Текст книги "Подарок на 1 ночь (СИ)"
Автор книги: Tommy Glub
Жанры:
Эротика и секс
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)
Тома Глуб
Подарок на 1 ночь
1
События, герои, названия того или иного учреждения, заведения и прочее – выдуманы. Любое сходство с реально существующими людьми или местами – чистая случайность.
Тут не будет пролога, эпилога, объяснений. Эта история не содержит никакой моральной нагрузки и служит предысторией к основной книге”Я преподам вам урок“
История лишена совести, морали и создана для того, чтобы в процессе второй части вы разочаровались в ком-то. Или наоборот.
Приятного чтения.
– Ну что там? – сестра вскакивает с потертого больничного дивана, едва я выхожу из кабинета. Ее светлые волосы растрепались, а на щеке отпечаталась складка от подлокотника. Смотрю в ее большие голубые глаза и сглатываю.
Что мне ей сказать?
Как вообще можно сказать такое своей любимой сестре?
Не думала, что в свои девятнадцать мне придется решать столько… В одиночку. Еще вчера самой сложной проблемой был зачет по философии, а сегодня...
Так. Не время рефлексировать.
Натягиваю на губы улыбку – ту самую, которой научилась за последние месяцы, – и смотрю на нее.
– Нужно сделать операцию и все будет хорошо. Ничего сложного. Давай вы с Сашкой сходите за чаем с булочками на первый этаж, а я пока пойду к маме?
Сашка тут же оживляется, дергает сестру за рукав ее любимой толстовки с единорогом.
– Ты уверена, что…
– Да, – кивнула, поправляя сползающую с плеча майку. – Идите, все будет хорошо.
Не знаю, кому я говорю последнюю фразу, но легче не становится.
Мама за эти месяцы сдала. Это худшее время в нашей жизни и едва мы рассчитались со всеми долгами и только смогли выдохнуть… Мама сильно заболела.
Хотя, это сильно мягко сказано…
Я прохожу по длинному коридору прямо в палату, и присаживаюсь на кровать рядом с маминой. Простыни хрустят от крахмала. Она со вставшими слезами смотрит на меня, понимая, что все хуже, чем мы думали. Ей врать я не могу. Мне нужно хоть с одним человеком быть честной.
– Только не волнуйся, мам, – я накрываю ее руку своей ладонью – мамина кожа стала такой тонкой, что видны все венки. Я озвучила слова врача. И сумму операции. И поспешила добавить: – Я придумаю что-то.
– Дорогая, что можно придумать? – мама вздыхает, и я вижу, как дрожат ее пальцы. – Мы не можем потянуть такую операцию. Мы только-только рассчитались с долгами и теперь не можем снова влезть в них. Да и у нас заблокированы все счета, а… Малышка, прошу тебя… Не нужно…
– Ты нам нужна, – качаю головой. – Маруське и Саше нужна. Мне… Я что-то придумаю.
Я выхожу из палаты и только на лестничной клетке позволяю себе остановиться. Здесь прохладно, пахнет свежей краской – недавно делали ремонт. Тяжело выдыхаю и облокачиваюсь о холодные перила.
Ну и что теперь? Где я, девятнадцатилетняя студентка без постоянной работы, должна взять столько денег? Подработки в кафе хватает только на самое необходимое. Да и это долго.
Достаю телефон – экран весь в трещинах после того, как уронила на асфальт. Прокручиваю в голове имена. Кого можно попросить? Кто не откажет?
Звоню первой – Вале. Мы вроде как лучшие подруги. Ну, были. Наверное. До тех пор, пока папа не… Короче. Раньше мы могли часами болтать о всякой ерунде, делиться секретами, мечтать о поездке на море…
– Маш, привет, – ее голос звучит тепло, почти обнадеживающе. Слышу, как на фоне играет музыка – наверное, сидит в своей любимой кофейне. – Что-то еще случилось?
Это ее “еще” сразу отталкивает. Потому что она знает, что случилось “уже”.
– Привет, – я стараюсь говорить спокойно, но голос дрожит. Сжимаю телефон так, что белеют костяшки. – Слушай, у нас ЧП… Мама… нужна операция. Срочно. Мы не потянем. Я бы никогда не просила, если б…
– Маш, стой… – она перебивает. Музыка стихает – наверное, вышла на улицу. – Я очень сочувствую, правда. Но ты же понимаешь… Мои родители… У них такая политика – не связываться с… Ну, ты понимаешь, да? После всей этой истории с твоим отцом, это… слишком. Да, мы дружили с тобой, но теперь…
– Понятно, – я киваю, хотя она меня не видит. Просто, чтоб не расплакаться. На лестничной площадке эхо, и мой голос звучит глухо. – Все нормально, забудь.
Сбрасываю. Сжимаю губы.
Так.
Дыши.
Все не так уж и плохо. Есть и другие варианты.
Звоню второй – Ксюше. Она когда-то обещала, что вдруг что случится будет меня поддерживать.
Ну вот. Вдруг что случилось.
2
Она не берет. Сначала. А потом скидывает.
Пишет в мессенджер:
«Прости, Маааш, сейчас вообще не вовремя, у нас ужин с родителями, а у отца важная встреча с важными людьми, если кто-то узнает, что мы вообще поддерживаем вас… ну, ты же понимаешь… держись!»
Да, понимаю. Смайлики со слезами особенно режет глаза.
И вот я стою на лестничной площадке, где пахнет краской, свет мигает – лампочку кажется пора поменять, – а в голове тупо стучит: «Ты никому не нужна».
Тело будто ватное. Сажусь прямо на ступени – холодный бетон сразу пробирает через тонкие джинсы. Откидываюсь спиной к стене. Краска шершавая, цепляется за спортивную кофту. Телефон все еще в руке. Я тупо смотрю в экран. Звонить или не звонить?
Звоню.
Он берет быстро. Слишком быстро – значит, телефон был в руках.
– Маш, привет. Все нормально?
– Привет, – шепчу. И понимаю, как сильно я надеюсь. Как сильно мне нужно, чтобы хоть кто-то... – Да так… Слушай… мне нужна помощь. Очень. Срочно. Я не знаю, к кому еще обратиться. У мамы… у нее нашли опухоль, надо оперировать. Сумма… дикая. Я не прошу много. Я потом отдам. Я устроюсь. Найду работу, три, десять. Но сейчас – нужно просто продержаться…
Молчание. Он молчит. А я слышу, как в трубке кто-то смеется. Звон бокалов. Чьи-то голоса на фоне. Видимо, он не один. Наверное, в том модном баре, куда мы ходили на наше первое свидание.
– Маш… Я как раз хотел с тобой поговорить, – говорит он. Голос будто чужой. Отстраненный. Холодный. Как у диктора новостей. – Все это… между нами… Это было между нами потому, что наши отцы хотели. Мы же даже не спали… Деловые договоренности, помнишь? А сейчас… ну, это больше неактуально. Понимаешь?
– Что? – не понимаю. В ушах начинает звенеть. – Ты серьезно? Сейчас?
– Маш… ты сильная. Ты справишься. Правда. Прости, но я не могу быть рядом. Не сейчас. Не так. Я не хочу лгать. Лучше уж честно, чем… Чем я буду тебе врать.
Я сбрасываю. Просто нажимаю красную кнопку и смотрю в стену. Потом в пол.
Ноги как будто сами ведут меня в сторону туалета. Я захлопываю за собой дверь кабинки и облокачиваюсь о стену.
И все. Меня разрывает.
Это истерика. Глухая. Беззвучная. Сдавленная. Чтобы никто не услышал. Я рыдаю, и чувствую как будто умираю. Как будто во мне что-то ломается.
Хотя… Так и есть. Сломалось. Все. Жизнь. Люди, которых я считала близкими…
Как так? Как можно вот так?
Я думала – если все рухнет, он будет рядом. А он – сбежал. Как трус.
Все сбежали.
Сижу и думаю, а кому я вообще нужна? Никому. Папы нет. Мама – на грани. Сестра маленькая, не понимает, что происходит. Сашка вообще ребенок. А я… я взрослая. Я должна все вытянуть.
А у самой в душе… Только пустота и паника.
Минут десять просто не двигаюсь. Просто стою и утираю нос туалетной бумагой.
Потом собираюсь. Лицо в зеркале опухшее, покрасневшее, чужое. Губы в трещинках, ресницы мокрые.
– Молодец, Маша, – говорю себе, криво усмехаясь. – Плачь дальше. Это ж так помогает…
Набираю холодной воды в ладони и умываюсь. Потом еще раз. И еще.
Все. Стоп. Хватит быть жертвой. Никто не поможет? Отлично.
Я сама нам помогу.
3
Все что касается клуба, все выдумано автором.
Холодная вода бьет по лицу, и я наконец-то могу дышать. Смываю остатки паники вместе с размазанной тушью. В зеркале отражается чужое лицо – бледное, с красными глазами. Пытаюсь взять себя в руки. Нельзя раскисать. Не сейчас.
Телефон дергается в кармане – тихая вибрация, от которой хочется выкинуть его к черту. Что бы сейчас мои якобы друзья не стали писать вдогонку, ничего толкового все равно не скажут.
На экране высвечивается имя, и я зависаю.
Леночка.
Лена – та самая, с которой мы в детстве тащились на гимнастику через полгорода. Папа тогда только встал на ноги, но я так и не бросила секцию. После мы даже подвозили ее домой…
У нее вечно торчали смешные хвостики, а розовые лосины были ее фирменной фишкой. У меня была дурацкая челка, которую я обожала, и навязчивая идея научиться садиться на шпагат. Ее семья была обычной – мама работала в садике, папа чинил проводку по вызовам. Но мне было пофиг на все эти социальные статусы. Я всегда понимала – статус родителей это их достижение, не мое.
А я пока никто.
Пока.
Отвечаю на звонок. Она первая, кто решился позвонить.
– Маш? Привет. Ты... как там?
В ее голосе столько тепла, что комок снова подкатывает к горлу.
– Привет, – выдыхаю. – Да вот... живу как-то. Держусь.
– Я узнала... про твою маму. Из новостей дошло. Через третьи руки, так сказать… Мне правда жаль. Подумала – может, тебе компания нужна? Могу приехать, если хочешь.
Молчу. И понимаю, что да, хочу. Очень.
– Было бы здорово, если честно.
– Тогда через полчаса у больницы? Там же есть какая-то кафешка рядом?
– Ага, есть… Спасибо.
– Да ладно тебе. До встречи.
Кладу трубку и тупо пялюсь в черный экран. Вроде мелочь – просто человек позвонил и предложил хотя бы моральную поддержку. Просто не испугался моего личного ада и всей этой жести после смерти отца.
Та, от кого я этого не ожидала…
А от кого ожидала… Как раз наоборот…
Кафе у больницы унылое до жути. Пластиковые стулья, запах дешевого кофе вперемешку с пиццей, неяркий свет гирлянд. Но когда вижу Лену у барной стойки с двумя стаканчиками, внутри теплеет.
– Привет, – она улыбается, протягивая кофе. – Латте же? Ты вроде такой любила.
– До сих пор люблю, – беру стакан, стараясь не разреветься от такой ерунды.
Устраиваемся у окна. Делаю глоток – обжигаю язык. Да и хрен с ним. За то довольно вкусно.
Особенно после растворимого. У нас сейчас были жесткие времена, мы пытались скорее продать всю недвижимость и автомобили, чтобы рассчитаться с долгами. У нас это получилось, но… Бывшие друзья отца решили окончательно нас уничтожить и заблокировали даже те счета, что папа оставлял малым.
– Я могла сама заплатить, – мямлю виновато.
Лена машет рукой:
– Да брось. Я сейчас нормально зарабатываю, могу подругу кофе угостить.
– Где работаешь? – обнимаю пальцами стаканчик. Хоть немного отвлекусь от своего треша…
– В клубе. Не, не стриптиз, расслабься, – смеется она. – Закрытый клуб такой. Сложно объяснить… Ну типа элитное место, куда мужики приходят… пообщаться. Все по обоюдному желанию, конечно. Кто-то просто потанцевать хочет. Кто-то поговорить. Кто-то – дальше идет. Но никто никого не принуждает. И платят за это прилично. Очень прилично. Ты не подумай обо мне невесть что…
Я зависаю. Не знаю, что сказать.
– И не хотела, – кивнула. – Ты в праве делать то, что хочешь и можешь…
– А ты как? – она смотрит мне в глаза.
И меня рвет. Накрывает.
Я говорю все. От смерти папы до сегодняшних звонков подругам и любимому. Говорю, даже о том, что мне нужны деньги…
– Слушай, ну если совсем никак, я могу помочь.
– Ты мне... работу предлагаешь? Туда… Куда ты?
Кивает.
– Ага. Знаю, звучит дико. Я тоже сначала в штыки восприняла. Но потом поняла – это просто способ выжить. Если голова на месте и границы держишь – все норм.
– А если границы поплывут? – спрашиваю. – Можно же не заметить, как они стираются.
– Это только от тебя зависит. У нас девчонки разные. Кто-то просто в баре сидит, улыбается и через пару часов домой с какими-то деньгами едет спатки. Кто-то на встречи ходит. У кого-то есть просто постоянные клиенты, за счет которых и живут. Кто-то вообще долго не задерживается, заработал на свои нужды и дальше сам… Это не бордель, Маш. Никто за волосы не тащит. Хочешь – работаешь. Не хочешь – до свидания.
Отворачиваюсь. Сжимаю стакан покрепче.
– Не знаю. Это как-то…
– Понимаю. Подумай. Я просто предложила. И могу помочь. Я тебе не десерт предлагаю, конечно, но это решение проблем. Решать тебе.
Дальше трепемся о всякой фигне – вспоминаем гимнастику, школу, как эпично падали с бревна и потом ели шаурму на двоих по дороге домой.
Как же мне не хватало такого простого разговора. Без напряга. Без подозрений. Без оценивающих взглядов…
Не хватало разговора с кем-то, помимо мамы или мелких.
Время летит. Лена провожает до больницы, обнимает на прощание.
– Подумай, – говорит еще раз. – Я серьезно. Если решишься – просто набери. Номер же есть. Позор – это поступать как твои подруги. Или как Олег. Не позор спасти маму от смерти.
Поднимаюсь в палату. И вижу их.
Сестра сидит у маминой кровати и плачет. Тихо, почти беззвучно. Слезы катятся по щечкам, она их даже не трет. Рядом Сашка, наш младший братишка, бормочет сквозь слезы, сжимая маму:
– Я вырасту… Стану сильным, как папа… Я все исправлю… Я вас защищу…
И тут меня накрывает.
Горло сжимается. Что-то ломается внутри. Вот он – момент, когда понимаешь: выбора нет.
Достаю телефон. Отхожу от палаты.
Ищу контакт.
– Алло?
– Лен, прости, что сразу не ответила. Я тут… подумала. Если предложение еще актуально…
– Конечно актуально, Маш. Я еще даже не отъехала. Приезжай завтра вечером. Все покажу, со всеми познакомлю. Там безопасно, не переживай. Я буду рядом.
Кладу трубку. Стою с телефоном в руке, чувствуя будто только что продала душу дьяволу.
Но вот что самое жуткое…
Мне не страшно.
Мне плевать.
Потому что ради них… я на все готова.
4
Следующим вечером стою перед зеркалом в примерочной, и это какая-то… не я.
Черное платье липнет к телу – короткое, тонкое, плечи голые. Ткань скользит по коже. Волосы блестят от чересчур большого количества лака и пенки. Макияж плотный, тяжелый. Красные губы.
Только… Взгляд почти что пустой.
Мне нужно отпустить себя.
Мельком глянула в телефон. С мамой осталась Маруська, а Сашку на время я отвезла к родителям Лены. Она резко стала незаменимой сегодня.
Хотя чего я жду от этого вечера? Сегодня я не заработаю всю сумму. Даже половину. Господи, что же мне нужно будет делать за такие деньги?
Бр-р…
– Офигенно выглядишь, – Лена поправляет лямку на моем плече. – Ты же у нас звезда была на гимнастике. Вся эта гибкость, растяжка – королева шпагата, блин.
Усмехаюсь. Ага, смешно.
Королева шпагата опустилась до такого. Как и Лена.
Почему иногда судьба настолько сильно нас унижает?
Клуб внутри совсем не такой, как я думала. Никакой пошлятины из дешевых сериалов. Тут… красиво, что ли. Темное дерево повсюду, свет приглушенный, мягкий. Кожаные диваны блестят при свете софитов. Музыка течет фоном – ненавязчивая, обволакивающая. Мужчины в дорогих костюмах с уставшими лицами. Они выглядят дорого и эффектно, и такое ощущение, словно в этот клуб жесткий дресс-код. Девушки яркие, но без перебора. Никто не лапает, не тянет руки. Все… цивилизованно. От этого еще страшнее.
Сижу у бара, пытаюсь нормально дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох. Ты здесь не просто так. Ради мамы. Ради Сашки. Ради Маринки.
Как я попала вообще внутрь?
Я сама не поняла. Со слов Лены, она просто показала мои фотографии с соцсетей и все. И я не понимаю, чувствовать мне подвох в этом моменте, или нет. У меня в соцсетях были разные фотки, даже в купальнике. И хозяин меня взял за то, что я хорошо выгляжу?
Или он узнал и эти клубы держит очередной мудак, который хочет поглумиться над моей семьей?
Если второе, то я лично выколю ему глаза.
В руках стакан воды с лимоном – даже шампанское кажется лишним. Вообще все лишнее. Чувствую себя под прожекторами, в центре внимания, хотя света тут кот наплакал.
И тут кожей ощущаю – кто-то смотрит. Быстро начинаю искать взгляд, пытаясь зацепиться…
Медленно поворачиваю голову.
Мужчина. Лет пятьдесят, может чуть больше. Высокий. Черная рубашка, верхние пуговицы расстегнуты. Гладко выбрит, волосы коротко стрижены. Идет прямо ко мне.
– Та самая новенькая, которую привела Елена? – спрашивает. Ровно, без улыбки. И так, словно знает ответ.
– Да, – киваю.
– Пойдем.
Встаю. Ноги ватные.
Иду за ним как в тумане. Мимо бара, мимо диванов с парочками, мимо тяжелых занавесей. По коридору, где ковер глушит стук каблуков. Он открывает дверь.
Что ж… Это его кабинет.
Полумрак. Только настольная лампа бросает круг желтого света. Стеллажи с папками до потолка. Огромное окно, что сейчас закрыто тяжелыми шторами. Массивный стол. И больше ничего.
Он закрывает дверь. Поворачивается.
– Знаешь, кто я?
Киваю. Конечно знаю. Догадалась, когда мы шли, а после еще и вспомнила его лично.
Это хозяин клуба.
Не удивительно, что меня так просто взяли. И это все же второй вариант. Он узнал меня.
– И знаешь, что я бывал у вас дома.
Все внутри сжимается в комок. Ага. Бывал.
– Да.
Он подходит ближе. Медленно, как хищник. Голос тихий, почти ласковый.
Отцовский.
– Я знал твоего отца. Хорошо знал. Ты его дочь. Безумно похожа на Разумовского. Не буду притворяться, что не узнал. Но…
Пауза. Сердце колотится где-то в горле.
– Это останется между нами. Если захочешь. Я могу помочь. По-настоящему помочь. Деньги, связи, все что нужно. Но ты должна будешь помочь мне. Один раз. Уверен, если ты справишься, тебе заплатят больше, чем тебе нужно.
– Может… Я просто так сюда пришла? – шепчу.
– Твоя мама в больнице, а про несовершеннолетних сестру и брата и говорить не о чем. На вас только закончили охотиться. Вы только выбрались из долгов.
– Мой отец не был должен этим людям. Он им мешал, – губы немеют от ярости.
– Да-да, – снисходительно отвечает он. Несмотря на то, что он меня узнал и был у нас дома, я не знаю его имени. Папа не представлял нам своих гостей, с которыми закрывался в кабинете. А нам и не нужно было.
– В любом случае, я могу тебе дать задание. Если ты его выполнишь, заказчики заплатят много. Я же помогу тебе и твоей семье покинуть столицу и устроиться где-то, где вас не найдут и не тронут.
Молчу. Смотрю в пол. В висках стучит кровь.
Допустим.
– У нас есть клиенты. Очень влиятельные. Они не особо светятся и вряд ли зарегистрированы в базе под настоящими именами. Раз в месяц один из них заказывает… особенную встречу. И… Пока ни одна девушка не смогла справиться с тем, что ей поручают. Но если получится – обещают безумные деньги.
– Что значит "не смогла"? – голос срывается. – Что нужно делать?
Улыбается. Холодно.
– Это не обсуждается ни с кем, кроме как с конкретной девушкой. Все конфиденциально. Все только по согласию, конечно.
Поднимаю глаза. Смотрю прямо.
Понимаю – назад дороги нет. Погибать, так хоть с музыкой.
Но хоть что-то я должна контролировать. Хоть что-то.
– У меня условие.
– Какое?
– Мое имя. Никто не должен знать, кто я на самом деле.
– Боюсь, если бы заказчик тебя узнал, ты бы уже была… Примерно мертва. В городе сейчас существуют два типа людей: те, что знают тебя и готовы уничтожить вас, едва вы хоть куда-то сунетесь. И те, что о вашем существовании и не подозревают.
По телу пробегают мурашки.
Что?
– Вы уже отправили мои фото? Господи, я же тут от силы два часа…
– Мне нужно расположение подобных людей. Даже не зная их настоящих имен, я понимаю, что они темные лошадки. И мне нужно их покровительство. Они дали мне на поиск нужной девушки всего месяц.
– Они же к вам каждый месяц приходят… – хмыкаю.
– Да, но сейчас они решительно настроены буквально оставить меня на улице. Я помогу тебе, ты – мне. Разумовский вас хорошо прятал и не водил на праздники, не показывал своих детей. Сейчас это может всем нам сыграть на руку.
Кивает. Будто все уже решено.
– Почему я?
– Ты во вкусе заказчиков.
Киваю механически. У меня нет выбора и если я справлюсь, это решит все наши проблемы. Мы уедем далеко-далеко и никогда больше не приедем. Даже в гости не к кому будет приехать. Ирония какая…
– Он будет тут примерно через минут десять. Ты согласна?
Боже…
Как быстро…
Дорогие, планы чуть поменялись и я дам вам всю первую часть до 14.09) Хочется чуть потомить вас в ожидании)
Завтра познакомимся с заказчиками и наконец узнаем, что там такого надо сделать, чтобы ей заплатили денежки)))
5
Холод пробирается сквозь кашемировое пальто.
Меня трясет. Не от холода. От того, что я только что пережила. На что решилась.
Пальцы судорожно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Сердце колотится так, будто пытается выпрыгнуть из груди и сбежать. И в какой-то момент я почти решаюсь, чтобы встать и уйти…
Я же не актриса. Не роковая женщина из фильмов. Я даже не опытная особо… Я не знаю, что там от меня попросят и как мне вообще вырубить эмоции и просто сделать все, что прикажут?
Что мне делать с добротой, когда мама умирает? Когда каждый день промедления – это еще один шаг к концу?
Нет, я не могу ждать. Не могу надеяться на кого-то. Это шаг в пропасть.
Что мне делать с принципами, когда Сашка спит бог знает где, а Маруська за ту одну ночь повзрослела на десять лет? Она буквально стала для Саши и мамой и папой, следит за ним, пока мы с мамой разгребали дела. Пока я теперь едва понимаю, что творю.
Как там сказала Лена?
Не позор спасти маму.
Я тоже так думаю.
Тошнота подкатывает к горлу. Не от страха – от понимания собственной беспомощности.
Кто я теперь? Девочка, которая переступила черту? Или та, кто впервые в жизни решилась на что-то по-настоящему страшное? Или я просто последняя надежда выжить моей семье?
Наверное, все сразу.
Дверь кабинета открывается бесшумно. Охранник в черном костюме кивает. Пора. Я поднимаюсь на ватных ногах.
Меня ведут через служебные помещения, как контрабандный товар. Никто не смотрит в глаза. Никто не говорит ни слова. Просто ведут к черному выходу.
Во дворе ждет машина.
Черная. Дорогая. С матовыми вставками на капоте и хромированными дисками, которые блестят даже в полумраке. Я видела похожие у друзей отца. Такой же марки была машина у мамы… Знаю ее цену – за эти деньги можно было бы оплатить несколько операций или отдать один из папиных долгов…
Горло пересыхает. На секунду я замираю – ладони влажные от пота, внутри все кричит: "Беги! Еще не поздно!"
Но я делаю шаг вперед. Открываю дверь.
Просто сядь.
Просто сделай это.
Опускаюсь на кожаное сиденье – мягкое, пахнущее дорогим парфюмом и табаком. Автоматическая блокировка срабатывает с тихим щелчком.
Все. Пути назад нет.
Машина трогается плавно, почти бесшумно. Только шелест шин по мокрому асфальту.
И тут я поворачиваю голову.
Он сидит в противоположном углу салона, откинувшись на спинку сиденья с небрежной грацией хищника. Молодой – лет двадцать пять. Темные волосы идеально уложены, ни одна прядь не выбивается из прически. Острые скулы, прямой нос, губы, которые даже в покое кажутся чуть насмешливыми. Глаза – темные, почти черные в полумраке салона.
На нем черная рубашка из какой-то струящейся ткани, расстегнутая на две пуговицы. Я вижу загорелую кожу. Серые брюки сидят идеально, подчеркивая длинные ноги. На запястье – часы, которые стоят целое состояние.
Кто он такой?
Он курит. Тонкая сигарета зажата между длинными пальцами, дым поднимается изящными завитками. Весь его вид говорит о привычке получать желаемое. О власти. О деньгах, которые решают любые проблемы.
Дым заполняет салон, и я невольно морщусь – глаза начинают слезиться.
Он замечает. Конечно, замечает. Но не гасит сигарету. Просто смотрит – изучающе, оценивающе. Как смотрят на товар.
А потом говорит. Голос у него низкий, бархатный. Но под бархатом – сталь.
– Мне все равно как тебя зовут и зачем тебе деньги.
Я вздрагиваю. Слова звучат отрепетированно. Заученно. Будто он произносил их десятки раз.
Ну да, ну да. Я не первая.
Он даже не собирается притворяться, что я особенная.
Так и есть. К чему бы мне быть особенной.
– Тебе нужно соблазнить моего друга. Если ты это сделаешь, я заплачу сколько скажешь.
– Это так сложно?
– Да. Иначе бы справилось гораздо больше девушек. Все, что нужно тебе сделать, это выдержать его нрав и сделать все, чтобы ты ему понравилась, – он смотрит на тлеющий кончик сигареты и усмехается.
– А если я не в его вкусе?
– Ты в его вкусе, – он прищуривается, переведя взгляд снова на меня, и уголки его губ чуть приподнимаются в улыбке. Уверенность в его голосе бьет как электрический разряд. – Сделай все, что можешь, чтобы он наконец забыл свою любимую… и получишь гонорар.
– А вы?
Страшно спрашивать и другие вопросы. Я понимаю, что он просто не ответит на все, что роятся в моей голове.
– Что я?
– Вы будете присутствовать?
– Буду.
– Но… – я теряюсь. Горло снова сжимается.
– “Но” что? – усмехается он.
Он поворачивается. Наклоняется. Берет мой подбородок двумя пальцами. Легко, но властно. От него пахнет дорогим парфюмом – что-то древесное, с нотками табака и кожи.
Мужское.
Опасное.
– Ты и в моем вкусе, сладкая. Будь умницей и хорошо потрудись. Мне сказали, тебе очень нужны деньги…
Его глаза совсем близко. Темные, с золотистыми искрами в глубине. Красивые и абсолютно холодные.
Да. Очень.
Черт, мне никогда в жизни так не нужны были деньги. Никогда в жизни я не была так близко к концу…
Тишина растягивается между нами. Я стараюсь дышать ровно – чтобы не показать, как все дрожит внутри.
Он отпускает мой подбородок и возвращается на свое место. Гасит сигарету в хромированной пепельнице, встроенной в подлокотник. Отворачивается к окну, за которым проплывают огни ночного города.
Я смотрю прямо перед собой. На приборную панель с неоновой подсветкой. На светлую кожаную обивку. На свои руки, которые мелко дрожат.
Накручиваю на палец прядь волос, пытаясь успокоиться.
Но внутри все кипит. Я не знаю, как это сделать. Как нравиться тому, кого я ни разу не видела вживую…
Стоп. Мужчины ведь любят глазами.
Под моим платьем сейчас обычное белье. Без каких-то излишеств. А если он заказывал много девушек, и всем ставил такое условие, то он тоже заинтересован в том, чтобы его друг соблазнился.
Что ж…
– Можно… – мой голос дрожит, но я заставляю себя посмотреть на него, – заехать в магазин?
Он поднимает бровь. Идеальную. Как и все в нем.
– Какой?
– Белье. Раз уж я должна понравиться… Надо постараться.
Он улыбается. Медленно. И от этой улыбки по спине бегут мурашки.
– Умница.
Я улыбаюсь в ответ. Но от этой похвалы меня выворачивает сильнее, чем от всего остального.



























