Текст книги "Змееборец"

Автор книги: А. Веста

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Полукровка

Около полуночи Лилит остановила машину на улице Ивана Полоза, рядом с мастерской Эфира. После удачного уличного спектакля и сеанса в аквапарке горе-художник Эфир Шишкин решился-таки пригласить свою новую знакомую в «студию». Лилит согласилась сразу, эта странная девушка была начисто лишена расчетливого кокетства или иных простительных женских слабостей. Выходя из машины, она зачем-то прихватила миниатюрный чемоданчик-кофр, похожий на раздутую серебристую косметичку. Саквояж оказался довольно тяжелым. Эфир попробовал помочь, но Лилит не позволила.

Эфир сорвал с двери пожелтевшие бумажные печати и посторонился, пропуская девушку в свой темный и затхлый приют. Нет, пахло здесь по-прежнему замечательно – свежими красками и льняным маслом, вот только воздух настоялся и казался мертвым. В темноте Лилит едва не споткнулась о сломанный багет, и только тогда Эфир припомнил ужасающий разгром, в котором застал его участковый.

Но яркая, артистичная натура выручила Эфира и на этот раз. Он наскоро что-то спрятал, что-то смахнул на пол и зажег множество свечей в подсвечниках, бутылках, в шандалах и морских раковинах. На пол в живописном беспорядке бросил алый бархат для натюрмортов и диванные подушки.

Лилит рассеянно прошла по студии, разглядывая картины. Похоже, наспех сработанные и вовсе недописанные полотна не на шутку заинтересовали ее. Она буквально застыла перед «центральным» холстом с названием «Жертвоприношение». Похоже, Эфир сполна платил дань всем художественным направлениям сразу. На фоне мрачных грозовых туч носились птеродактили и сверкающие летающие тарелки, а внизу на голой первозданной земле бородатый, первозданно обнаженный Каин заносил бедренную кость с остатками мяса над юным Авелем, одетым в лохматый передник из овечьей шкуры.

– Здесь ошибка, – сухо заметила Лилит. – Каин был без бороды.

– Откуда ты знаешь?

– Это же так просто: ведь он был не от Адама…

– Погоди, погоди, – припомнил эрудированный Эфир. – И положил Господь печать на лицо его, и Каинову печать будут вечно носить все его потомки…

– Каин – сын Змея, древнего божества земли. Его ласковый шепот и мудрая речь покорили первую женщину.

– А как же знаменитое яблоко? – окончательно растерялся Эфир.

– Невинный фрукт – первый попавшийся предлог. Кушать плоды, а также плодиться и размножаться Адаму и Еве было не только не запрещено, а даже рекомендовано. Для этого их и изолировали в Эдемском саду. А вот как это делать, никто не показал, должно быть, создателям было интересно посмотреть, как справятся с этой задачей их подопечные. Но эксперимент оказался испорчен вмешательством разумного существа – Змея, Ящера, Дракона, называйте его как хотите. Он и открыл глаза первой человеческой паре на их истинное состояние, и после короткой беседы они сполна уяснили все коварство устроителей опыта, узнали, что они не только абсолютно голые, но и полностью подконтрольны воле своих создателей. Так что же плохого сделал Змей? Он всего лишь пожалел людей и стал их первым учителем и помощником. Должно быть, от стыда устроители поспешили избавиться от последствий, отпустив своих подопечных на все четыре стороны, но еще много тысячелетий люди поклонялись добрым богам в образе Змея.

– Так вот почему Господь не захотел принять невинные дары Каина, поначалу мирного и незлобивого земледельца: ни его колосьев, ни винограда! И даже больше того, он остановил свой выбор на кровавой жертве Авеля! – Эфир был не на шутку встревожен этой давней несправедливостью.

– Нет, не поэтому, – возразила Лилит. – Дело в том, что Каин совершил роковую ошибку. От самого Сотворения боги запретили людям употреблять хмельное, но среди плодов земных, которые он принес к жертвеннику, оказалось вино, сделанное из забродивших фруктов. Каин глотнул немного вина и не совладал с собою, так кровь впервые смешалась с вином. Но боги не стали мстить Каину, ведь его жизнь тоже была частью эксперимента. Сын Змея ушел в добровольное изгнание, и его потомки воздвигли великие империи. Первой стала империя Крылатого Змея на западном берегу Атлантического океана, и ее божеством был провозглашен Пернатый змей Кецалькоатль. Другой империей стал Китай с его культом Дракона.

– Твоя версия многое объясняет, к тому же индейцы и китайцы действительно почти безбороды, – согласился Эфир. – И культ дракона у них по-прежнему на высоте! Какая же ты умница, Лилит! Ты – совершенство…

Как все чересчур робкие влюбленные, Эфир остро нуждался во вспомогательных средствах. Пока Лилит созерцала подвальную галерею, он поспешно достал из тайника за диваном заветную бутылку «Шартрез», на нее целиком ушел гонорар за два весенних пейзажа, написанных с натуры в Коломенском.

– Давай отметим нашу встречу, – предложил он, протягивая Лилит бокал.

– Я не пью вина, – девушка решительно отвела его руку, – искажать мышление при помощи яда глупо и нерационально.

– А как же порыв тонкого вдохновения и полет над бездной в волшебный мир, открытый только жрецу и суфию, едва окунувшему губы в золотой кубок? А как же китайская поэзия: и в собеседники Луну я пригласил сейчас, и тень свою позвал на пир, и трое стало нас! – Эфир поднял бокал к воображаемой Луне. – Или незабвенный Хайям…

– Типичный пример обезьяннего сознания, – заметила Лилит. – Набить брюхо, выпить перебродившей отравы, поорать при луне в компании себе подобных, выпить еще, а после поваляться с самкой…

– Прости, я прежде всего художник и романтик, и без этого допинга я не написал бы и десятой части своих картин, – не без рисовки отметил Эфир, пробуя на язык пряный «букет».

– Ты – прежде всего мужчина, – поправила Лилит его шаткие суждения. – Любовь пьянит гораздо сильнее. Должно быть, ты долгое время был лишен любви?

Она метнула в Эфира испытующий взгляд, одну из своих беспощадно-ласковых стрел с соблазном на острие, и художник принял вызов.

– Ты так необычно сложена. – Он обошел вокруг девушки с бокалом вина, точно обнес изумрудным факелом. – Позволь мне сделать несколько набросков, – пробормотал он, опустив глаза.

– Ну, если надо…

Повернувшись спиной, Лилит спокойно и несколько лениво сняла то немногое, что на ней было, и Эфир обомлел от ее полудетской трогательной наготы и от изумительной гладкости кожи. На ней не было ни волоска, ни пятнышка, ни самого малого изъяна, кроме бледного рисунка татуировки, оттеняющего изысканный оттенок ее тела – цвет зеленых испанских маслин, изредка еще встречающийся на старинных полотнах.

Эфир подхватил картон и, затаив дыхание, наметил на девственной белизне изящный поворот маленькой змеиной головки, летучий силуэт плеч и бедер, маленькие, едва развитые груди и неглубокую дышащую впадинку, продольно разделяющую ее тело… О боги! Эфир даже протер глаза и посмотрел со стороны, точно под другим углом зрения могло проявиться то, чего у Лилит не было и в помине: у нее не было пупка!

Эфир отбросил картон и грифель и рванул ворот рубахи, так что на пол, как переспелые семечки, посыпались пуговицы.

– Адам вкусил от древа познания, и добро смешалось со злом, – пряча усмешку, прошептала Лилит, опускаясь на алый бархат покрывала для натюрмортов и увлекая за собой потрясенного художника.

– Будь благословенна наша встреча! Будь благословенна… – Он гладил ладонями ее колючий и нежный затылок, ощущая свою внезапную наготу, словно эта странная девушка одним своим взглядом испепелила на нем одежду. – Ты пришла, ты настигла, ты озарила мою одинокую ночь! Ты сожгла, испепелила, разбила вдребезги то, что должно было умереть! – шептал Эфир, все глубже погружаясь в теплую обволакивающую тьму, в ее трепещущую сердцевину; еще миг – и самая темная, самая ослепительная тайна Вселенной раскроется перед ним, выталкивая волны излучений, рассыпая искры жизни, как взрыв сверхновой звезды. И он, позабыв свое имя, сбросив земное тело, снова летел в сонме бесплотных духов, рассекая миры, сквозь кольца воплощений к блистательному финалу!

– Нет-нет, – прошептала Лилит и резко высвободилась из его объятий. – Давай по-другому!

Эфир попробовал избежать неминуемой, как ему казалось, катастрофы и не сумел.

– Лилит совокупилась с Адамом, когда он еще не получил душу живую. И слюна Змея разлилась по миру, и он начал грешить, испуская свое семя впустую, – задыхаясь, шептала Лилит свой злой заговор-потвор.

Эфир не сразу почувствовал, что плачет, плачет давно, горько и безутешно. Его робкая и страстная влюбленность обернулась странным диким поступком, которого не совершают даже животные.

– А из семени, пролитого впустую, Лилит и Нешима творят тела демонов, духов и лемуров, – услышал он тусклый шепот Лилит.

Ночной ветер распахнул окно и закружил смятую бумагу, обертки и наброски картин.

– Я умер! Яворы и ставни горячий теребил Эол… – Я умер и никогда не воскресну… – произнес Эфир, глотая слезы и думая, что не заснет никогда, – он сейчас же заснул крепчайшим здоровым сном и проснулся только на рассвете.

Свежий сквозняк задул оплывшие свечи, и небо за окном налилось румянцем, как спеющее в ночи яблоко. Лилит неподвижно сидела на краю постели спиной к Эфиру, и призрачный рассвет превратил треугольный узор ее татуировки в березовый листок, прилипший к юной коже.

– Почему ты не уходишь? – тихо спросил Эфир.

– Я не могу уйти… вот так… – горестно прошептала Лилит.

Растроганный Эфир попробовал обнять ее за плечи, прощая ей постыдный подвох и радостно обвиняя во всем ту злосчастную рюмку ликера.

– Я знаю, ты оставишь меня: кому нужен бездарный неуклюжий художник без гроша за душой, – но я благодарен тебе за этот горячий толчок изнутри, в сердце, когда все исчезло и были только ты и я… За этот честный и чистый миг я твой вечный должник, Лилит. Скажи, чего ты хочешь?

– Сердце… твое сердце, – рассеянно повторила девушка.

– Оно твое, и только твое, – заверил ее Эфир.

– Ты не понял… Я не могу вернуться с пустыми руками!

Она встала, быстро и деловито оделась.

– Ну, возьми что-нибудь. – Эфир все больше терялся от ее тихого, свистящего голоса.

– Я должна принести сердце влюбленного мужчины, – после долгого молчания прошептала Лилит.

– Влюбленное сердце? Ты немного заигралась в опасную игру, тебе так не кажется? Нет, не скрою, у тебя прекрасно получалось… – Эфир осекся, встретившись с ней взглядом.

В ее зрачках все еще шевелился ночной мрак, и она больше не играла.

– Сердце, – забормотал он, – ну пусть сердце… Говорят, в лесах под Москвой частенько находят трупы с вынутыми сердцами. Стать одним из них! Пожалуйста… Но зачем тебе мое сердце? Ты высушишь его и сваришь в серебряном котле, как средневековая ведьма?

– «Валхалла» ищет особую формулу – «формулу любви», – после долгого молчания ответила Лилит. – Это особый набор ферментов, гормонов и энзимов, его нельзя получить в ходе обычного эксперимента, и наш клинический центр ведет дорогостоящие исследования, чтобы синтезировать самое обычное человеческое счастье.

– Любовь даруется только великим и чистым душам, а еще тем, кто готов жертвовать собою ради… ради… – Эфир так и не смог подобрать понятных для Лилит целей и идей.

– Это ваши человечьи бредни! – с внезапной злостью выкрикнула Лилит. – В нашем центре могут искусственно изготовить эти вещества, надо только знать формулу. Проклятие! Я не могу, просто не могу, принести тебе страдание! Должно быть, у вас, людей, это и зовется любовью.

– Так ты не человек? Кто же ты?

– Я белая ящерица Випера… – быстро проговорила Лилит. – Так зовется наш космический вид.

Эфир сел, ероша волосы и оглядываясь по сторонам, точно только что совершил жутковатое сальто-мортале.

– Випера… Обольстительная гадюка, извращенный суккуб, огненный змей-любостай?

– Не гадай. Моя истинная суть за гранью твоего понимания. Это тело я ношу только здесь. Его вырастили искусственно и дали мне так же, как мой служебный автомобиль.

– Этого не может быть, – Эфир понимал, что начинает сходить с ума, – потому что не может быть никогда!

– Ты прав, наше существование – тупик для вашего рассудка, и чтобы понять суть нашего бытия, вы, люди, должны отрешиться от многих стандартов. Это нелегко, ведь ваша природная психика была сильно изменена в сторону господства над природой и неприятия других форм разума. Наш разумный вид, в отличие от вашего, возник путем естественной эволюции и был абсолютно вписан в природу. Цивилизация Змеев обладала естественной мудростью и космическим могуществом, но при этом она не знала ни гвоздей, ни колес, ни компьютеров, ни ядерных бомб, она не нуждалась даже в топливе! Наша жизнь достигла высокой степени разумности, но именно она несла в себе заряд самоуничтожения. Рептилии не знали сильных чувств, не ощущали ни горя, ни радости, ни вражды, ни родительской привязанности. Это был скорее буддийский идеал Нирваны, чем жизнь в вашем суетном понимании. Так возникло сообщество крайних индивидуалистов, и наша бесчувственная, основанная на логике цивилизация оказалась обречена.

В огненном потопе утонул наш древний континент. Катастрофа вытеснила нас в небытие, но семена наших душ не исчезли, они жаждали нового воплощения. В мире вечных сумерек, где миг равняется тысяче лет, мы ждали свой час. Мы медленно поднимались со дна мировой пучины и когда все же поднялись, то узнали, что земля уже не принадлежит нам. У нее появился новый хозяин – человек. Биологическое существо не может эволюционировать столь стремительно, как хомо сапиенс – творение пришлых Сил.

Мы попробовали воплощаться в человеческие тела, но, втиснутые в чуждые нам оболочки, мы уже не помнили величия и благородства своих предков, их философии и любви к созерцанию, не знали мудрости и спокойной силы. Наша раса стремительно вырождается, и наши ученые спешно ищут пути спасения. Я всего лишь штатный резектор одного из научных центров, и я пришла забрать сердце врага!

Эфир завернулся в ледяную простыню, он был наг и одинок, как забытый в морге мертвец, но все еще пробовал бодриться:

– Опа-на! Я был нужен девчонке, как сахарная косточка, как мясной брикет!

– Мы не нарушаем никаких правил или космических законов и никогда не действуем насильно, – заверила Лилит. – И свое сердце ты должен отдать мне добровольно.

– Должен! Конечно же должен! – пробормотал Эфир. – «За удовольствие надо платить» – и это говоришь мне ты, космическая интердевочка, посланница великого Дракона, свернувшегося у корней нашей цивилизации. Когда вы впервые впились в Россию? Ага, припоминаю… По саду, саду зеленому ходила, гуляла молода княжна Марфа Всеславьевна, – прочитал Эфир. – Она с каменя да скочила на змея лютого… Обвивается лютый змей около чобота злат-сафьян, около чулочка шелкова, хоботом бьет по белу стегну, в те поры княгиня понесла… Понесла Русь Дракона во чреве своем! Да, ваше племя немало потрудились над русской историей! Ваши Чуды-юдищи не одно столетие опустошали наши равнины и угоняли человечий скот, который они презрительно называли гоями – говядиной. Прошла всего тысяча лет, и драконы, одетые в кожанки, залили русскую землю кровью! И на вашем драконьем языке бойня до сих пор зовется «чека», отсюда, должно быть, и «чикнуть» – убить незаметно? Чикаго с его гигантской скотобойней, и выродок Чикатило, и знаменитая «черезвычайка», где пускали кровь драконы Застенкер и Резник, – все это ваши проекты? О, Великий Змей, пустивший из пасти своей кровавые реки! Этот же Дракон, под другими личинами, развернул свои кольца в Дахау и Освенциме, где выкосил тех, кто плохо ему поклонялся. Вы всегда были там, где льется кровь и звенит золото! Вы… Что с тобою, моя девочка?

Лилит царапала лицо хрупкими заостренными пальцами, словно беззвучно рыдала, но глаза ее были сухими: драгоценный дар слез был дарован только людям, и белая ящерица была готова вырвать себе глаза, чтобы выпустить на волю свое абсолютно человеческое горе.

– Не плач, Випера, ты не виновата. – Эфир укрыл ее лицо на своей груди. – Ты – всего лишь биоробот, запрограммированный на зло своими хозяевами, но где-то там, в недо ступных глубинах, в горизонтах времени, ты тоже была созданием Бога Творца и великой и безмолвной Матери-Природы, в твоих и моих жилах плещется земной океан, и мы можем понять друг друга! Хочешь, я спою тебе одну бал ладу?

Девушка кивнула.

– Ах, иначе в былые года колдовала земля с небесами, – запел Эфир, покачивая ее на руках, как запеленутого ребенка, и в горле его перекатывалась хриплая соленая волна. – Дива дивные зрелись тогда, чуда чудные деялись сами… Позабыв Золотую орду, пестрый грохот равнины китайской, Змей крылатый в пустынном саду часто прятался полночью майской… Только девушки видеть луну выходили походкою статной. Он подхватывал быстро одну и взмывал и стремился обратно.

Випера напряженно слушала, она вся подалась вперед и ловила слова кожей, как может слушать только змея или ящерица.

– Как сверкал, как слепил и горел медный панцирь под хищной луною, как серебряным звоном летел мерный клекот над Русью лесною: «Я красавиц таких, лебедей с белизною такою молочной, не встречал никогда и нигде, ни в заморской стране, ни в восточной».

Но еще ни одна не была во дворце моем пышном в Лагоре. Умирают в пути, а тела я бросаю в Каспийское море. Спать на дне, средь чудовищ морских, почему им, безумным, дороже, чем в могучих объятьях моих, на торжественном княжеском ложе?

Смолкли последние звуки баллады.

– И что же нам теперь делать, Випера? Я люблю тебя, и если тебе нужно, возьми мои глаза и кожу. Пусть ее натянут на барабан и сыграют гимн в твою честь! Возьми и сердце… Ведь ты сможешь взять его незаметно, без боли, например, в любовном экстазе?

– Нет, – прошептала девушка, – я уже не могу причинить тебе зло. Убивать без сомнений может только чистопородный дракон, в чьих жилах течет беспощадная кровь. Я, должно быть, «гвибер», ни то ни се, промежуточная форма. Меня потянуло к твоему теплу, к жару твоего сердца, и я была искренней… Не знаю почему…

– …Потому что свивал там кольца, вековой досыпая сон, ярче звезд и светлее солнца золоточешуйный дракон, – задумчиво прочитал Эфир. – И подобной чаши священной, для первозданных сил, не носило тело Вселенной и Творец в мечтах не носил… Это снова Николай Гумилев. Почти все стихи о любви, которые я читал тебе, сочинил он. И знаешь, что я думаю? Все, что ты говоришь и думаешь, – сущие пустяки. Важнее другое: если ты наполовину дракон, то и наполовину человек, и твои гены и родословная не так важны, как твой личный выбор! Ты можешь почувствовать нутро дракона, вызнать его тайны, узнать слабости и силу и помочь уничтожить его! Вы, полукровки, можете стать лучшими воинами, когда сделаете свой единственный выбор! Если ты и вправду полюбила, никогда не предавай этой любви, Випера, другой не будет!

– Подожди меня здесь… – внезапно решилась девушка. – Не выходи и никому, кроме меня, не открывай!

Прощаясь, она коснулась губами щеки Эфира и, подхватив пустой кофр, вышла из мастерской. Через полчаса она уже гнала машину по утренней трассе, по прямой стреле Рублево-Успенского шоссе и дальше, по одному ей известному адресу.

Бунт

Вто утро все было не так: кофе убежал, на лестнице кто-то рассыпал мусор, а двери переполненного автобуса закрылись перед самым ее носом, и только в вагоне метро Варвара перевела дух и оглядела утренних пленников, точно нанизанных на одну покачивающуюся бечеву. Скользнув взглядом по сидящим пассажирам боковым зрением, она зацепилась за заголовок на развороте газеты: «Чертухинский маньяк: в лесу под Москвой обнаружены новые трупы… Русский чупакабра пока не пойман!»

– «Станция Беговая», – давясь от внутреннего смеха, объявил женский голос. – «Осторожно, двери закрываются…» Должно быть, этот подавленный хохот был прописан пассажирам как концентрированная пилюля утренней радости или вечернего отдохновения.

Голос усыпляюще булькал, но Варвара уже рванулась сквозь пневматические челюсти. Двери вагона хищно щелкнули у нее за спиной. Рассекая встречный поток пассажиров, она побежала к эскалатору.

Выскочив из метро, она стремглав бросилась к киоску и, выхватив у продавщицы последнюю газету, впилась в текст. Речь шла о происшествии в Чертухинском районе. На окраине леса нашли пару задранных овец, а в нескольких километрах – труп молодой женщины без признаков насилия или иных действий, приведших к смерти.

За неделю до этого в деревне Воробьевка пропала пятилетняя девочка, а в соседнем районе сгорел дом переселенцев с Кавказа. «Возможно, речь идет о действиях маньяка или целой группы лиц, намеренно дестабилизирующих обстановку в районе… В окрестностях озера проводится масштабный поиск… Работают кинологи с собаками…» – успокаивал читателей милицейский пресс-центр.

Как сомнамбула, Варвара вновь вошла в метро и села в обратный поезд.

В эту самую минуту полковник Варганов свернул с раскаленного Садового кольца на набережную. Впереди в жарком летнем мареве алели кремлевские звезды, еще один поворот – и он вырулит к «конторе».

– Врете, гады… шептал Варганов, припоминая прошлый вечер…

Он едва успел заглушить двигатель, как из дверей «конторы» почти выбежал Кокошкин, непривычно растерянный и без фуражки. Наверное, четко сработала «дежурка», вовремя разглядели варгановский «вольво» и стукнули куда надо.

– Случилось что? – угрюмо спросил Варганов, глядя на непривычно бледное лицо заместителя.

– Случилось, – перевел дыхание Кокошкин. – Я на мобилу тебе звонил, да без толку. Вот что, Серега, ты лучше сразу разворачивайся и дуй домой! Мне тут шепнули, что спецы машину определили – ту, что с Красной площади Ленина вывезла. Так она вроде как твоя… старая. Короче, к тебе на квартиру наряд выехал. А оттуда, – Кокошкин неопределенно мотнул головой, имея в виду высший эшелон службы, – людей в оцепление запросили. По старой дружбе тебя предупредить хотел.

– Спасибо… – попробовал улыбнуться Варганов.

Он резко дал по газам, так что жалко взвизгнули шины, и на раскаленном асфальте остался черный траурный след. Мобильный телефон дочери не отвечал, должно быть, она ехала в метро.

«Эх, Варюха, Варюха, ну и натворила ты дел… И молчала до последнего, как партизанка! И чему удивляться – моя порода… Как же тебя предупредить? Как уберечь роженое-баженое…» – билась в сердце отчаянная тревога, не находя выхода, но отцовская интуиция на этот раз толкнула его к дому.

Казалось, под шинами плавится асфальт, не сбрасывая скорости на поворотах и почти не застревая у светофоров, полковник гнал машину к Серебряному бору.

Впереди выросло оцепление. Младший лейтенант в форме сотрудника ДПС, мельком взглянув на удостоверение, пропустил полковника за первый пикет. Дальше Варганова развернули, объяснив, что проводится общегородская операция «Кольцо», но он знал, как проехать к дому наискосок, по лабиринту дворов.

Едва попадая ключом в замочную скважину, Варвара распахнула дверь, мимо ее ног черной пушистой кометой прошмыгнул испуганный кот. Варвара быстро прошла в комнату, на кухню, проверила газ, все было в порядке, должно быть, кот просто не узнал ее: задыхающуюся, непривычно растрепанную, даже подмышки от страха промокли и пахли ацетоном. Подхватив командирский компас, зажигалку, кое-что из сменного белья и белый холст с нитками, она спрятала все в заплечный рюкзачок и только тут заметила, что над кроватью отца нет старинной остроги.

Варвара тревожно осмотрелась: вроде все было на месте, но одни вещи словно одичали, а другие, наоборот, испуганно сбились в стаю. Моргал включенный компьютер, хотя она отлично помнила, что, уходя, выключила его. Она подхватила рюкзак и, хлопнув дверью, понеслась вниз.

У подъезда копался в машине какой-то горе-шофер. Не поднимая головы, он зацепил Варвару взглядом и прошептал что-то в отворот куртки.

Варвара окончательно растерялась и бросилась обратно в подъезд, стремглав взбежала вверх по лестничному пролету и замерла: с чердака послышался топот погони. Она затравленно огляделась, из распахнутого окна второго этажа было видно, как удрученный «ремонтник» спешно покинул свое распахнутое авто и побежал в подъезд. Еще секунда, и ее возьмут в кольцо! Варвара резко выдавила наружу тугое окно и, перебросив легкое тело через раму, спрыгнула на козырек подъезда, оттуда через кусты побежала дворами к шоссе.

Она не видела черную машину со светонепроницаемыми стеклами, выжидающую за углом, как притаившийся в зарослях аллигатор. Едва девушка показалась в переулке, автомобиль резко выехал из укрытия, отрезая ей путь. В переулке раздался оглушительный визг тормозов, и из-за поворота выскочил серебристый «вольво». Со смесью ужаса и счастья Варвара узнала автомобиль отца. Полковник не успел затормозить перед неожиданным препятствием, машину повело. Как нацеленный снаряд, «вольво» сплющил капот «аллигатора», от удара черный автомобиль прокрутился юлой, калеча «вольво», и, развернувшись на последнем витке, ударил в багажник. Из-под искореженной крышки со звоном выпала острога. Варганов выпрыгнул из разбитой машины и подхватил острогу.

Дверь черной иномарки распахнулась, и в первую секунду Варвара увидела только темное марево, словно за рулем сидело густое дымное облако. Но расплывчатый силуэт быстро уплотнился, меняя очертания от огромной саламандры до обыкновенного человека, пока не оформился в высокого тощего штатского с зажатым в руке пистолетом Макарова.

– Отец! – крикнула Варвара.

В боевой обстановке, когда для спасения даны сотые доли секунды, рептилии соображали медленнее людей. Будучи абсолютно бесстрашными, они страдали именно из-за этой нехватки чувств и интуиции, позволяющей человеку сработать на опережение, поэтому преимущество Варганова, даже вооруженного острогой, было абсолютным. Полковник усилил удар резким разворотом корпуса и метнул свое древнее оружие. Трехзубая острога вошла в грудь Вибера с сухим хищным хрустом.

Вибер выронил пистолет и осел на асфальт, обеими ладонями держась за острогу, как будто пробовал, крепко ли она сидит. Он сумел вырвать ее и отбросить в сторону. Отрога звякнула у ног Варвары, и она машинально подняла окровавленное оружие. Умирающий Гвибер все еще тянулся к пистолету, пробуя захватить рукоять когтистой шестипалой ладонью, больше похожей на плавник. Носком ботинка полковник отшвырнул пистолет, подхватил с асфальта и осмотрел. Патрон уже был дослан в патронник, и Варганов держал его с предосторожностями, стволом вверх. Варвара бросилась к отцу.

– Варюха, цела! Ничё, дочка, мы, Варгановы, живучие… – Последнее слово полковник выговорил тихо, точно через силу.

Он уже видел то, чего не видела дочь. За ее спиной занимали позиции пятнистые камуфляжники с автоматами наперевес.

– Давай-ка, дочка, уходи потихоньку! Да беги же! Беги!!! – Он резко оттолкнул Варвару, но та не сразу сбросила оцепенение.

Ее рука все еще сжимала острогу, ноги едва шевелились, как в кошмарном сне… Она, пошатываясь, уходила от дымящихся машин и, только услышав близкий вой сирен, пошла быстрее, потом, словно очнувшись, побежала, срывая дыхание.

Варганов не спешил укрыться за массивной тушей «вольво», прикрывая собой уходящую Варвару. По асфальту чиркнула очередь. Стреляли по ногам, значит, брать будут живым, и у него еще есть призрачная фора в несколько горячих от пороха минут. Но он ошибся: выстрел незримого снайпера раскромсал правую ногу, пуля прошла навылет и раздробила голень. От болевого шока Варганов завалился на бок, попробовал подняться, но перебитая нога не слушалась его. Полковник перекатился за «вольво» и занял позицию.

Укрывшись за машиной от снайперских «уколов», он сумел прижать погоню к асфальту, надо было удержать их хотя бы минут пять, не давая подняться, чтобы девчонка ушла подальше, и он держал нападавших экономными точными выстрелами, вынуждая к обороне. «Семечки» – пустые гильзы сыпались одна за другой с легким прощальным звоном. Во время передышки он проверил магазин, там оставался всего один патрон, и еще один был дослан в ствол.

– Ты прости-прощай, порода родовитая… – внезапно пришло на память. Это давний северный плач, он и слышал-то его всего один раз, еще мальчишкой, а вот, поди, запало в душу и всплыло в самую последнюю, самую нужную в жизни минуту.

Он сделал последний выстрел. Затвор вновь вернулся в боевое положение, последний патрон скользнул в патронник, и горячий ствол готов был вытолкнуть последнюю пулю. Полковник попробовал подняться, но не смог. Тогда он сел, прижавшись спиной к заднему колесу «вольво», приставил к ледяному виску раскаленный дульный срез и закрыл глаза. Плавно, почти невесомо, как сам учил на стрельбах, он надавил на хвост спускового крючка. Это последнее усилие не было жестом отчаяния, страха или истеричным протестом. Это было жесткое требование инстинкта свободы, право на выбор судьбы. Самое страшное из всего, что могло быть с ним на земле, уже случилось…

– Ты прости-прощай, порода родовитая, – замер вдали горестный плач.

Пуля прошла навылет и ударила в бензобак «вольво». Грянул взрыв, солнечный день померк от копоти… Густой жирный дым уходил в знойное небо, унося последние мечты, надежды и просьбы полковника Варганова в неподсудные выси. Высоко в небе его клубы распадались на пряди и ложились переменчивой строкой на пустой странице московского неба.

Варвара не слышала шума боя. Задыхаясь от бега, она выскочила на людный проспект и только здесь, ощутив движение и дыхание множества людей, немного успокоилась. Укрывшись за журнальным киоском, она убрала острогу в рюкзак, а витую ручку прикрыла газетами. Купила на остановке бутылку чистой воды и пересчитала деньги: их было в обрез. Она проскользнула под турникетом метро, доехала до вокзала и взяла входной билет в подмосковную электричку.

На станции Залазино Варвара вышла и пересела в автобус, идущий до Чертухинска. Она остановила автобус на обочине лесной дороги, не доехав до города нескольких километров, и под удивленными и даже испуганными взглядами пассажиров отправилась в лес. Вскоре она вышла на заглохший проселок, тот самый, где прополз в последний путь ее белый «жигуленок».

За те несколько дней, что она не была на озере, поляна, где утонула машина, превратилась в пышный зеленый луг, и тропинка растаяла среди густой травы. В лесу быстро стемнело, внезапно смолк птичий гам, и малахитовые лапы елей превратились в черные старушечьи лохмотья. Позабыв о растерзанных трупах и о маньяке, шатающемся по лесам, она брела вдоль берега, робко выкликая Воскресшего. К расколотому камню она вышла уже в густой тьме, сняла рюкзак и положила в глубокую расщелину полотно и нитки, а острогу закопала у корней старой раздвоенной березы, под пышной шапкой мха, и побрела по едва заметной тропе в глубину ночного леса.