Текст книги "Скажи, что ты видишь (СИ)"

Автор книги: Vi_Stormborn

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Она с трепетом прижимает письма к груди и поднимает на мгновение взгляд. В дверях стоит Рон и также сжимает в руках вскрытые письма. Гермиона видит на обратной стороне свой почерк. Понимает, что теперь он все увидел. Что она делила с ним его скорбь все это время.

Что она понимает его боль.

Что она разделяет его боль вместе с ним.

Она всего один раз видела, когда Рон плакал. Это было на битве. Он тогда оплакивал в первый раз смерть Фреда. Сейчас она во второй раз видит на его глазах слезы, но они другие. Это слезы избавления. Их нельзя стесняться.

Гермиона поднимается на ноги, направляясь к нему. Рон тоже идет к ней. Хочется что-то сказать, и Гермиона уже распахивает губы, но в следующее мгновение в зал влетает знакомый синий шар.

Гермиона и Рон переглядываются. Патронус Гарри помогает ей понять, что пора отправляться в дорогу. Она мнется на месте, не зная, как преподнести эту новость Рону, но тот лишь кивает, кривовато улыбаясь.

– Иди, – снова улыбается он. – Я понимаю, что для тебя это важно.

Она не может до конца поверить, что слышит это. Рон обнимает ее, а затем выпускает из объятий, кивая на постепенно исчезающий шар.

– Обещай не делать глупостей, – почти серьезно произносит он.

Они оба понимают, что Рону в Министерстве делать нечего. Даже сама Гермиона не уверена, что ее пустят дальше фойе, однако это ее не останавливает. Любовь – мотиватор серьезный.

– Не обещаю, – вздергивает она подбородок и не может сдержать улыбки.

– Я знаю, – просто отвечает Рон. – Будь осторожна.

Гермиона кивает, закрывая глаза, и трансгрессирует из белых стен очнувшегося ото сна Святого Мунго.

========== 9. ==========

Под ногами чувствуется твердая поверхность, и только тогда Гермиона позволяет себе открыть глаза. Дом ее родителей все так же пуст, так же сер и одинок. Кажется, что он совсем потерял нажитый годами уют, утратив живых хозяев.

Гермиона не дает себе времени оглядеться. Этот дом для нее теперь почти чужой, она не чувствует себя в нем так, как раньше.

Как бы то ни было, ей предстоит идти в Министерство, а в заляпанных джинсах и броском джемпере делать там нечего. Гермиона понимает это в тот момент, когда прощается с Роном. Необходимо в короткие сроки привести себя в приемлемый вид.

Гермиона снимает с себя одежду прямо на ходу, бросает белье в корзину и включает воду в ванной. На размышления времени нет, поэтому она быстро принимает душ, не без помощи заклинания сушит волосы и, завернувшись в полотенце, направляется в свою прежнюю комнату к платяному шкафу.

– Все не то, – клацает она языком, отодвигая вешалки с ее обычными, но совсем не подходящими вещами.

Гермиона решает посмотреть гардероб мамы. Одинаковый размер у них стал не так давно, поэтому найти подходящие вещи можно. Гермиона отодвигает одну вешалку за другой, пока не натыкается на черный строгий костюм с позолоченными пуговицами. Мама надевала его, когда ей вручали награду стоматолога года.

Это было пять лет назад. Гермиона чуть улыбается, разглаживая рукой приятный материал костюма, но улыбка стирается быстрее, чем ей бы того хотелось. Боль снова хочет вырваться наружу, но Гермиона не позволяет ей этого, сразу начиная одеваться.

В доме ее больше ничего не держит, поэтому она сразу трансгрессирует в Министерство.

Оно встречает ее прежней выдержанностью и строгостью. Послевоенный осадок чувствуется, но уже не такой сильный, как в первый месяц после войны. Гермиона идет к лифту, опустив вниз голову. По дороге ей встречаются волшебники и колдуны, которые определенно знают, кто она такая.

Гермиона не поднимает головы, не здоровается и сует домовику-лифтеру галеон, только чтобы он сразу тронулся с места, не ожидая бегущих к лифту людей. Все ее мысли заняты проблемой, которую необходимо решить.

Она пока не знает, как все будет происходить. Что ей скажут, и скажут ли вообще? Смогут ли ее впустить? Что она сама сможет сказать? Мыслей море, а полезных почти нет. Гермиона злится сама на себя. Она уверена, что Гарри уже что-то предпринял, отдал министру воспоминания, как минимум.

Она обещает себе, что любыми способами вытащит его из Азкабана. Любыми, любыми, черт возьми, способами.

– Ваш этаж, мисс, – скрипит домовик.

Гермиона поднимает глаза, осознавая, что уже прибыла к своему отделу. Она кивает домовику и выходит из лифта, останавливаясь почти сразу. Мраморный темный свод под потолком наводит ужас, он давит. Создается впечатление, что в помещении витает магия, подавляющая уверенность в себе.

Девушка старается расправить плечи и успокоиться, после чего, вздернув подбородок, направляется к стойке, за которой сидит средних лет колдунья. Гермиона кашляет. Женщина головы не поднимает.

– Здравствуйте. Мне необходимо видеть Кингсли Бруствера, – не так громко, как хотелось бы, произносит Гермиона.

– У вас назначена встреча?

Эта особа даже не удосужилась поднять головы. Гермиона чувствует, как от невоспитанности женщины в ней закипает гнев.

– Нет, – сдерживается она; голос становится увереннее, – но…

– Запись к министру только предварительная, – продолжает разговаривать со столом женщина.

Гермиона вспыхивает.

– Мне необходимо видеть его немедленно, – гремит эхом ее голос на весь отдел, заставляя несносную колдунью оторваться от своих дел, – советую вам немедленно оповестить его о моем прибытии, – чеканит она, – в противном случае…

– Гермиона?..

Девушка оборачивается назад, замечая идущего к ней навстречу Гарри. Рядом с ним идет новый министр магии. В таком освещении Гарри кажется ей еще более уставшим, но это и неудивительно. Он пробыл тут почти семь часов.

Действительно один из самых долгих дней в их жизни.

– Министр, – вскакивает с места некомпетентная особа, почти захлебываясь в негодовании, – эта мисс…

– Все в порядке, – чуть выставляет он вперед руку, заставляя женщину замолчать, – мы ожидали ее.

– Конечно, – тут же присаживается на свое место она, и ее макушка исчезает за стойкой.

Кингсли даже на какой-то момент забывает, о чем они собираются говорить. Он обращает внимание на то, как война поломала Гермиону. Она такая взрослая. Проклятье, ее взгляд слишком взрослый. Словно она прожила не одну жизнь.

Ему так сильно жаль, что он даже не может передать это словами.

– Пройдемте в мой кабинет, – предлагает он, – подальше от лишних ушей.

Они следуют за Кингсли вдоль серого коридора, и с каждым последующим шагом Гермиона все больше чувствует ту самую уязвимость, которая застала ее в тот момент, как она вышла из лифта. Однако стоит им попасть в кабинет министра и закрыть дверь, она снова может дышать спокойнее.

Значит, она не ошиблась. Что-то витает в коридорах отдела, и ее это даже не удивляет.

– Сразу к делу, – произносит Кингсли, когда усаживается за стол и предлагает присесть двум героям войны. – Снейп в Азкабане.

Гермиона чуть ерзает на месте и сжимает руки в замок на коленях.

– А как же доказательства его невиновности? – спрашивает она.

– Кингсли просмотрел его воспоминания, – кивает Гарри.

– И это многое объясняет, – подтверждает он, – но слушание будет в любом случае, таковы правила.

Гермиона сжимает на мгновение челюсти.

– И когда оно?

– Через три дня, – отвечает министр.

Гарри даже чуть прикрывает глаза и поджимает губы. Знает, какая будет реакция у подруги.

– И все это время он будет находиться в Азкабане? – сверкает она глазами, сохраняя некоторое подобие спокойствия.

– Придется, – кивает Кингсли.

Гермиона какое-то время молчит. Гарри видит, что она с трудом сдерживается. Что она придумывает альтернативные варианты с такой скоростью, что приходишь в ужас.

– Я могу дать показания, – наконец сдержанно произносит она. – Возьмите мои воспоминания. Он сохранил их мне, и таким образом Северус спас нас дважды. Он показал рецепт зелья пробуждения.

– Откуда он его взял? – смотрит на нее министр.

– Очевидно же, что Воландеморт обращался к нему за помощью, поэтому он и в курсе, – чеканит она.

Кингсли чуть качает головой.

– Это не играет ему на руку в данном случае.

– Откройте глаза! – всё-таки не сдержавшись, лупит ладонью по столу Гермиона.

И Кингсли, и Гарри от неожиданности вздрагивают.

– Он всегда был на стороне Ордена. Он всегда знал все наперед. У него было противоядие.

В какой-то момент Гермиона даже забывает, кого она убеждает. Министра и ее лучшего друга или саму себя. Кингсли держится стойко.

– А если бы он не смог передать этот рецепт? – задает он резонный вопрос.

Гермиона с силой сжимает в замок руки на коленях.

– Тогда я не говорила бы с вами. Тогда Гарри не сидел бы рядом со мной, – смотрит она в темные глаза министра. – Кингсли, нет смысла говорить о том, что было, а чего не было. Проклятье, все уже случилось, поймите вы наконец!

В кабинете какое-то время стоит тишина. Гарри и Кингсли переглядываются.

– Все ученики, пребывающие в Мунго, проснулись, – продолжает Гермиона.

В этот раз ей удается удивить министра. Он ерзает на месте, словно решает, что ему послышалось.

– Только благодаря Северусу я приготовила зелье и всех разбудила, – продолжает она его убеждать. – Это его, исключительно его заслуга.

Гермионе кажется, что Кингсли готов поверить кому угодно, только не Северусу. Девушка не может отрицать, что зельевар не безгрешен. Он совершал поступки и для темной, и для светлой стороны. Она такая же. Все такие же. Нет тех, кто делает только хорошие поступки.

Не существует таких людей.

– Гермиона, – наконец произносит он, – Снейп не давал показаний, а на слово поверить мы не можем.

– Тогда дайте ему сказать хоть слово! – снова вспыхивает она.

– Он молчал, – кивает министр. – Весь первый допрос он промолчал.

– Допрос? – ее голос уже звенит от напряжения. – Это вы про незаконное нападение в Мунго?! Он же только пришел в себя в тот момент!

Кингсли откидывается на спинку высокого кресла и чуть качает головой.

– Почему ты его защищаешь? – старается понять он.

– Потому что вы ничего не видите, – резко отвечает она.

Гарри тактично молчит, всего раз бросив на подругу взгляд. Ему нечего сказать. Кингсли тоже запал теряет на какое-то время. Гермиона в этот момент продумывает уже третью ветвь разговора, настраивает себя, сдерживает. Делает так, чтобы голос был ровным.

– Есть возможность провести заседание раньше?

Кингсли задумывается на мгновение.

– К сожалению, нет…

Она ждала этих слов, поэтому чуть вздергивает подбородок.

– В таком случае, я требую, чтобы он находился до слушания не в Азкабане.

В кабинете повисает тишина. Кингсли снова переглядывается с Гарри.

– И что ты предлагаешь?

– Дом моих родителей, – тут же отвечает она. – Он пуст.

Кингсли хмыкает, словно не верит в то, что она в принципе такое может предложить.

– У тебя нет на это никаких полномочий, – старается вразумить он девушку. – Ты никем ему не приходишься.

– Стану законной супругой, если потребуется, Кингсли, черт возьми.

Гарри приходится отвернуться в сторону, чтобы скрыть не только шок, но и широкую улыбку. Она действительно за Северусом и в огонь, и в воду. Кингсли, определенно огорошенный таким ответом, лишь беспомощно открывает и закрывает рот.

– Как у героини войны, полномочия у меня есть, – пользуется заминкой Гермиона, чтобы не дать ему вставить даже слово. – И если вы не прекратите предвзято относиться к человеку, правду о котором не знаете или не хотите принимать, я подниму на уши все Министерство, но достучусь до правосудия, – твердо и жестко произносит она, – можете мне поверить.

Гарри смотрит на Кингсли и чуть вскидывает брови, словно показывая, мол, я тебе говорил. Министр недолго думает, а затем все же кивает.

– Хорошо, Гермиона. Я… отдам распоряжение.

Девушка, определенно не рассчитывающая на такой ответ, делает вид, что все так и задумано.

– Правильное решение, – кивает она, скрывая дрожь в ледяных руках, плотно сжатых на коленях.

– Тотальный контроль, – продолжает он, – его запрет на выход за пределы дома, чары безопасности и сменный патруль.

Ожидаемо. Гермиона вообще не рассчитывала на его милость в данном вопросе, однако кивает, продолжая чувствовать себя так, словно сидит на пороховой бочке, держа в руках уже горящую шашку динамита.

– Резонно, – сдержанно кивает она.

– Тогда ожидай в фойе, – кивает на дверь Кингсли. – Я дам тебе знать, как все будет готово.

Гермиона решает не протягивать руку для прощания, потому что они у нее ледяные и мокрые, поэтому лишь встает и, глянув на Гарри, выходит из кабинета с гордо поднятой головой, осторожно закрыв за собой дверь.

Кингсли долгое время смотрит перед собой в одну точку, Гарри молча ждет, когда он скажет хоть что-нибудь.

– А она, – наконец начинает министр, – совсем не изменилась…

– Шутишь? – вскидывает брови Гарри.

– Да я поражен просто.

Кингсли трет лицо ладонями и не может сдержать улыбки. Это уже не девочка, это воин. Настоящий воин. Гарри улыбается в ответ, опуская локти на стол.

– Ты же понимаешь, что она будет требовать своего присутствия на заседании? – спрашивает он.

– Догадываюсь.

– С ней лучше не спорить, – замечает Гарри, качая головой.

Кингсли берет перо и, обмакнув его в чернильницу, что-то быстро и размашисто начинает писать на пергаменте.

– Она не думала поработать на меня? – не отрываясь от работы, спрашивает он. – Ценный сотрудник, нутром чую.

– Это ты лучше у нее спроси, – указывает себе за спину Гарри.

– Когда придет время, – сворачивает Кингсли письмо и ставит на него сургучную печать, медленно выливая расплавленный воск. – Ее голова сейчас другим занята.

Гарри кивает, наблюдая за тем, что он делает. В воздухе пахнет пряными травами и расплавленным воском.

– Мне надо связаться с надзирателями, – поднимается он с места.

– Ей можно доверять, – встает следом Гарри.

Кингсли смотрит на героя войны и чуть качает головой.

– На ее счет я и не сомневаюсь.

– Кингсли, она знает, что делает, – заверяет его Гарри.

– Надеюсь на это, – хлопает он его по плечу и провожает из кабинета, чтобы решить вопрос, который требует его прямого вмешательства.

Гарри идет вдоль коридора и сразу видит издалека, как на лавке в фойе сидит Гермиона с прямой, точно игла, спиной и сжатыми на коленях руками. Она смотрит перед собой, но определенно думает о чем-то своем, абстрагировавшись от внешнего мира.

– Эй, – опускает он ладонь на ее коленку, не без усилий присаживаясь рядом.

Гермиона чуть вздрагивает, глядя на друга. Гарри определенно чувствует себя крайне уставшим, только скрывает это от нее. Слишком много всего происходит, слишком много всего приходится решать.

– Не ожидал от тебя таких… активных действий, – чуть улыбается Гарри.

Гермиона ведет линией плеч, разминая разбитое тело. Она постоянно в напряжении, в вечном стрессе, но не обращает на это никакого внимания.

– Я просто не хочу, чтобы он был там, – просто отвечает она.

Гарри подставляет ей свое плечо, и Гермиона опускает на него голову. Все тело гудит.

– И как тебе это вообще в голову пришло? – удивляется он.

– Ты про дом родителей? – пытается понять она. – Я была там час назад, решила прибыть сюда при полном параде, – указывает она на костюм. – Вот и вспомнилось.

– Прекрасно выглядишь, – замечает он. Гермиона тихонько смеется. – Но я не про дом родителей, а про свадьбу. У Кингсли глаза на лоб полезли, – вспоминает он.

– Сама от себя не ожидала, – честно признается Гермиона. – Само сказалось.

Гарри гладит ее ледяные руки, побуждая раскрыть ладони из крепкой хватки. Девушка слушается и Гарри потирает ее побелевшие пальцы.

– Ты меня поражаешь, – хмыкает он. – В хорошем смысле, конечно.

Гермиона ничего не отвечает и в какой-то момент даже позволяет себе прикрыть глаза, потому что все возможные жизненные ресурсы оказываются почти полностью на нулях, но не может уснуть, как бы сильно ни хотелось.

Тревога все еще не отпускает ее, является неотъемлемой частью ее составляющей. Грызет ее, как червь яблоко, не давая ни секунды покоя. В темном фойе время, кажется, течет медленнее обычного.

Но Гарри с ней, и от этого становится легче. Он держит ее за руку и находится рядом, этого более, чем достаточно.

Хлопок в дальней части отдела заставляет Гермиону вздрогнуть и выпрямить спину. Она выпускает руку Гарри и встает на ноги. Друг встает за ней следом. Вдалеке длинного коридора идет к ним навстречу Кингсли в развевающейся темно-синей мантии, за ним следом идут четыре мракоборца, между которыми Гермиона видит…

– О, Мерлин, – едва слышно шепчет она. – Что они сделали с ним?

Северус едва шевелит ногами, ему причиняет боль опираться на правую, на его лице живого места нет, и Гермионе страшно представить, что скрывается под его темной, изувеченной мантией.

– Он пробыл там не больше восьми часов, – едва сдерживается она.

– Им этого более, чем достаточно, – шепчет в ответ Гарри. – Предателей в Азкабане пытают сильнее, чем убийц.

От этого неприятного факта легче ей не становится, ей настолько больно, настолько физически плохо от того, что ему пришлось испытать, что она даже не может найти в себе силы на него посмотреть.

Гермиона смотрит на Кингсли, сдерживаясь всеми силами. Министр останавливается напротив нее, чуть кивая.

– Мисс Грейнджер, ввиду вашего статуса, заключенный временно освобождается до момента слушания под вашу прямую ответственность, – глядя ей в глаза, произносит он. – Любое нарушение оговоренных с вами правил приведет к необратимым последствиям.

Гермиона кивает, не отрывая от него взгляда, но видит боковым зрением, как Северуса выводят из-за спины министра и вынуждают остановиться возле нее. Она чувствует его рядом, и от этого эмоции захлестывают ее так сильно, что приходится приложить усилия, чтобы стать сдержаннее.

– Я вас услышала, министр Бруствер, – кивает она.

Гермиона протягивает Северусу руку, но не находит в себе силы на него посмотреть. И сначала ничего не происходит. Она так и стоит с протянутой рукой, пока их окружают мракоборцы, министр и Гарри, чувствуя себя настоящей идиоткой, актрисой дрянного спектакля.

Момент затягивается, а она все так и держит руку, чуть вздернув подбородок и продолжая смотреть перед собой. Слезы подкатывают к глотке.

– Возьми мою руку, – хочется ей закричать. – Возьми мою гребанную руку!

Гермиона постепенно начинает дрожать, чувствует взгляды на себе, и уже просто не знает, что предпринять, но в следующее мгновение Северус медленно берет ее руку в свою и осторожно сжимает пальцы.

Сердце пропускает удар, по телу пробегает разряд электрического тока.

Гермиона сжимает его руку в ответ и, закрыв глаза, наконец трансгрессирует с ним из этого места.

========== 10. ==========

Комментарий к 10.

Писала главу под нее, очень советую к прослушиванию: ** i still think of you – nctrn **

Когда привычная полутьма дома окутывает тело, Гермиона замирает, все еще не открывая глаз. Она чувствует его руку в своей ладони, но боится, что это лишь наваждение, что все это неправда. Что сейчас она откроет глаза, а его здесь нет.

Кто знает, возможно, и ее здесь тоже нет.

Может, они оба лишь молекулы, блуждающие в параллельных мирах, которые постоянно сталкиваются, но никак не могут замереть в пространстве.

Она переминается с ноги на ногу и все же поднимает взгляд вверх. Северус стоит рядом, но волосы закрывают часть его лица. Он не смотрит на нее, лишь трепетно держит ее руку в своей, все еще не отпуская ее.

Гермиона опускает взгляд. Ее пальцы тонут в его широкой, подрагивающей ладони. И сам он весь едва заметно дрожит. Гермиона сглатывает и начинает идти в сторону кухни, не выпуская руки Северуса из своей.

– Идемте, – негромко произносит она, потянув его за собой.

Северус старается не дрожать и идти прямо, но у него совсем нет сил, и храбриться безупречной выдержкой у него не получается. Единственное, что в данный момент может сделать Гермиона – не смотреть на него.

Она знает, что он из тех людей, кто не терпит жалости к себе.

– Присядьте, профессор, – выдвигает Гермиона стул из-за стола и подходит к кухонному гарнитуру.

Гермиона достает небольшой таз, ставит его в раковину и включает воду. Она слышит, как Северус садится, пока достает хлопковую тряпку, перекись и любую доступную ей в этом доме аптечку. Она включает над плитой лампочку. Кухня озаряется бледным светом.

Девушка берет таз с теплой водой и, набравшись смелости, поворачивается к нему. Северус сидит с опущенной вниз головой, темные спутанные волосы закрывают ему лицо. Гермиона ставит таз на стол, кладет рядом приготовленную заранее аптечку и, выдвинув стул, садится с ним рядом.

Гермиона облизывает губы и кладет ладони под бедра, поставив ноги на маленькую жердочку между ножками. Сердце почти не бьется, так медленно и надрывно стучит, испытав за этот бесконечный день такой чудовищный стресс, что Гермиона даже не знает, с чего начать.

Единственная мысль, набатом стучащая у нее в голове: он здесь.

Он здесь.

– Надо обработать раны, – ее голос совсем разбитый.

Гермиона смачивает тряпку и крепко ее выжимает, после чего придвигается к нему и тянет руку. Северус отводит голову в сторону. Это ранит ее. Девушка облизывает губы.

– Позвольте мне, – просит она, – пожалуйста.

Ей и без того приходится одной жить с воспоминаниями, которые он ей оставил. Она соблюдает субординацию, хотя ей тяжело это дается. Это добровольная пытка: любить человека, который забыл об этом.

Северус какое-то время колеблется, а после медленно поворачивается к ней, но голову сам не поднимает. Гермиона тянется к нему, убирает пальцами темные пряди, открывая взору его лицо, и внутри у нее все холодеет, но она не показывает виду.

Его сильно били, неоднократно и жестоко. Здесь совсем нет ударов от заклинаний, мракоборцы применяли физическую силу, а он смиренно терпел, зная, что один ответный удар обеспечит ему билет в один конец до Азкабана без слушания.

Она промывает раны, стирает с его лица запекшуюся кровь, осторожно касается болезненных ссадин. Вода в тазу после третьего раза окрашивается в бледно-красный. Гермиона делает вид, что держится.

Она заставляет себя держаться.

Над бровью ссадина настолько свежая, словно ее нанесли ему сразу перед тем, как доставить его в Министерство. Гермиона осторожно касается ее, и Северус, не сдержавшись, чуть морщится.

– Вам больно? – осторожно спрашивает она.

«Мне больно, что ты видишь меня таким»

Северус молчит, лишь смотрит на нее, всё это время смотрит. Взгляда оторвать не может. Смотрит на ее усталые, полные иссякающей бравады глаза, темные круги под ними, непослушные каштановые кудри, наспех заколотые сбоку заколкой. Такая юная и такая взрослая.

А сама смотрит так, что все сжимается внутри.

«Что же ты делаешь, глупая девчонка? Почему не понимаешь, что я обязан тебя отпустить?»

За пределами дома слышатся хлопки. Северус чуть дергается, но скорее от неожиданности, чем от испуга. Гермиона на мгновение смотрит в окно гостиной, ведущее во двор, и снова возвращается к нему.

– Мракоборцы, – устало сообщает она. – Патруль ежедневный, приказ министра.

Девушка убирает пальцем прядь с другой стороны его лица и ей хочется, чтобы Северус посмотрел на нее так же, как сделал это тогда. В тот самый первый вечер ее сна в его гостиной.

Она даже на мгновение замирает, хочет поймать это мгновение. Хочет, чтобы он вернулся к ней. Не так много она и просит.

Стены дома дрожат, и Гермиона снова бросает безучастный взгляд в окно. Темные пятна мракоборцев мелькают за окном, виднеются вспышки света.

– Защитные чары, – поясняет она. – Еще одно условие министра.

Гермиона ведет прохладной марлей по изувеченной коже и вглядывается в каждую черту его лица. Несмотря на все ссадины, все наливающиеся гематомы и грядущие шрамы – это все тот же Северус. Ее Северус.

Человек, который даже не представляет, что олицетворяет сейчас весь ее мир.

– Почему вы молчите?

Гермионе так хочется услышать его голос. Хоть слово, что угодно. Она боится, ужас как боится, что за время, проведенное в Азкабане, они что-то сделали с ним. Северус лишь тяжело, с дрожью вздыхает, глядя на нее.

«Потому что не могу. А если бы мог, ты сразу бы обо всем догадалась»

– Я что-то сделала не так? – а что она еще может спросить?

«Ты всё сделала так. Ты сделала даже больше»

Девушка чуть морщится, думая о чем-то своем, а Северус не может заставить себя сказать ей даже слово. Он трус, самый настоящий трус. И он признает это. Он боится привязать ее к себе, боится давать надежду. Боится забрать ее жизнь, украсть ее молодость.

Он всегда любил ее, он ничего не забыл.

Он не позволил бы этому исчезнуть.

– Нужно поменять воду, – отводит она взгляд.

Гермиона суетится, встает с места, подходит к раковине и включает воду. Стоя спиной к нему, Гермиона позволяет слезе стрелой скатиться по щеке. Она с остервенением смахивает ее, глубоко вдыхает и выдыхает.

Северус видит, как напряжены ее плечи, как вся она дрожит. Ему хочется наплевать на свою физическую боль, хочется подойти к ней, сжать маленькое тело в объятиях и крепко прижать к себе, защитив от пули.

Хочется целовать ее уставшие веки, россыпь веснушек на щеках. Хочется забрать у нее всю печаль. Хочется сделать так, чтобы она больше никогда в жизни не испытывала боли.

Но…

Она снова присаживается за стол и берет в руки марлю. Ей так нестерпимо досадно, что он совсем не идет ей навстречу. Она совсем не знает, как ей поступить. Гермиона многое бы отдала, чтобы снова заснуть.

И оказаться там с ним по второму, третьему, бесконечному кругу.

Северус снова чуть морщится, когда она касается ссадины над бровью. Гермиона тут же склоняется вперед.

– Сейчас, – шепчет она и, слегка прикоснувшись к его лицу пальцами, осторожно дует на рану, прикрыв глаза.

Ворвавшись в его личное пространство, Гермиона снова чувствует, как мысли пронзает воспоминаниями. Она почти ощущает его ладони на своих лопатках, растворяется в этом мгновении, едва касается губами его лба.

И кругом запах дождя, луговых цветов и солнца.

Гермиона усаживается на место и, не отпуская его лица, смотрит ему в глаза. Он не мог не почувствовать, ведь он замер в этом мгновении так же, как и она. Он не мог не увидеть. Пожалуйста.

Мерлин, пожалуйста.

Почему она не умеет читать мысли? Такое чувство, словно он что-то глушит в себе. Гермиона пытается найти в его взгляде ответы, бегает лихорадочным взглядом по его лицу. Хочет найти ответы, почему так происходит. Почему он не помнит.

И не находит.

Она с болью кусает нижнюю губу и кладет тряпку обратно в таз. В грудной клетке болезненно ноет. Гермиона забирает за уши волосы и облизывает пересохшие губы. В мамином костюме немного неудобно, но это сейчас последнее, что ее беспокоит.

Гермиона на мгновение опускает взгляд и замечает его руки, устало брошенные на колени. Она чуть хмурится, осторожно берет его руку в свою и смотрит на ссадину, которая торчит из-под рукава его мантии.

Гермиона холодеет от одной только мысли, что с ним могли сделать, и что скрывается под черной одеждой.

– Вам придется снять мантию, профессор, – произносит она.

Северус убирает свою руку из ее ладони.

– Ее нужно постирать, это первое, – продолжает она и на мгновение замолкает.

Глупость настоящая. Гермиона чуть морщится. Лучше правду. Правда всегда лучше.

– И я должна увидеть, что они с вами сделали.

Северус впервые отвечает ей: отрицательно качает головой из стороны в сторону. Гермиона сухо сглатывает и чуть вздергивает подбородок.

– Я вынуждена настаивать, профессор.

Эта деланная вежливость с каждой новой фразой встает ей поперек глотки. Этот монолог также встает ей поперек глотки. Да, он здесь, но какая же должна быть веская причина для этого молчания?

«О чем ты молчишь, Северус?»

Профессор какое-то время сидит неподвижно, а затем все же не без усилий тянет темный материал вверх и снимает убитую мантию, бросая ее на пол. Он остается в рубашке, брюках и сюртуке. Он тянется пальцами к пуговицам, но руки его совсем не слушаются.

Он пытается, старается, но ничего не выходит. Гермиона знает, что, стоит ей предложить помощь, она сразу получит полный неприязни взгляд от человека, который не терпит к себе жалости.

Гермиона знает, что этого взгляда не выдержит.

Поэтому она делает это без слов. Лишь тянет к нему руки, выдавливает одну пуговицу из петли за другой, не поднимая на него взгляда, но зная, что он на нее смотрит. Гермиона помогает ему снять жилет.

И снова делает все молча. Пуговицы на рубашке выдавливаются из петель одна за другой, в комнате только тишина, нарушаемая их дыханием. Эта тишина другая, она не давит. Она просто есть.

Гермиона уже почти заканчивает, но Северус вдруг обхватывает ее руки и девушка замирает. Он поднимается на ноги, встает спиной к ней и, расстегнув последнюю пуговицу, осторожно начинает снимать рубашку поочередно с каждого плеча.

Гермиона видит, что материал почти отдирается от кожи, поэтому тут же вскакивает с места, но не знает, что предпринять. Северус зажмуривается и старается не издавать ни звука, закусив нижнюю губу, потому что ему больно.

Когда рубашка падает на пол, Северус тяжело вздыхает и сутулит плечи, опустив вниз голову. Руки мужчины безвольно висят вдоль тела. Гермиона делает два шага вперед, не в силах произнести ни слова.

Вся его спина была в опасных ссадинах от режущих заклинаний, раны эти кровоточили, блестели, почти пульсировали. Северус потерял в весе за период сна, и острые лопатки мужчины выглядят сейчас так, словно ему отрезали крылья.

Гермиона сжимает губы и, взяв тряпку, подходит к нему, осторожно начиная смывать засохшую кровь. Северус хватается руками за спинку стула в поисках опоры. Гермиона держится из последних сил.

Слезы сжимают глотку, и ей приходится часто моргать, чтобы проклятые слезы не мешали видеть. Она смывает кровь до тех пор, пока не остаются одни лишь красные полосы ссадин, и, сделав полушаг назад, рвано выдыхает.

На светлой коже алеет вырезанное не без помощи магии слово.

«Предатель»

Гермиона чувствует, как щеки стягивает от слез. Ей так жаль, так невыносимо, безумно жаль. Ей так хочется забрать его боль себе. Только бы ему стало легче. Она подходит к нему, останавливаясь след в след, и, не давая отчета своим действиям, прикасается губами к нетронутому участку кожи на его лопатке.

И весь мир сжимается, когда их атомы снова сталкиваются.

«Оттолкни меня»

Гермиона ждет всего, что только можно. Ждет, что он одернет ее, что оттолкнет. Что скажет, как она глупа, но… Этого не происходит. Гермиона не видит, как он стоит с зажмуренными глазами. Не видит, как он корит себя за то, что сделал это с ней.

Сделал это с собой.

«Я не могу»

Гермиона прикасается лбом к плечу Северуса и делает полушаг вперед, осторожно просовывая ладошки под его руками и обнимая дрожащее тело, трепетно прижимая к себе. Еще розовый, свежий шрам, оставленный Беллатрисой Лестрейндж, обжигает Северусу кожу.