Текст книги "Херонейский Лев (СИ)"

Автор книги: Titus

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

«И трёх камней достаточно, чтобы подтереться» – популярная ироничная древнегреческая поговорка, призывающая к бережливости и умеренности в повседневной жизни. Здесь в главе Кен даёт на неё шутливую отсылку.

Диспозиция Священного отряда: в битве при Херонее в 338 году до н. э. Священный отряд удерживал крайний правый фланг греческой армии, прижимаясь к заболоченной пойме реки Кефис. Из-за этой статичной позиции, отряд оказался отрезан, окружен македонской конницей под командованием юного Александра и полностью погиб, отказавшись сдаться в плен.

Пентеликский мрамор – сорт мрамора, добывавшийся в каменоломнях горы Пентеликон к северо-востоку от Афин. Этот благородный материал отличался безупречным белым цветом со слабым желтоватым оттенком, который со временем, из-за естественного содержания частиц железа, приобретал под лучами солнца уникальную золотистую патину. Именно из него в V веке до н. э. были возведены главные шедевры зодчества эпохи Классической Греции включая Парфенон, Пропилеи и Эрехтейон, а также созданы многие знаменитые статуи.

Коринна – древнегреческая лирическая поэтесса, родом из беотийского города Танагры, жившая в V веке до н. э. Являлась наставницей и главной соперницей великого поэта Пиндара, которого она пять раз побеждала на поэтических состязаниях.

Пиндар – один из самых почитаемых лирических поэтов Древней Греции, живший в VI–V веках до н. э. Выходец из знатного фиванского рода Эвгенидов, он получил блестящее музыкальное и поэтическое образование в Афинах, после чего стал признанным мастером хоровой лирики, писавшим по заказам тиранов, аристократов и полисов по всему греческому миру. Интересный факт: его произведения нравились Александру Великому.

Синграфей (составитель текста) – изначально так называли любого автора прозы в противовес поэтам. С V века до н. э. термин закрепился за историками и летописцами.

Немейский лев – в древнегреческой мифологии чудовищный зверь, обладавший колоссальной силой и неуязвимой для человеческого оружия шкурой. Убийства этого чудовища стало первым подвигом Геракла.

Эриманфский кабан – в древнегреческой мифологии огромный и свирепый дикий вепрь, обитавший на склонах горы Эриманф в Аркадии и опустошавший окрестности. Поимка этого чудовища живым стала четвёртым подвигом Геракла.

Темен – легендарный царь Дориды и Аргоса, правнук Гилла и один из главных Гераклидов. Согласно традиции, он возглавил успешное пятое вторжение дорийцев в Пелопоннес, завершив столетние попытки своих предков вернуть историческую родину. После победы и раздела завоеванных земель по жребию Темену достался богатый Аргос, где он основал правящую династию Теменидов. В античной историографии изгнанные из Аргоса потомки Темена считались основателями Македонского царства и основателями династии Аргеадов.

Темениды – царская династия, происходившая от легендарного Гераклида Темена. Согласно античной традиции, зафиксированной Геродотом и Фукидидом, трое братьев-царевичей из этого рода, будучи изгнанными из Аргоса, бежали на север в Иллирию, а затем обосновались в Македонии. Там младший из братьев, основал город Эги и заложил основу нового государства, став родоначальником македонской царской династии, известной также как Аргеады.

Асклепий – в древнегреческой мифологии бог здоровья, медицины и врачевания.

Глава VII. Демад Афинский (Александр-VI)

Македоняне, потеряв Александра, по силе стали равны циклопу, потерявшему глаз.

– Демад Афинский

Один из самых тяжелых и ответственных дней в жизни Александра подходил к концу. Зной давно отступил, оставив после себя лишь душные и липкие сумерки Беотии. Земля у реки Кефис источала тот запах, который въедается в любое поле большой битвы: кислое содержимое пробитых желудков, сырое мясо, дёготь и остывающее железо. Македонские воины, вытерев пот и смыв кровь, собирали тела соратников и друзей, отыскивая их среди павших.

После победы Македонии и её союзников поле Херонеи превратилось в пиршественный андрон под открытым небом. Поставив навесы вблизи побоища, где ещё несколько часов назад располагался тыл эллинского войска, басилевс Филипп праздновал так, как празднуют только северяне – грубо, шумно и захлёбываясь триумфом. Он пил уже третий час подряд. Александр наблюдал за отцом со стороны, сидя на краю фиванской повозки, доверху загруженной корзинами со свинцовыми снарядами для пращи. Дышать ему было тяжело. При каждом вдохе бок Александра отзывался ноющей болью. Фиванское копьё хоть и не до конца пробило кирасу, но с такой силой влетело в неё, что сломало царевичу ребро. Туго затянув ему корпус льняным бандажом, врачеватель настоятельно велел гиппарху отдыхать.

Вокруг повозки, усевшись прямо на трофейные асписы беотийцев, расположились его близкие друзья и этеры: Гефестион, Пердикка, Птолемей, Неарх, Леоннат, Лисимах, Селевк, Лаомедон, Эригий и Филота. Согреваясь у вечернего костра, они оживлённо перебрасывались сочными шутками, наперебой мерялись совершёнными подвигами и пылко пили из кожаных мехов неразбавленное вино, смывая с пересохших губ едкий вкус жаркого дня. Совсем рядом с их кругом во мраке сумерек молча бродили воины, обыскивая павших. Этим мрачным процессом руководил грамматевс Эвмен из Кардии, сын Иеронима. Писец с холодной точностью вёл учёт захваченной добычи, металлического лома и складируемых доспехов, а также заносил в список имена убитых воинов, офицеров и гетайров, чьи тела готовились к ночному погребальному костру.

Тяжко вздохнув, глядя на Эвмена, Александр приложился губами к глиняному скифосу. В пляшущих отсветах костра на глазурованной поверхности чаши оживала чёрно-красная роспись: пронзённый заколдованной стрелой Париса, на руках мирмидонян гиб его далёкий предок Ахилл. В алом пламени черты молодого полубога, искажённые предсмертной агонией, казались до жути живыми, словно огненные языки выжигали его плоть заново. В отличие от захмелевших и шумных друзей, Александр хранил молчание и неспешно цедил вино из чаши уже не первый час. Глядя на погибающего Ахилла, он всматривался в глубокую тьму собственных мыслей, взвешивая цену своего первого большого испытания. Он думал о том, удалось ли ему наконец вырвать признание у отца и впечатлить македонян, презиравших его мать. Доказал ли он им всем право считаться единственным наследником?

Из этого мрачного раздумья Александра отвлёк громкий, запальчивый разговор двух стратегов. Проходя мимо его повозки по направлению к пиршественному навесу царя, Парменион и Антипатр о чём-то бурно спорили.

– Клянусь рогами Минотавра, в какой-то момент, надо признаться, я уж подумал, что это фиванцы опрокидывают меня, а не я их! – с широкой улыбкой воскликнул Парменион. – Они нанесли иллирийцам чудовищные потери.

– Да что ты меня тут лечишь, будто Гиппократ хворого царя Пердикку? – вальяжно взмахнул рукой Антипатр. – Вот у меня в центре по-настоящему пахло Флегетоном! Когда Александр с конницей ушёл к беотийцам, я со своими гипаспистами остался один против эллинского заслона. Мне пришлось так тужиться, что чуть жилы не лопнули!

Услышав их хвастливую перепалку, Александр улыбнулся. Удобнее откинувшись на корзину со свинцовыми снарядами, он решил вставить и свои две драхмы в этот разговор:

– Уважаемые стратеги! – весело окликнул он двух ветеранов. – Неужто это у вас уже старческое? Взрослые мужи, а меряетесь не тем, кто больше врагов одолел, а у кого сильнее дрожали поджилки от натуги!

Оба военачальника, заметно пошатываясь от принятых на душу щедрых даров Диониса, синхронно замерли и развернулись на голос царевича. Антипатр, уперев руки в бока и ухмыльнувшись в седую бороду, шутливо проворчал в ответ:

– Ох, Александр, мальчик мой, уж чья бы кифара играла! Кабы не я со своими гипаспистами, ты бы намертво завяз с гоплитами Коринфа и ни до какой реки в жизни не добрался!

– Ловкое слово, Антипатр! Да только ты умолчал, что с фиванской конницей мне пришлось разбираться самостоятельно, чего в плане отца изначально не было, – с усмешкой парировал выпад своего наставника Александр.

– Да брось, Антипатр, у Александра сегодня и впрямь была главная задача, – со смехом вступился Парменион, пьяно подмигнув царевичу. – Он здорово наподдал беотийской кавалерии, насквозь расколол их фалангу, а напоследок и вовсе втоптал в землю сам Священный отряд! Для его-то лет это весьма солидный перечень дел.

В любой другой день Александр с гордостью принял бы столь щедрую похвалу из уст старого военачальника, но только не сегодня. В его памяти вмиг всплыла картина того, как гетайры и педзетайры добивали отчаянно сопротивляющихся, израненных воинов у кромки Кефиса. Из-за этого воспоминания улыбка царевича угасла, уступив место застывшей тени. Стратеги, истолковав эту внезапную тень на его лице как юношеское смущение, весело расхохотались и продолжили свой путь к шумящему пиршественному навесу Филиппа. Однако не все в кругу у костра были готовы так просто отпустить Александра. Сверкнув в отсветах пламени внимательным, въедливым взглядом, к нему подался Филота:

– Мой старик упомянул Священный отряд, – с интересом проговорил Филота, повернувшись на щите и глянув на Александра, а затем мельком на Гефестиона и Птолемея. – Вы ведь лично сошлись с ними, пока мы маялись дурью, принимая сдачу беотийцев. Ну и как они? Взаправду их воин равноценен трём, как гласила молва?

Александр переглянулся с Гефестионом и Птолемеем. По одному лишь взгляду друзей он понял: они, как и он сам, не горели желанием вещать о последних минутах жизни фиванских храбрецов. Прикрыв лица скифосами, они безмолвно переложили ответ на плечи царевича.

– Так и есть. По силе – трём, по отваге – всей Беотии, – тихо проронил Александр, глядя в пляшущий огонь. Не желая трогать мертвецов, он решил перевести разговор: – Довольно о них. А что у тебя там было с фессалийцами, Филота? Вы ведь били в стык между мегарцами и беотийцами?

Филота тут же расправил плечи, а его взгляд вспыхнул.

– О, это было нечто! – начал он, взмахнув бурдюком. – Мы разметали их всех, как спелые колосья во время жатвы. Это была чистая ярость, Александр! Я лично срубил их лохага, а затем впереди всех пробивался сквозь копья так, что мой ксистон переломился о чужой панцирь. Ликофрон потом сам руку мне пожал – мол, без тебя мы бы там легли!

Громкая речь Филоты прозвучала настолько пышно, что парни переглянулись с едва скрываемыми ухмылками. Рассмеявшись, Лаомедон огласил своё мнение:

– Приятель, твои слова слаще, чем мёд Аристея! – со смешком выкрикнул он. – Только вот незадача: как Александр по праву звания шёл на острие клина – это мы все видели. А вот твои подвиги под большим сомнением. Кто бы тебя в самые первые ряды пустил? Ты не тетрарх, не иларх и не гиппарх, да даже не ветеран-лохаг. Может, нам стоит спросить у иларха Ликофрона, чем ты на самом деле занимался?

После слов Лаомедона компания дружно рассмеялась, а Филота лишь фыркнул и обиженно скрестил руки на груди:

– А чем вам мои подвиги не по нраву? Послушать вас, так победы Александра звучат не лучше!

– Тут ты не совсем прав, Филота, – не спеша отпил Александр из чаши, вытер губы и спокойно качнул головой. – В отличие от тебя, я хотя бы признаю, что без Клита или Аристона мне пришлось бы туго. Да и вообще большая часть моих побед – это заслуга Буцефала. Пойди я в бой на любом другом коне, сейчас с вами не разговаривал бы.

Парни расплылись в улыбках. Бросив сухую ветку в трещавший костёр, слово взял Птолемей.

– Кстати, а ведь ты действительно единственный из нас, кто никогда не меняет скакуна, – с хитрым прищуром произнёс он. – Слушай, Александр. Скажи-ка честно… А кого бы ты выбрал, окажись перед тобой выбор: Буцефала или Кампаспу?

Вопрос сына Лага был с подвохом. Любой другой человек от подобного вопроса мгновенно залился бы краской и засмущался, но только не сын Филиппа. Взболтнув тёмно-красное вино на дне скифоса, Александр ответил с совершенно невозмутимой и честной улыбкой:

– Буцефала. В нём я всегда уверен: на свою спину он сажает только меня.

Уловив подтекст шутки, парней буквально взорвало дружным хохотом. Пердикка, от неожиданности даже поперхнувшись вином, выплеснул струйку на сухую землю. Вытирая подбородок рукавом, он сквозь смех выкрикнул:

– Променять первую красавицу Фессалии на коня?! Покажите мне ещё одного человека, способного на такое! Это мог придумать только наш Александр!

Александр рассмеялся вместе со всеми. Нащупав в корзине свинцовую сливу, он шутливо запустил её в бедро Пердикки. Расстояние было невелико, так что сын Оронта лишь цыкнул языком и потёр ушибленное место, продолжая хохотать.

– Во-первых, не конь, а друг, – с улыбкой поправил Александр. – А во-вторых: женщины приходят и уходят, а Буцефал как стоял в моём стойле, так и стоит. Я сегодня уже воздал ему благодарность, а теперь хочу осушить чашу за кое-кого ещё… – на этих словах его взгляд соскользнул вниз и остановился на сидевшем у колеса самом верном из этеров. Встав с телеги и подняв скифос вверх, Александр огласил тост, перекрывая гул пирующего лагеря: – Гефестион! Ты сегодня заслонил меня в бою и спас мне жизнь. Такие люди, как ты, не обмениваются ни на сокровища Азии, ни на самых прекрасных женщин Эллады. Моя чаша – за тебя, брат мой! Люблю тебя и пью за твою дружбу!

Гефестион мгновенно вскочил со щита. На его лице застыла искренняя и глубокая признательность. Подняв свой килик навстречу скифосу Александра, он громко откликнулся:

– А моя – за тебя, брат! Пью за твои победы и твоё здоровье!

Вслед за ними все подняли свои скифосы, мехи и килики за Гефестиона и щедро припали к виноградному нектару. Александр запрокинул голову и залпом выпил до дна жидкость, которую неспешно цедил весь этот вечер. Опустив пустой сосуд, он наткнулся на усмехающийся взгляд Филоты.

– Вы тут ещё все обниматься у костра начните, – фыркнул сын Пармениона, качая головой.

Александр на эту привычную брюзгливость лишь раскатисто рассмеялся:

– А вот выпьем ещё по котиле – и обязательно обнимемся, – твёрдо огласил гиппарх. – И тебя обнимем, Филота, герой ты наш несказанный. Глядишь, хоть тогда станешь капельку ласковее и добрее к людям!

Парни снова гулко рассмеялись. И в этот раз даже Филота усмехнулся, без привычной язвительности, с неожиданной теплотой. Александр уселся обратно на шершавый край повозки и с умиротворённой улыбкой принялся слушать рассказ Селевка про лихие приключения его дяди Птолемея на правом крыле. Внимая другу лишь вполуха, он невольно погрузил пальцы в корзину со снарядами для пращи. Зачерпнув горсть холодного металла, Александр поднёс его к глазам, рассматривая швы и неровности литья. В пляшущем сиянии огня на фоне мёртвых тел, безумного кутежа и диких криков отца свинец показался ему самым честным из всех металлов. Свежеотлитый свинец всегда блестит, мимолётно подражая серебру, но этот блеск обманчив: со временем металл неумолимо тускнеет.

Глядя на беснующегося у стола Филиппа, молодой царевич вдруг ясно осознал, что истинная слава – это вовсе не пурпур и не золото, которыми любят украшать себя владыки. Великая слава подобна свинцу. Ей присущ тот же обманчивый блеск, та же сокрушительная, давящая тяжесть и та же тихая, коварная способность насмерть отравлять душу того, кто её стяжал. Вздохнув своим мыслям, Александр оглядел усеянную трупами землю Херонеи и разжал пальцы. Свинцовые снаряды со звоном посыпались из его ладони обратно в корзину. Взяв мех, он плеснул ещё немного вина в скифос с изображением угасающего Ахилла и на миг замер, всматриваясь в застывший лик предка. Нет, вино сегодня совсем не лезло ему в горло.

Из философского оцепенения его вывел чужой шаг. К их яркому очагу подошёл грамматевс Эвмен. Сжимая в запятнанных сажей пальцах восковую табличку, кардиец неустанно трудился даже сейчас, в липких сумерках, пока его царь беспросветно кутил.

– Сколько в этой телеге свинца? – подойдя ближе, Эвмен деловито заглянул внутрь повозки.

При его появлении оживлённый шум у очага немного утих. Кое-кто из парней принялся буравить кардийца неприязненными взглядами. Александр знал, что большинство македонян презирали Эвмена, считая его чужаком и бумажным выскочкой. Такие настроения бытовали и среди его собственных друзей, но сам он всегда относился к Эвмену с уважением к его уму и педантичности. Повернувшись на краю повозки, Александр прикинул на глаз объём трофеев.

– Пять, десять, пятнадцать… восемнадцать корзин. Думаю, в каждой будет по три или четыре таланта свинца, – навскидку оценил Александр, а затем прямо посмотрел на кардийца: – Он пойдёт в переплавку или прямо на руки нашим пращникам?

– На руки пращникам, – со вздохом отозвался Эвмен, царапая стилосом цифры на мягком воске. – Мы сегодня выиграли сражение и захватили тысячи пленных, но война на этом не окончена. Следующая наша цель после Херонеи – семивратные Фивы. Поход продолжается, так что эти свинцовые орехи могут очень скоро нам понадобиться.

Посмотрев на усеянное телами поле, Александр поджал губы. Тягостная мысль о том, что эллинам предстоит и дальше проливать кровь друг друга, ему пришлась не по душе. Окинув взором худощавую фигуру грамматевса, он мягко спросил:

– Ты не устал?

– Нет, мой царевич, – не отрывая взгляда от таблички, качнул головой кардиец. – Это моя работа. А к своей работе я давно привык.

– Сколько мы сегодня потеряли? – тихо проронил Александр, снова уставившись на затянутое мраком поле и бродящие среди трупов одинокие тени воинов.

– Пока не берусь назвать точное число, – оторвавшись от восковой таблички, Эвмен смахнул со лба липкий пот. – Подсчёт списков ещё идёт. Но, к счастью, судя по первым вестям, раненых у нас куда больше, чем убитых. Сам я считаю…

Ответ грамматевса потонул в неожиданно раскатистом хохоте царя. Александр перевёл взгляд на походные навесы и увидел, как от стола Филиппа по его приказу во весь дух куда-то быстро побежали несколько воинов.

– Отец пирует так, будто завтра нас ждёт вторая Титаномахия, – со вздохом проронил Александр, глядя на это буйство. – Македония или Беотия… кажется, для него нет никакой разницы, чья земля лежит под ногами.

– Ну-у… – протянул Эвмен с едва заметной, мудрой улыбкой. – У басилевса всегда была широкая душа. Впрочем, как и у большинства македонян, – обвёл он беглым взором пьющих воинов и сглотнул слюну сухим, пересохшим от пыли горлом.

Александр подметил этот жест уставшего человека. Спохватившись, он подхватил стоявший на краю повозки скифос и радушно протянул его писцу:

– Будешь? Выпей, я же вижу, как ты вымотался.

Глаза Эвмена удивлённо расширились. На миг он замер, словно не поверив услышанному.

– Нет, мой царевич… что ты, как я могу пить из твоей чаши? – растеряв свою привычную собранность, смущённо качнул головой кардиец, шагнув назад.

– Бери, не упрямься, – настойчиво повторил Александр, вытягивая руку ещё дальше. – Я налил вино для себя, а оно совершенно не лезет в горло. К тому же сегодня мы празднуем общую победу. А в ней есть и твоя заслуга.

Эвмен замешкался. Он коротко скользнул взглядом по кругу молодых гетайров, продолжавших говорить у костра. Затем кардиец встретился взором с самим Александром. В обычно спокойных, чуть уставших глазах эллина вспыхнул огонёк немой признательности. Сделав шаг вперёд, он бережно, двумя руками перенял из ладони царевича глиняный скифос и припал к нему пересохшими губами. Его шея отчётливо подрагивала с каждым глотком, пока чаша не опустела до капли. С облегчением выдохнув, он вернул пустой скифос Александру. На белом лице грамматевса просияла редкая для него, открытая и широкая улыбка. Как понял Аргеад, сладкий нектар Диониса всё же сумел вдохнуть в него новые силы.

– Ох… божественный напиток, – тихо произнёс он. – Благодарю за милость, мой царевич.

После этих слов Эвмен попытался низко склонить голову в поклоне, но гиппарх остановил его резким жестом поднятой руки.

– Не склоняй голову, Эвмен. Не нужно, – тепло улыбнулся Александр, счастливый тем, что сумел хотя бы напоить уставшего за время похода писца. – Когда закончишь со списками, обязательно иди и поешь. А то будет плохо, если грамматевса нашего царства найдут истощённым среди трав. В таком случае над нами будет хохотать вся Эллада.

На эту мягкую шутку Эвмен невольно рассмеялся, но тут же скромно прикрыл рот ладонью. Быстро совладав с собой, он признательно кивнул Александру и устремился дальше во мрак поля – туда, где его ждали новые таблички и неразобранные трофеи, пока вокруг гремел пир пьяных македонян. Когда силуэт кардийца растворился в сумерках среди бродящих писарей и воинов, гул у очага возобновился с новой силой. Однако не все этеры проигнорировали Эвмена. Леоннат, всё это время буравивший взглядом спину уходящего секретаря, повернулся к Аргеаду и задал вопрос:

– Александр, а с чего это ты поишь этого писаку из собственной чаши? – недоумённо спросил он.

Откинувшись обратно на одну из плетёных корзин, Александр строго посмотрел на приятеля:

– Сегодня мы победили половину Эллады, Леоннат, а ты всё продолжаешь рассуждать как горец из Орестиды. Оглянись вокруг. Со времён наших дедов Македония выросла вдвое. И немалая часть заслуг в этом принадлежит именно таким людям, как Эвмен. Да и подумай сам: кто будет выполнять его работу? Я с ужасом представляю, если его вдруг не станет и на место царского грамматевса посадят тебя. Мы же с твоим умением считать по ветру пойдём!

Друзья у костра снова зашлись хохотом, а Леоннат лишь с беззлобной усмешкой закатил глаза, признавая своё поражение.

* * *

Они продолжали сидеть вокруг трофейной повозки у своего обособленного очага, справляя собственный, тихий праздник. Однако в какой-то момент внимание всех парней, включая Александра, привлёк шум со стороны загонов для пленных. Его причина прояснилась быстро. Вскоре в свете вечерних костров появились те самые воины, которых царь недавно с хохотом куда-то отослал. За собой они вели около десятка человек. Пленные шли нехотя, сутулясь и медленно переставляя сбитые ноги. Их головы были низко опущены то ли от всепоглощающего стыда, то ли от нежелания смотреть на усеянное телами соотечественников поле брани. Александр, сидевший на краю повозки с запечённой куриной голяшкой в руке, находился всего в двадцати шагах от проходящего конвоя. Ему хватило лишь одного взгляда, чтобы узнать в несчастных афинян: даже сквозь толстый слой пыли и запёкшейся крови их розоватые туники ярко выделялись на фоне грубых хитонов македонян.

При виде этого странного шествия Александр нахмурился. В его груди зародилось недоброе предчувствие, так как он не понимал, что за затею мог придумать его отец и зачем ему потребовалось тащить афинян прямо к себе. Гефестион и Неарх, переглянувшись с остальными друзьями, уставились на него с немым вопросом. Увы, Александр лишь пожал плечами, показывая, что и сам не осведомлён о действиях басилевса.

Грубо толкая пленных копьями в спины, воины подвели афинян к царскому навесу и сомкнули кольцо, чтобы никто из них не вздумал бежать или учинить глупость. Сооружённая на скорую руку площадка симпосия сейчас утопала в дыму и густом запахе жареного мяса. Во главе длинного стола, тяжело упираясь локтями в крепкий дуб, восседал отец Александра. Его лицо багровело от выпитого вина, пурпурная туника была заляпана жиром, а единственный зрячий глаз светился диким торжеством. Вокруг него орали, спорили, обнимались и братались охмелевшие старшие военачальники, соматофилаки и предводители союзников.

Через минуту выкриков воинам удалось перекричать гул и привлечь внимание разгорячённого басилевса. Филипп повернул голову к прибывшим, и в ту же секунду музыка оборвалась: смолкли и авлосы, и лиры. Педзетайры вытолкнули на середину освещённого пятачка скованных афинян. Те выглядели совсем раздавленными. Александр безошибочно прочитал на их лицах ужас людей, ожидающих скорой казни или рабских колодок.

– Дорогу мне! – взревел Филипп, резко подскочив на ноги и с замахом выплеснув вино из чаши. – Дорогу чемпиону! Он желает собственными глазами взглянуть на тех, кто обещал разбить его и прогнать обратно за Фермопилы!

По этим выкрикам Александр вмиг понял, что пир вступал в ту фазу, когда разум отца окончательно сдавал позиции перед неразбавленным вином. Пошатываясь из стороны в сторону, словно попавший в шторм корабль, царь поковылял вдоль стола к пленным, припадая на изувеченную ногу. На его взъерошенной голове съехал набок венок из плюща, а в руках поблёскивал серебряный кубок. За басилевсом, угодливо подхихикивая и подталкивая друг друга локтями, шли такие же пьяные Аттал, Геромен, Парменион, Антигон и Антипатр.

Выйдя из-под тента на свежий воздух, Филипп вскинул руки и с хохотом промолвил:

– Ох, прогони меня Аполлон, какие люди пожаловали к нам! И некоторых я даже знаю! – воскликнул царь, ткнув пальцем в помятого афинского стратега. – Стратокл, друг мой! Я отлично запомнил, как ты сегодня днём, заливаясь петухом, кричал вместе с Лисиклом, что будешь гнать меня до самой Македонии. Ну и как успехи? Харес с Лисиклом, чай, уже Афины с наскока берут, а ты что же? Не успел, бедный, унести ноги от калеки?!

На эту злорадную шутку пьяная свита царя ответила гиканьем. Махнув рукой, Филипп приказал воинам отойти прочь, дабы получше разглядеть пленников. Педзетайры моментально подались назад, образовав ровный круг. Царь же, откровенно глумясь, прошёлся вокруг оцепенелых афинян в диком плясе.

– Ну что, ораторы и стратеги? – захохотал Филипп, разбрызгивая последние крохи вина на пыльную землю. – Где ваш Демосфен? Филипп – калека, Филипп – дикарь из Пеллы! Ну и где ваш Демосфен теперь, афиняне?! В каком камыше спрятал свои речи?! И кто из нас теперь варвар? Глядите, глядите, как пляшет калека!

Отец Александра принялся бесстыдно паясничать, а затем и вовсе перешёл на пение строк из официальных афинских декретов, коверкая звуки и пританцовывая на хромой ноге:

– «Демосфен, сын Демосфена, из дема Пэания, предлагает…» Ха-ха! Предлагает бежать до самого Пирея!

Пьяные стратеги зашлись раскатистым хохотом, поддакивая каждой гримасе басилевса. Глядя на них, Александр видел, что даже Парменион и Антипатр потворствуют этой комедии. Ему было стыдно за одноглазого старика, который упивался властью и вёл себя не как владыка, равный персу Киру, а как вожак разбойничьей ватаги, дорвавшийся до чужого погреба.

«Он стареет…» – подумал Александр, когда в смехе Филиппа прорезался хриплый кашель. Это была бесспорная правда: более двух десятков лет правления наложили отпечаток на его душу. И самым худшим в этом было то, что мать рассказывала ему, каким в молодости был отец. Смелым, благородным, находчивым и обаятельным. Даже она, невзирая на свою гордыню, по собственному признанию, в первые годы их союза была пленена им, влюбившись как девчонка. Но то время ушло навсегда. Убийство братьев, кровавые усобицы, осада Мефоны, где стрела выбила ему глаз, и покалеченная трибаллами нога, – всё это вытравило из отца прежний лоск, сделав его грубее, мстительнее, а главное необузданнее.

Давно привыкший к поведению отца, Александр уже было собрался подать голос, чтобы привести его в чувство, однако не успел. Стратег Стратокл молча глотал унижение, зато стоявший рядом с ним мужчина с проседью в волосах – нет. Выпрямившись во весь рост, он сделал шаг вперёд и посмотрел прямо в единственный зрячий глаз царя. На его бледном лице не было и тени страха. Его голос прозвучал твёрдо, без рабского трепета перед басилевсом:

– Филипп, сын Аминты! Судьба дала тебе роль Агамемнона, а ты ведёшь себя как Терсит! Зачем ты глумишься над теми, кто больше не может ни дать сдачи, ни ответить тебе?

От этой резкой и выверенной речи смех Филиппа моментально стих. Он замер на месте, словно поражённый молнией. С таким же немым удивлением вокруг стояли македонские стратеги, приготовившиеся к худшему: пьяное веселье сползло с лица басилевса, обнажив глубокие, угрюмые морщины. Старший Аргеад долго разглядывал стоявшего перед ним храбреца, посмевшего не по положению поднять голос на чужом празднике. Александр подметил, как соматофилак Павсаний положил ладонь на эфес ксифоса, готовый по первому знаку зарубить дерзкого афинянина. Впрочем, Филипп так и не подал сигнала. Напротив, он медленно опустил серебряный кубок.

– Кто ты, человек? Кто говорит со мной? – без тени прежней насмешки, впервые за весь вечер заговорил он серьёзно.

Мужчина сделал ещё один шаг вперёд. Пляшущий свет костров и факелов пал на его лицо, где под проседью волос темнела свежая ссадина.

– Я – Демад из Афин, сын Демея, – гулко, на весь лагерь отозвался пленный, а затем обернулся к полю и обвёл его широким жестом руки, обращаясь ко всем присутствующим македонянам, эпиротам и фракийцам. – И я тот человек, которому скорбно видеть твой пляс на костях там, где подобает молчать и скорбеть! Здесь, на этой земле, покоятся и ваши мужи, и наши. И все они – независимо от того, в каком краю увидели свет, – заслужили покой и тишину, а не глумление.

Услышав имя человека, бросившего вызов его отцу, Александр вмиг вспомнил его. Это был Демад – знаменитый афинский оратор, тот самый, что едва ли не в одиночку выступал в народном собрании против войны с Македонией. И всё же, невзирая на решение соотечественников, он не бросил свой город и пошёл на войну вместе со всеми. Вглядевшись в лицо афинянина, Филипп тоже осознал, кто именно из пленных вызвался прийти к нему на пир. Единственный глаз басилевса слегка расширился.

– Демад… сын Демея? – тихо повторил Аргеад.

– Он самый, – спокойно ответил оратор. – По призванию и по доле, которую сам избрал.

Поджав губу, Филипп угрожающе наклонил голову, а в его единственном глазу блеснул огонёк.

– Не боишься ли ты, Демад, что за такую речь тебе прямо сейчас отрубят голову?

Александр с невольным восхищением видел, что соперника Демосфена угроза отца ничуть не проняла. Оратор как смотрел ему прямо в глаз, так и продолжил смотреть.

– Нет, не боюсь. Ведь если такой приказ последует от тебя, моё отечество вмиг сделает её бессмертной, – коротко отозвался афинянин.

– Ты и правда так думаешь? – со смешком переспросил Филипп.

– Конечно, – с видом человека, познавшего истину, кивнул Демад. – В таком случае по твоей воле я стану героем, а ты по ней же – тираном. Мне даже не придётся ничего делать ради того, чтобы нас запомнили на равных, хотя я, в отличие от тебя, не выиграл ни единого сражения.

После слов Демада вокруг установилась тягучая тишина, нарушаемая лишь далёким стрекотанием сверчков да треском дров в кострах. В этом натянутом, как струна, безмолвии Александр понял, что отцу нечего было ответить оратору, ведь тот был прав. На поле павших должна царить скорбь, а никак не веселье и разгул.