведника. Я поужинал. Теперь ваша очередь обедать, а мне спать. Наши ружья вычищены и заряжены. Покараульте теперь и вы, а когда я отдохну, мы отправимся.

Он закутался в свой белый плащ и улёгся, а я, зажав котёл между колен, с большим аппетитом принялся за суп. Кажется, за всю свою жизнь я никогда не ел, да и, возможно, уже и не поем с таким наслаждением.

После трапезы я приступил к обязанностям часового. Не прошло и пяти минут, как раненая лошадь, найденная нами по прибытии, заржала и галопом понеслась на середину озера. Там она остановилась и заржала снова. Ей ответили несколько других лошадей, и она помчалась в ту сторону, откуда ей отвечали. Я спрятался среди маленьких елей и увидел, что лошадь присоединилась к отряду кавалерии, переходившему через озеро. Он состоял из двадцати трёх человек. Я окликнул Пикара, заснувшего так крепко, что он меня совершенно не слышал, и мне пришлось дёргать его за ноги. В конце концов, он открыл глаза.

– Ну, что такое? Что случилось?

– Быстрей, Пикар! Вставайте! На озере русская кавалерия. Нужно уходить.

– Оставьте меня в покое, я это заслужил.

Очень жаль, mon vieux, но вы сами велели мне предупредить вас, очень вероятно, что могут прийти и другие.

– И то, правда! Вот, проклятое ремесло! Где они?

– Немного правее и слишком далеко для выстрела.

Немного позже появилось ещё пять человек, прошедших мимо нас на половинном расстоянии ружейного выстрела. В то же время мы увидали, как передние остановились, спешились и, держа лошадей под уздцы, стали вокруг того места, где они ранее, вероятно, сделали прорубь, чтобы напоить лошадей, видно было, как они стучали по льду древками пик, чтобы пробить новообразовавшийся лёд.

Мы решились сняться с лагеря как можно скорее, выйти на дорогу и присоединиться к армии, если получится. Было часов 11, таким образом, до наступления темноты у нас было около 4-х часов. Я не думал, что армия далеко, так как русские караулили нас у перехода через Березину, где должны были собраться остатки всей нашей армии.

Мы торопились. Пикар сунул в свой ранец большой запас мяса, я набил битком свою холщовую сумку. Пикар намеревался выбраться на дорогу тем самым путём, по которому мы пришли, вдоль опушки леса. Если русские нас заметят, мы сможем спрятаться в лесу, а если нет, мы пойдём по уже знакомой дороге.

И вот мы пустились в путь. Пикар нёс более пятнадцати фунтов сырого мяса, а я нёс котёл с варёным мясом. Пикар сказал мне, что всегда любил носить провизию на марше, а не что-либо другое, потому что спустя несколько дней оказывался менее нагруженным, чем остальные. В подтверждение сказанного он хотел процитировать мне Эзопа, как вдруг с другого берега озера раздалось несколько ружейных выстрелов. «Назад! В лес!»– проговорил Пикар, но шум прекратился и мы продолжали путь.

Буря, утихшая утром, грозила разыграться снова. Огромные тучи скучились над лесом, и в нем стало так темно, что мы опасались в него войти, чтобы спрятаться. Пока мы решали, что делать, снова послышались ружейные выстрелы, но уже гораздо ближе. Потом мы увидели два отряда казаков – они старались окружить семерых наших пехотинцев, спускавшихся с пригорка, которые, по-видимому, вышли из маленькой деревушки, лежавшей на противоположной стороне озера. Мы видели, как они стреляли по неприятелю, а потом начали отступать в сторону озера, чтобы добраться до леса, где мы находились, и ускользнуть.

Всего казаков было около тридцати. Половина из них спустилась к берегу озера, чтобы отрезать солдатам отступление. Наше оружие было заряжено, и тридцать патронов лежали в сумке, готовые хорошенько угостить их, если казаки направятся в нашу сторону и, может быть, даже, спасти наших товарищей, оказавшихся в очень сложной ситуации. Пикар, не спускавший с них глаз, сказал мне:

– Mon pays, заряжайте ружья, я перебью их как уток. Первый залп сделаем вместе.

Тем временем наши солдаты продолжали отступать. Пикар узнал в них тех самых, что накануне разграбили зарядный ящик, который он стерёг, но теперь их осталось только семеро. До отряда всадников оставались не более сорока шагов, когда Пикар, хлопнув меня по плечу, воскликнул:

– Слушай мою команду! Пли!

Казаки застыли на месте от неожиданности, один из них упал. Увидев это, они тут же рассыпались в разные стороны. Только двое остались помогать раненому, сидевшему на льду, опершись на левую руку. Пикар, не теряя времени, послал вторую пулю – она ранила лошадь. Эти двое тотчас пустились бежать, бросив своего раненого товарища и прячась за лошадьми, которых вели под уздцы. Слева громко закричали, и мы увидели, что наши солдаты окружены. Те казаки, что ранее оставили своего раненого товарища, вернулись за ним, а так как он не мог идти, они поволокли его по льду, держа за ноги.

Мы заметили казака, поставленного наблюдать за нами. Он то и дело посматривал на то место, где нас уже не было после перебежки, сделанной нами после первого залпа. Пикар не удержался и выстрелил – казак, поражённый в голову, зашатался, наклонился вперёд и упал с лошади. Он был мёртв.[51]51
  Пикар был одним из лучших стрелков Гвардии. В лагере во время учебных стрельб, он всегда получал призы. – Прим. автора.


[Закрыть]

При звуке выстрела те, что окружали наших несчастных солдат, удивлённо оглянулись. Наши пехотинцы дали залп по ним почти в упор и свалили сразу четверых казаков. И с той, и с другой стороны раздались яростные крики. Схватка стала всеобщей, разгорелась жаркая битва. Мы были уже готовы всеми силами поддержать наших товарищей, как вдруг внезапно поднялась сильная буря, до того уже предупреждавшая нас о себе. Снег, не перестававший валить с самого начала стычки, стал такой густой, что полностью ослепил нас. Нас окутала вьюга, и пришлось держаться друг за друга, чтобы устоять против ветра. Внезапно всё прекратилось, и в шести шагах мы увидели неприятеля, который, тоже заметив нас, испускает дикий рёв. Наши руки закоченели, мы не могли стрелять. Не поворачиваясь к ним спиной, мы обнажили штыки, и ушли в лес, а они удалились, пустив лошадей в галоп.

У кромки леса мы увидели других троих пехотинцев, которых преследовали пятеро казаков, подскакавших с противоположной стороны. Мы дважды выстрелили в преследователей, но неудачно, приготовились стрелять снова, но вдруг лёд треснул и несчастные провалились в озеро вместе с двумя ближайшими к ним казаками. Бедняги попали на то самое место, где поутру русские кололи лёд, чтобы напоить коней, новый лёд оказался недостаточно крепок и не выдержал. Третий казак, видя, что двое скакавших перед ним товарищей исчезли, хотел остановить лошадь. Но она взвилась на дыбы, поскользнулась, упала на всадника и скрылась в проруби вместе со своим хозяином.

Нас объял ужас, а те казаки, что преследовали нас так и замерли на месте, не пытаясь даже помочь своим товарищам. С того места, где мы находились, были слышны кошмарные крики, доносившиеся из проруби. Несколько раз появлялись головы коней, но бурлящая и выплескивавшаяся на лёд вода, поглотила их.

Появилось ещё десять всадников, с командиром. Несколько человек, подъехав к роковому месту, погружали туда свои пики и вытаскивали их, но до дна, как будто, не доставали. Они посмотрели на нас и ускакали. Воцарилась полная тишина.