Текст книги "Стихотворения и поэмы"

Автор книги: Адам Бернард Мицкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Чернеют гребни гор, в долинах ночь глухая,

Как будто в полусне журчат ручьи впотьмах;

Ночная песнь цветов – дыханье роз в садах

Беззвучной музыкой плывет, благоухая.

Дремлю под темными крылами тишины.

Вдруг метеор блеснул – и, ослепляя взоры,

Потопом золота залил леса и горы.

Ночь! одалиска-ночь! Ты навеваешь сны,

Ты гасишь лаской страсть, но лишь она утихнет

Твой искрометный взор тотчас же снова вспыхнет!

ХIII

ЧАТЫРДАГ

Мирза

Склоняюсь с трепетом к стопам твоей твердыни,

Великий Чатырдаг, могучий хан Яйлы.

О мачта крымских гор! О минарет аллы!

До туч вознесся ты в лазурные пустыни

И там стоишь один, у врат надзвездных стран,

Как грозный Гавриил у врат святого рая.

Зеленый лес – твой плащ, а тучи – твой тюрбан,

И молнии на нем узоры ткут, блистая.

Печет ли солнце нас, плывет ли мгла, как дым,

Летит ли саранча, иль жжет гяур селенья,

Ты, Чатырдаг, всегда и нем и недвижим.

Бесстрастный драгоман всемирного творенья,

Поправ весь дольный мир подножием своим,

Ты внемлешь лишь творца предвечные веленья!

XIV

ПИЛИГРИМ

У ног моих лежит волшебная страна,

Страна обилия, гостеприимства, мира.

Но тянется душа, безрадостна и сира,

В далекие края, в былые времена.

Литва! В твой темный лес уносится она

От соловьев Байдар, от смуглых дев Салгира.

Мне ближе зелень мхов, чем в небе цвет сапфира,

Чем апельсинных рощ багрец и желтизна.

Оторван от всего, что мне навеки свято,

Средь этой красоты я вновь грущу о ней,

О той, кого любил на утре милых дней.

Она в родном краю, куда мне нет возврата,

Там все кругом хранит печать любви моей.

Но помнит ли она? Тяжка ли ей утрата?

XV

ДОРОГА НАД ПРОПАСТЬЮ В ЧУ ФУТ-КАЛЕ

МИРЗА И ПИЛИГРИМ

Мирза

Молись! Поводья кинь! Смотри на лес, на тучи,

Но не в провал! Здесь конь разумней седока.

Он глазом крутизну измерил для прыжка,

И стал, и пробует копытом склон сыпучий.

Вот прыгнул. Не гляди! Во тьму потянет с кручи!

Как древний Аль-Кайр, тут бездна глубока.

И рук не простирай – ведь не крыло рука.

И мысли трепетной не шли в тот мрак дремучий.

Как якорь, мысль твоя стремглав пойдет ко дну,

Но дна не досягнет, и хаос довременный

Поглотит якорь твой и челн затянет вслед.

Пилигрим

А я глядел, Мирза! Но лишь гробам шепну,

Что различил мой взор сквозь трещину вселенной.

На языке живых – и слов подобных нет.

XVI

ГОРА КИКИНЕИЗ

МИРЗА

Ты видишь небеса внизу, на дне провала?

То море. Присмотрись: на грудь его скала

Иль птица, сбитая перунами, легла

И крылья радугой стоцветной разметала?

Иль это риф плывет в оправе из опала?

Не риф, но туча там. Она, как ночи мгла,

Полмира тенью крыл огромных облекла.

А вот и молния. Видал, как засверкала?

Но конь твой пятится – тут пропасть, осади!

Пусть он, как мой скакун, возьмет ее с размаха!

Я прыгаю! Сперва исчезну, но следи:

Мелькнет моя чалма – ударь коня без страха

И, шпоры дав, лети, лишь призови аллаха!

А не мелькнет – вернись: тут людям нет пути!

XVII

РАЗВАЛИНЫ ЗАМКА В БАЛАКЛАВЕ

Обломки крепости, чья древняя громада,

Неблагодарный Крым! твой охраняла сон.

Гигантским черепом торчащий бастион,

Где ныне гад живет и люди хуже гада.

Всхожу по лестнице. Тут высилась аркада.

Вот надпись. Может быть, герой здесь погребен?

Но имя, бывшее грозой земных племен,

Как червь, окутано листами винограда.

Где италийский меч монголам дал отпор,

Где греки свой глагол на стенах начертали,

Где путь на Мекку шел и где намаз читали,

Там крылья черный гриф над кладбищем простер,

Как черную хоругвь, безмолвный знак печали,

Над мертвым городом, где был недавно мор.

XVIII

АЮДАГ

Мне любо, Аюдаг, следить с твоих камней,

Как черный вал идет, клубясь и нарастая,

Обрушится, вскипит и, серебром блистая,

Рассыплет крупный дождь из радужных огней.

Как набежит второй, хлестнет еще сильней,

И волны от него, как рыб огромных стая,

Захватят мель и вновь откатятся до края,

Оставив гальку, перл или коралл на ней.

Не так ли, юный бард, любовь грозой летучей

Ворвется в грудь твою, закроет небо тучей,

Но лиру ты берешь – и вновь лазурь светла.

Не омрачив твой мир, гроза отбушевала,

И только песни нам останутся от шквала

Венец бессмертия для твоего чела.

ОБЪЯСНЕНИЯ

АККЕРМАНСКИЕ СТЕПИ

Минуя острова багряного бурьяна. – На Украине и побережье бурьяном называют великорослые кусты, которые летом покрываются цветами и приятно выделяются на степном фоне.

ВИД ГОР ИЗ СТЕПЕЙ КОЗЛОВА

Дивы – по древней персидской мифологии, злые гении, некогда царствовавшие на земле, потом изгнанные ангелами и ныне живущие на краю света, за горою Каф.

Какой там свет! Пожар?.. – Вершина Чатырдага после заката солнца благодаря отражающимся лучам в течение некоторого времени представляется как бы охваченной пламенем.

Чатырдаг – самая высокая вершина в цепи Крымских гор на южном берегу; она открывается взору издалека, верст за двести с разных сторон, в виде исполинского облака синеватого цвета.

БАХЧИСАРАЙ

Бахчисарай. – В долине, окруженной со всех сторон горами лежит город Бахчисарай, некогда столица Гиреев, ханов крымских.

Как Валтасаров перст, он чертит надпись: "Тлей!" – "В то час изыдоша персты руки человечи и писаху противу лампады на покоплении стены дому царства, и царь (Валтасар) видяше персты руки пишущие". Пророчество Даниила, V, 5, 25, 26, 27, 28.

БАХЧИСАРАЙ НОЧЬЮ

Молитва кончена, и опустел джамид,//Вдали растаяла мелодия призыва... – Меджид, или джамид, – обыкновенная мечеть. Снаружи, по углам ее, возвышаются тонкие стрельчатые башенки, называемые минаретами (менаре); на половине своей высоты они обведены галереею (шурфе), с которой муэдзины, или глашатаи, созывают народ к молитве. Этот напевный призыв с галереи называется изаном. Пять раз в день, в определенные часы, изан слышится со всех минаретов, и чистый и звучный голос муэдзинов приятно разносится по городам мусульманским, в которых благодаря отсутствию колесных экипажей царствует необычайная тишина (Сенковский. Collectanea, т. I, с. 66).

Как будто дьяволы сошлись на суд Эвлиса... – Эвлис, или Иблис, или Гаразель – это Люцифер у магометан. ...с быстротой фариса... – Фарис рыцарь у арабов-бедуинов.

ГРОБНИЦА ПОТОЦКОЙ

Недалеко от дворца ханов возвышается могила, устроенная в восточном вкусе, с круглым куполом. Есть в Крыму народное предание, что памятник этот был поставлен Керим-Гиреем невольнице, которую он страстно любил. Говорят, что эта невольницы была полька, из рода Потоцких. Автор прекрасно и с эрудицией написанной книги "Путешествие по Тавриде", Муравьев -Апостол, полагает, что предание неосновательно и что могила хранит останки какой-то грузинки. Не знаем, на чем он основывает свое мнение, ибо утверждение его, что татарам в половине XVIII столетия нелегко было бы захватить невольницу из рода Потоцких, неубедительно. Известны последние волнения казаков на Украине, когда немалое число народа было уведено и продано

соседним татарам. В Польше много шляхетских семейств, носящих фамилию Потоцких, и невольница могла и не принадлежать к знаменитому роду владетелей Умани, которая была менее доступна для татар и казаков. На основе народного предания о бахчисарайской могиле русский поэт Александр Пушкин с присущим ему талантом написал поэму "Бахчисарайский фонтан".

МОГИЛЫ ГАРЕМА

В роскошном саду, среди стройных тополей и шелковичных деревьев, находятся беломраморные гробницы ханов и султанов, их жен и родственников; в двух расположенных поблизости зданиях свалены в беспорядке гробы; они были некогда богато обиты, ныне торчат голые доски и видны лоскутья материи.

Над плитами – чалма, как знамя войска теней... – Мусульмане ставят над могилами мужчин и женщин каменные чалмы различной формы для тех и других.

И начертал гяур для новых поколений... – Гяур, точнее киафир, значит "неверный". Так мусульмане называют христиан.

БАЙДАРСКАЯ ДОЛИНА

Прекрасная долина, через которую обычно въезжают на Южный берег Крыма.

АЛУШТА ДНЕМ

Алушта – одно из восхитительнейших мест Крыма; туда северные ветры никогда не доходят, и путешественник часто в ноябре должен искать прохлады под тенью огромных грецких орехов, еще зеленых.

Спешит свершить намаз свой нива золотая... – Намаз – мусульманская молитва, которую совершают сидя и кладя поклоны.

Как с ханских четок, дождь камней и жемчугов... – Мусульмане употребляют во время молитвы четки, которые у знатных людей бывают из драгоценных камней. Гранатовые и шелковичные деревья, алеющие прелестными плодами, – обычное явление на всем Южном берегу Крыма.

ЧАТЫРДАГ

...могучий хан... (падишах) – титул турецкого султана.

Как грозный Гавриил у врат святого рая. – Оставляю имя Гавриила как общеизвестное, но собственно стражем неба, по восточной мифологии, является Рамег (созвездие Арктура), одна из

двух больших звезд, называемых Ассемекеин.

ПИЛИГРИМ

...от смуглых дев Салгира – Салгир – река в Крыму, берущая начало у подножья Чатырдага.

ДОРОГА НАД ПРОПАСТЬЮ ЧУФУТ-КАЛЕ

Чуфут-Кале – городок на высокой скале; дома, стоящие на краю, подобны гнездам ласточек; тропинка, ведущая на гору, весьма трудна и висит над бездною. В самом городе стены домов

почти сливаются с краем скалы; взор, брошенный из окон, теряется в неизмеримой глубине.

...Здесь конь разумней седока. – Крымский конь при трудных и опасных переправах, кажется, проявляет особый инстинкт осторожности и уверенности. Прежде нежели сделать шаг, он, держа ногу в воздухе, ищет камня и испытывает, можно ли ступить безопасно и утвердиться.

ГОРА КИКИНЕИЗ

То море. Присмотрись: на грудь его скала/Иль птица, сбитая перунами, легла... – Известная из "Тысячи и одной ночи", прославленная в персидской мифологии и многократно восточными

поэтами описанная птица Симург. "Она велика, – говорит Фирдоуси в "Шах-намэ", – как гора; сильна – как крепость; слона уносит в своих когтях..." И далее: "Увидев рыцарей, Симург сорвался как туча, бросая тень на войска всадников". Смотри Г а м м е р a. Geschichte der Redekunste Persiens. Wien, 1818, x. 65.

He риф, но туча там. – Если с вершины гор, вознесенных под облака, взглянуть на тучи, плавающие над морем, кажется, что они лежат на воде в виде больших белых островов. Я наблю дал это любопытное явление с Чатырдага.

РАЗВАЛИНЫ ЗАМКА В БАЛАКЛАВЕ

Над заливом того же названия стоят руины замка, построенного некогда греками, выходцами из Милета. Позднее генуэзцы возвели на этом месте крепость Цембало.

Веселые вчера простились мы с тобой:

Своей назвал тебя. И, словно окрыленный,

Я ныне шел к тебе, счастливый и влюбленный.

Услышать милый смех, увидеть взор живой.

Но отведенный взгляд, но вздох невольный твой

Укором отдались в моей груди стесненной,

И я не оскорбил невинности смущенной,

Я был почтителен к стыдливости немой.

Стыдливость и печаль для милой – украшенье,

Но если совести жестокое смятенье

Под ними кроется, твою терзая грудь,

На что твоя печаль, твой стыд мне, дорогая,

Не огорчай меня, краснея и вздыхая,

Несовершенною, зато счастливой будь!

[1825 – 1826]

* * *

Где, синих глаз твоих озарены огнем,

Небесные цветы взошли в былые лета,

Потом цветы я рвал для твоего букета,

Но горькая полынь уже таилась в нем.

Когда бурьян и терн покрыли все кругом,

Ужель средь них цветок увянет до расцвета?

Прими теперь букет, хоть скудный, от поэта

На память о земле, сродйившей нас в былом.

Ах, сердце, отстрадав, как этот луг, увяло.

Огнем прекрасных чувств оно тебя питало,

Когда я молод был и был тобой любим.

Хоть по своей вине оно преступным стало,

Хоть много мучилось, принадлежа другим,

Не презирай его – ведь ты владела им.

[1825 – 1826]

ЯСТРЕБ

Несчастный ястреб! Здесь, под чуждым Зодиаком,

Заброшен бурею вдаль от родных дубрав,

Упал на палубу и, крылья распластав,

Весь мокрый, на людей глядит померкшим зраком.

Но не грозит ему безбожная рука,

Он в безопасности, как на вершине дуба.

Он гость, Джованна, гость, а гостя встретить грубо,

То значит – бури гнев навлечь на моряка.

Так вспомни, обозри весь путь, судьбой нам данный;

По морю жизни ты средь хищников плыла,

Я в бурях утомлял намокшие крыла.

Оставь же милых слов, пустых надежд обманы,

В опасности сама, не ставь другим капканы

[1825 – 1826]

* * *

Ответь, Поэзия! Где кисть твоя живая?

Хочу писать, но жар и сердца и ума

Так слаб, как будто ритм и звук – его тюрьма,

Где сквозь решетку мысль не узнаешь, читая.

Поэзия! Где страсть, где мощь твоя былая?

Пою, но для кого? Но где она сама?

Так внемлет соловью душистой ночи тьма,

А под землей, один, бежит ручей, рыдая.

Не только ангелы сознанья – звук и цвет,

Но и перо – наш друг, невольник и рабочий,

Здесь, на чужой земле, не знает прав поэта.

Он чертит знаков сеть, но песни новой нет,

Им новой музыкой не зазвучать средь ночи,

Его возлюбленной не будет песня спета.

[1825 – 1826]

ДОКТОРУ С,

ПРЕДПРИНИМАЮЩЕМУ НАУЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

В АЗИЮ ДЛЯ ИЗУЧЕНИЯ ЕСТЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ

Жрец Эскулапа ты, язычник ты заклятый,

Чтоб твоего божка признали азиаты,

Вступаешь, не страшась, со смертью в поединок,

Покинувши сердца тоскующих литвинок,

Ты не умрешь с тоски: и Средь чужого края

Тебе, как друг, близка любая тварь земная,

И узнаёшь, взглянув в высь неба голубого,

Как подданных король, ты жителя любого.

И сразу скажешь ты, откуда эта птица

И сколько лет еще ей над землей носиться.

Тебя не устрашит морей прибой бурливый,

В их глубину влечет тебя твой дух пытливый.

Ты спустишься туда, где под волнами скрыты

Растенья водные, питомцы Амфитриты.

Причудлив облик их, как сновиденье, сказка,

И, как у радуги, изменчива окраска.

Звезда морская там дно моря освещает,

Об Аристотеле фонарь напоминает,

Ладья с живым веслом скользит в стеклянной зыби,

Мечами острыми сражаются там рыбы.

Немало там чудес, однако пилигрима

Подстерегает смерть на дне неуловимо.

Оставим царства рыб, подводные темницы,

На суше много тайн для разума таится!

Волшебник, превратишь ты, палочку взяв в руки,

И астраханские пески в исток науки.

Раздвинем горы мы, чтоб в кузнице природы

Найти сокровища и рудные породы.

Не драгоценности, в которых много блеска,

Ценю открытия, значенье коих веско,

И я готов уйти от россыпи лучистой

К геодам, запертым на ключ из аметиста.

Ты знаешь, как они в земном возникли чреве?

Когда наш праотец в раю вздохнул о Еве,

То этот вздох любви невинной, первородной

Был заключен землей в сей камень благородный.

Нам иудейские о том вещают знаки,

Которые архив земли хранит во мраке.

Гумбольдт ключи тебе даст к этим алфавитам,

Биографом земли ты станешь знаменитым.

Пугает летопись земная свитком длинным,

Года земли сочтешь ты по пластам, морщинам.

А если в чем пробел загадочный случится,

Ты мамонта о том спроси, как очевидца.

"Боянус!" – крикнешь ты, будя земные недра.

Покинет ложе он из каменного кедра,

Протрет глаза, и пасть раскроет, и ответит,

Расскажет, как текла, жизнь сорока столетий.

Как мир, она стара, как чудо, неизвестна,

Правдива, словно счет, и, как мечта, чудесна!

Прощай! Витай в былом средь сгинувших величий

И матери-земле напомни век девичий.

А я на путь иной вступить надеюсь скоро:

О будущем завел я с небом разговоры.

На звезды поглядел как астролог, пытливо,

Увидел странствий всех моих конец счастливый.

Тогда, свой пыльный лоб от зноя освежая,

Разбавим неманской струей вино Токая,

Чтоб мудрым королем науки величали

Того, кто первый дно исследует в бокале.

Тогда враги добра и разума все сгинут,

Тогда вернувшихся друзья опять обнимут,

Чтоб мы о тяжких днях разлуки и печали,

Как о делах давно минувших, вспоминали!

[1827]

НА ГРЕЧЕСКУЮ КОМНАТУ

В ДОМЕ КНЯГИНИ ЗИНАИДЫ ВОЛКОНСКОЙ

В МОСКВЕ

Я следовал во мгле по черному эбену

За звездоокою в хитоне белотканом.

Где я? За Летою? Иль мумией нетленной,

Мощами городов лежит здесь Геркуланум?

О нет! Весь древний мир восстал здесь из былого

По слову Красоты, хоть и не ожил снова.

Мир мозаичный весь! В нем каждая частица

Величья памятник, искусство в ней таится.

Тут не решаешься на камень ставить ногу

Глядит с него лицо языческого бога:

Стыдясь за свой позор, гневливо он взирает

На тех, кто древнее величье попирает,

И снова прячется во мраморное лоно,

Откуда был добыт резцом во время оно.

Вот усыпальницы, ваятелей творенья,

Должны бы прах царей хранить от оскорбленья,

Но сами выглядят, как прах непогребенный.

Вот снятая глава неведомой колонны

Вся искалечена, среди своей же пыли,

Валяется теперь, как череп на могиле.

А вот и обелиск, пришлец из Мицраима,

Едва он держится, так стар; но ясно зримы

На нем загадочного вида начертанья:

То древних сфинксов речь, лишенная звучанья.

Глубокий смысл таят иероглифы эти!

Сном летаргическим здесь спит тысячелетья

Мысль, в бальзамическое ввергнутая ложе,

Как мумия, цела, но не воскресла все же!

Но, смертный, не одни творения людские

Зуб времени берет, – крошит он грудь стихии;

Вот брошен на песок осколок самоцвета:

Как солнце, самоцвет сверкал в былые лета,

Покуда весь свой блеск он наконец не вылил

И, как погасшая звезда, не обессилел.

Цела среди руин лишь статуя Сатурна

Да около нее коринфской бронзы урна,

Проснулась искра в ней, живет, не угасает.

Эллады гений там, быть может, воскресает?

Он поднял голову и вот, сверкнув очами,

На крыльях радужных летит венчать лучами

И дремлющих богинь, и олимпийцев лица,

И твой прелестный лик, о нимфа-проводница.

О, пусть все боги спят в стране воспоминаний

Своими бронзовыми, мраморными снами,

Тебя б лишь пробудил, о нимфа-проводница,

Тот, самый юный, бог, что и поныне чтится.

Но он на виноград сменил Венеры лоно

И перси алые посасывает сонно.

Великий грех, коль мы без жертв божка оставим!

О нимфа чудная! Мы набожность проявим!

Нет, смотрит свысока прелестнейшее око!

И жезл Меркурия не бил бы столь жестоко!

Надежды рушились. Безжалостно и строго

Душе в краю блаженств сказали: "Прочь с порога!"

В мир смертных я вернусь о чем оповещая?

Ах, расскажу, что был на полдороге к раю.

Душа, полускорбя, уж полуликовала,

И райская мне речь вполголоса звучала

Сквозь райский полусвет в смешенье с полутенью,

И получил, увы, я только полспасенья!

Москва, 1827

МОЕЙ ПРИЯТЕЛЬНИЦЕ

О, если б небеса мне подарили крылья,

Что рвутся в вышину, как дух мятежный мой,

Все ветры б одолел, без устали парил я

И долетел туда, где взор сияет твой.

Потом готов навек я превратиться в птицу,

Чтоб крылья подостлать ковром к твоим ногам,

Когда уж не смогу я в небо возноситься,

Покорствуя любви и времени богам.

Заступница моя в дни горя и печали,

Вознагради за то, что я в разлуке чах:

Подумай – небеса твоим молитвам вняли,

И радость пусть сверкнет огнем в твоих глазах.

О, если претерпеть свои я мог мученья

И боль перенести чужих сумел я мук,

Тебе обязан я. С тех пор мое стремленье

Жить, чтоб тебя за то благодарить, мой друг.

О легкомысленный! Ужель земным даяньем

Тебя, небесную, могу вознаградить?

Ты на уста мои кладешь печать молчанья,

И должен чувства я в душе своей таить.

Но в небе знают всё, как люди б ни скрывали,

И там ведется счет всем подвигам твоим:

Пером из хрусталя на каменной скрижали

Записывает их вседневно херувим.

[1827]

НЕЗНАКОМОЙ СЕСТРЕ МОЕЙ

ПРИЯТЕЛЬНИЦЫ

Когда судьбы жестокий приговор

Порой друзей навеки разлучает,

Звезду избрав, к ней устремляют взор,

Она сердца их вновь соединяет,

И, нимбом той звезды обручены,

Они былые вспоминают сны.

Но есть звезда милей светил небесных,

Роднит людей, друг другу неизвестных.

Пока она блестит на нашем небе,

Взгляд, обращенный к ней, и мне дари.

Когда ж тебе ее закинет жребий,

Глядеть на вас я буду до зари.

О, если было б суждено судьбою

Ее нам вечно видеть пред собою!

1 октября 1827 г. Москва

ВОЕВОДА

Поздно ночью из похода

Воротился воевода.

Он слугам велит молчать;

В спальню кинулся к постеле;

Дернул полог... В самом деле!

Никого; пуста кровать.

И, мрачнее черной ночи,

Он потупил грозны очи.

Стал крутить свой сивый ус...

Рукава назад закинул,

Вышел вон, замок задвинул;

"Гей, ты, – кликнул, – чертов кус!

А зачем нет у забора

Ни собаки, ни затвора?

Я вас, хамы!.. Дай ружье;

Приготовь мешок, веревку

Да сними с гвоздя винтовку.

Ну, за мною!.. Я ж ее!"

Пан и хлопец под забором

Тихим крадутся дозором,

Входят в сад – и сквозь ветвей,

На скамейке, у фонтана,

В белом платье, видят, панна

И мужчина перед ней.

Говорит он: "Все пропало,

Чем лишь только я, бывало,

Наслаждался, что любил:

Белой груди воздыханье,

Нежной ручки пожиманье...

Воевода все купил.

Сколько лет тобой страдал я,

Сколько лет тебя искал я!

От меня ты отперлась.

Не искал он, не страдал он,

Серебром лишь побряцал он,

И ему ты отдалась.

Я скакал во мраке ночи

Милой панны видеть очи,

Руку нежную пожать;

Пожелать для новоселья

Много лет ей и веселья,

И потом навек бежать".

Панна плачет и тоскует,

Он колени ей целует,

А сквозь ветви те глядят,

Ружья наземь опустили,

По патрону откусили,

Вбили шомполом заряд.

Подступили осторожно.

"Пан мой, целить мне не можно,

Бедный хлопец прошептал.

Ветер, что ли, плачут очи,

Дрожь берет; в руках нет мочи,

Порох в полку не попал".

"Тише ты, гайдучье племя!

Будешь плакать, дай мне время!

Сыпь на полку... Наводи...

Цель ей в лоб. Левее... выше.

С паном справлюсь сам. Потише;

Прежде я; ты погоди".

Выстрел по саду раздался.

Хлопец пана не дождался;

Воевода закричал,

Воевода пошатнулся...

Хлопец, видно, промахнулся:

Прямо в лоб ему попал.

[Конец 1827 г.]

БУДРЫС И ЕГО СЫНОВЬЯ

Три у Будрыса сына, как и он, три литвина.

Он пришел толковать с молодцами.

"Дети! седла чините, лошадей проводите

Да точите мечи с бердышами.

Справедлива весть эта: на три стороны света

Три замышлены в Вильне похода.

Паз идет на поляков, а Ольгерд на прусаков,

И на русских Кестут-воевода.

Люди вы молодые, силачи удалые

(Да хранят вас литовские боги!),

Нынче сам я не еду, вас я шлю на победу;

Трое вас, вот и три вам дороги.

Будет всем по награде: пусть один в Новеграде

Поживится от русских добычей,

Жены их, как в окладах, в драгоценных нарядах,

Домы полны, богат их обычай.

А другой от прусаков, от проклятых крыжаков,

Может много достать дорогого,

Денег с целого света, сукон яркого цвета,

Янтаря – что песку там морского.

Третий с Пазом на ляха пусть ударит без страха.

В Польше мало богатства и блеску,

Сабель взять там не худо; но уж верно оттуда

Привезет он мне на дом невестку.

Нет на свете царицы краше польской девицы.

Весела – что котенок у печки

И как роза румяна, а бела, что сметана;

Очи светятся будто две свечки!

Был я, дети, моложе, в Польшу съездил я тоже

И оттуда привез себе женку;

Вот и век доживаю, а всегда вспоминаю

Про нее, как гляжу в ту сторонку".

Сыновья с ним простились и в дорогу пустились.

Ждет, пождет их старик домовитый,

Дни за днями проводит, ни один не приходит.

Будрыс думал: уж, видно, убиты!

Снег на землю валится, сын дорогою мчится,

И под буркою ноша большая.

"Чем тебя наделили? что там? Ге! не рубли ли?"

"Нет, отец мой; полячка младая".

Снег пушистый валится; всадник с ношею мчится,

Черной буркой ее покрывая.

"Что под буркой такое? Не сукно ли цветное?"

"Нет, отец мой; полячка младая".

Снег на землю валится, третий с ношею мчится,

Черной буркой ее прикрывает.

Старый Будрыс хлопочет и спросить уж не хочет,

А гостей на три свадьбы сзывает.

[Конец 1827 г.]

ШАНФАРИ

Касыда с арабского

Поднимите верблюдов на резвые ноги!

Покидаю вас, братья, для бранной тревоги.

Время в путь. Приторочены вьюки ремнями,

Ночь тепла, и луна заблистала над нами.

Как в защиту от зноя есть тень у колодца,

Так для мужа укрытье от срама найдется,

И добро ему, если спасет его разум

От лукавых соблазнов и гибели разом.

Отыщу я друзей, незнакомых с изменой,

Буду рыскать по следу с голодной гиеной,

С пестрым барсом и волком охотиться вместе.

Нет меж них недоумков, забывших о чести,

Тайны друга хранить не умеющих свято

И коварно в беде покидающих брата.

За обиду они добиваются крови,

Храбрецы! Все же я и храбрей и суровей.

Первый мчусь на врага и отставших не кличу,

Но стою в стороне, если делят добычу:

Жадность тут во главе со сноровкой своею;

Я же скромно довольствуюсь тем, что имею,

И ни с чьим не сравнится мое благородство,

И достойно несу я свое превосходство.

Я не вспомню вас, братья мои, средь скитаний.

Не связал я вас узами благодеяний,

К вам не льнуло вовек мое сердце мужское;

У меня остается товарищей – трое:

Сердце жаркое, чуждое трусости злобной;

Лук, изогнутый шее верблюда подобно;

Меч за поясом шитым с цветной бахромою...

Тот ли лук мой точеный с тугой тетивою,

Что, стрелу отпустив, стонет грустно и тонко,

Словно мать, у которой отняли ребенка.

Не хозяйка мне алчность, что в прахе влачится

И, вспугнув жеребенка, доит кобылицу;

Я не трус, что за женским подолом плетется

И без женской подсказки воды не напьется;

Непугливое сердце дано мне: от страха

Не забьется оно, словно малая птаха;

Я чуждаюсь гуляк, до рассвета не спящих,

Завивающих кудри и брови сурьмящих.

Разве ночь хоть однажды с пути меня сбила,

Окружила туманом, песком ослепила?

На верблюде лечу – кипяток под ногами,

Щебень брызжет, вздымаются искры снопами,

И о голоде лютом средь жгучей пустыни

Я вовеки не вспомню в надменной гордыне,

Утоляю свой голод клубящейся пылью,

Чтобы он своему подивился бессилью.

Я имел бы, коль в вашем остался бы стане,

И еды и напитков превыше желаний,

Но душа восстает в эту злую годину

И покинет меня, если вас не покину;

Жажда мести мне печень скрутила в утробе,

Словно нить, что прядильщица дергает в злобе.

Я чуть свет натощак выхожу, как голодный

Волк, глотающий ветер пустыни бесплодной,

За добычей спешащий в овраг из оврага

Осторожный охотник, бездомный бродяга.

Воет волк. Он устал. Он измучился, воя,

Вторит брату голодному племя худое,

И бока их запавшие вогнуты, точно

Еле видимый в сумраке месяц восточный.

Лязг зубов – будто стрел шевеленье сухое

Под рукой колдуна иль пчелиного роя

Шум, когда он, как черная гроздь, с небосвода

Упадет на решетку в саду пчеловода.

Злобно блещут глаза, ослабели колена,

Пасть разверста, подобно расщепу полена;

Воет волк, вторят волки на взгорье пустынном,

Словно жены и матери над бедуином.

Смолк – другие умолкли. Ему полегчало,

И приятен был стон его стае усталой,

Будто в общности голода есть утоленье...

Воет снова – и вторят ему в отдаленье.

Наконец обрывается жалоба волчья.

Чем напрасно рыдать, лучше мучиться молча.

Еду, жаждой томимый. За мной к водопою

Мчатся страусы шумной нестройной толпою.

Не обгонит меня их вожак быстроногий,

Подъезжаю, – они отстают по дороге.

Дале мчусь. Птицы рвутся к воде замутненной.

Зоб раздут, клюв, над желтой водою склоненный,

Служит вестником жалкой их радости. Мнится,

На привале, шумя, караван суетится.

То в пески отбегут, то опять у колодца

Окружают кольцом своего полководца;

Наконец, из воды клювы крепкие вынув,

Удаляются, точно отряд бедуинов.

Мне подруга – сухая земля. Не впервые

Прижимать к ее лону мне плечи худые,

Эти тощие кости, сухие, как трости,

Что легко сосчитать, как игральные кости.

Снова слышу призывы военного долга,

Потому что служил ему верно и долго.

Как мячом, моим духом играет несчастье,

Плоть по жребию мне раздирают на части

Все недуги, сойдясь над постелью моею;

Неотступные беды мне виснут на шею;

Что ни день, как припадки горячки, без счета

За заботой меня посещает забота;

Надо мною, как скопище птиц над рекою,

Вьется стая тревог, не дает мне покоя,

Отмахнешься сто раз от крикливой их тучи,

Нападает опять караван их летучий...

В зной сную босиком по пескам этим серым,

Дочь пустыни – гадюка мне служит примером.

И в богатстве и в неге я жил от рожденья,

Но возрос – и окутал одеждой терпенья

Грудь, подобную львиной; и обувь упорства

Я надел, чтоб скользить по земле этой черствой.

В жгучий зной без палатки, в ночи без укрытья

Весел я, ибо жизни привык не щадить я.

В пору счастья излишеств бежал я сурово,

Не был пойман я леностью, пустоголовой.

Чутким ухом внимал ли я сплетне лукавой?

Клеветою боролся ли с чьей-нибудь славой?

Я ту черную ночь позабуду едва ли,

Столь холодную ночь, что арабы сжигали,

Греясь, луки свои и пернатые стрелы,

В бой спешил я средь мрака, могучий и смелый;

Пламень молний летел впереди как вожатый,

Были в свите моей гром и ужас крылатый.

Так – вдовство и сиротство посеял я щедро,

Ночь меня приняла в свои черные недра,

Утром я в Гумаизе лежал утомленный;

И бежала молва по стране опаленной.

Вражьи толпы шумели, друг друга встречая,

Вопрошала одна, отвечала другая:

"Вы слыхали, как ночью ворчала собака,

Словно дикого зверя почуя средь мрака

Иль услышав, как птица крылами взмахнула?

Заворчала собака и снова заснула...

Уж не Див ли столь многих убил, пролетая?

Человек?.. Нет, немыслима ярость такая..."

Днем, когда небосвод полыхал, пламенея,

И от зноя в пустыне запрыгали змеи,

Снял чалму и упал я на гравий кипящий.

Мне на темя обрушился пламень палящий,

Космы грязных волос залепили мне веки

Колтуном, благовоний не знавшим вовеки.

Жестко лоно пустыни, лежащей пред нами,

Словно кожа щита. И босыми норами

Я ее исходил без воды и без хлеба;

Видел скалы я там, подпиравшие небо,

И на скалы, как пес, я взбирался по щебню;

Видел я антилоп, посещавших их гребни.

В белоснежном руне, словно девушки в длинных

Белых платьях, стояли они на вершинах;

И, пока я взбирался, хватаясь за камни,

Стадо их без тревоги смотрело в глаза мне,

Будто я их вожатый с рогами кривыми...

То крестца своего он касается ими,

То за выступ скалы зацепясь на вершине,

Повисает на них в бирюзовой пустыне...

[1828]

Шанфари – один из наиболее прославленных рыцарей, или фарисов, арабских до Магомета, воин и поэт, из рода асдов.

Оскорбленный рыцарями рода саламанов, он призвал своих соплеменников помочь ему отмстить за оскорбление. Не получив поддержки, Шанфари оставил свой род и написал настоящую касыду (повесть), укоряя своих соплеменников в отсутствии мужества и в неблагодарности. Он отправился на войну один и поклялся до тех пор не сложить оружия, пока не убьет сто фарисов из рода саламанов. Он уже убил их девяносто девять, когда, попав в засаду, погиб сам от руки саламанов. Голова его валялась на земле, и, когда один из фарисов толкнул ее ногой, он так сильно поранился о кость черепа, что вскоре умер и таким образом довел до ста число рыцарей, которых поклялся убить Шанфари.

Эту касыду я перевел с французского перевода де Саси. Позднее я получил от г-на Сенковского подстрочный перевод на польский язык с обширными научными комментариями. Воспользовавшись этой помощью, я старался по возможности исправить такст моего перевода. Из комментария г-на Сенковского я помещаю несколько примечаний, выражая ученому мужу благодарность за оказанную помощь.

Поднимите верблюдов на резвые ноги! – В оригинале: "Поднимите груди верблюдов". Верблюды ложатся на землю, подогнув под себя ноги. Когда караван должен тронуться, человек садится в седло и тянет кверху поводья и таким образом поднимает верблюда.