Текст книги "Херонейский Лев (СИ)"

Автор книги: Titus

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Клит Черный (370–328 гг. до н. э.) – македонский военачальник и один из самых доверенных боевых офицеров царя Филиппа и его сына Александра. Интересный факт: его сестра Ланика была кормилицей маленького Александра, и тот даже будучи взрослым был привязан к ней.

Аттал (390–335 гг. до н. э.) – приближенный царя Филиппа II и крупный придворный деятель, чьи амбиции кардинально влияли на внутреннюю политику Македонии. Будучи представителем македонской аристократии, он пользовался огромным доверием Филиппа и принимал активное участие в Четвертой Священной войне, командуя одним из подразделений армии. Сразу после победы Аттал существенно укрепил своё положение, женившись на дочери Пармениона и выдав замуж за Филиппа свою племянницу Клеопатру, что спровоцировало глубокий кризис в царской семье и привело к изгнанию Александра и его матери Олимпиады.

Аристотель (384–322 гг. до н. э.) – древнегреческий философ, ученый-энциклопедист и основоположник формальной логики, чья интеллектуальная деятельность была тесно переплетена с судьбой македонского царского дома. В 343 году до н. э. по приглашению царя Филиппа он прибыл к македонскому двору, где стал наставником Александра.

Харес, Лисикл и Стратокл – триада афинских стратегов, принявших на себя командование союзными силами греков в битве при Херонее. Самым опытным в этой коллегии военачальников был Харес – суровый солдат удачи и ветеран множества кампаний, который уже сталкивался с Филиппом II на поле боя, но незадолго до генерального сражения потерпел от него тяжёлое поражение под Амфиссой. Его коллеги, Лисикл и Стратокл, обладали куда меньшим опытом масштабного руководства и олицетворяли собой порывистое ополчение Афин. Именно тактическая неопытность этой командной группы сыграла на руку Филиппу.

Феаген Фиванский (ум. 338 г. до н. э.) – фиванский военачальник и беотарх, принявший верховное командование союзными силами Беотийского союза в судьбоносной битве при Херонее. Будучи учеником и последователем великого тактика Эпаминонда, он считался одним из самых авторитетных и опытных стратегов Греции. В ходе Четвёртой Священной войны Феаген настоял на бескомпромиссном сопротивлении македонской экспансии. Во время битвы при Херонее его воины проявили беспримерное мужество, стойко выдерживая фронтальный натиск македонской фаланги. Однако тактическая ошибка афинских стратегов на противоположном крыле привела к разрыву единого фронта, в результате чего фиванские силы оказались отрезаны от остальной армии и зажаты в тиски конницей Александра. Феаген до последнего оставался в гуще боя, отказался от предложения Александра сдаться в плен и геройски погиб на поле сражения вместе со своими воинами.

Полиперхон (394–303 гг. до н. э.) – опытный македонский полководец старой гвардии, командовавший фалангой в походах Филиппа и Александра. В битве при Херонее он возглавлял один из ключевых полков пехоты (таксонов).

Антигон I Одноглазый (382–301 гг. до н. э.) – выдающийся военачальник и ровесник царя Филиппа II. Накануне Херонейской битвы он участвовал в подчинении греческих регионов, а в самом сражении командовал крупным подразделением, проявив тактическую стойкость.

Антиген (ум. 316 г. до н. э.) – преданный македонский офицер, штурмовик и будущий командир знаменитого элитного корпуса «серебряных щитов» (аргираспидов). В битве при Херонее он сражался на острие атаки пехотных частей, заслужив репутацию бесстрашного воина, готового к выполнению самых опасных тактических задач.

Осада Перинфа и Византия (340–339 гг. до н. э.) – затяжная и безуспешная двойная военная кампания Филиппа против городов-портов на побережье Пропонтиды (Мраморного моря) и Босфора. Стремясь установить полный контроль над Черноморскими проливами и перекрыть жизненно важные пути поставки хлеба в Афины, царь бросил на штурм Перинфа тридцатитысячную армию и новейшую осадную технику. Однако защитники города оказали отчаянное сопротивление, получив масштабную финансовую и военную помощь от Персидской империи и соседнего Византия. Разделив силы, Филипп лично возглавил внезапный штурм самого Византия, но афиняне, осознав критическую угрозу голода, объявили Македонии открытую войну и отправили на помощь осажденным мощный флот под командованием Фокиона. Потерпев сокрушительное поражение на море и столкнувшись с угрозой персидского вмешательства, Филипп II был вынужден полностью снять осаду с обоих городов, что стало крупнейшей неудачей в его карьере.

«Кормило нужно тут и твёрдая узда» – цитата из утерянной трагедии драматурга Софокла, ставшая крылатым выражением благодаря царю Филиппу. Согласно свидетельству Плутарха, он часто повторял эти слова, наблюдая за взрослением своего сына Александра.

Кен (366–326 г. до н. э.) – один из способнейших и преданнейших македонских офицеров, представитель знатного рода Элимиотидов и зять полководца Пармениона. В битве при Херонее он сражался в рядах тяжёлой пехоты, проявив личное мужество и глубокое понимание тактики, что позволило ему вскоре возглавить собственный пехотный полк. Кен отличался исполнительным характером и безоговорочным авторитетом среди простых солдат.

Никанор (ум. 330 г. до н. э.) – македонский военачальник, командир пехотного полка и средний сын Пармениона. Во время битвы при Херонее он находился в гуще событий, совершенствуя свои навыки командования под руководством царя Филиппа.

Глава II. Царевич (Александр-I)

На свадьбе Филиппа с Клеопатрой дядя невесты, Аттал, нарочно призвал македонян молиться о рождении у царя «законного» наследника. Александр, оскорбившись этими словами, бросил в Аттала чашу, воскликнув: «Так что же, негодяй, я, по-твоему, незаконнорожденный?». Филипп обнажил меч и бросился на сына, но, будучи пьян, споткнулся и упал. Александр едко заметил: «Смотрите, люди! Этот человек, который собирается переправиться из Европы в Азию, растянулся, переправляясь от ложа к ложу».

– Плутарх. «Сравнительные жизнеописания», «Александр», Глава 9.

Предрассветный туман ещё волочился по низине Кефиса, когда равнина начала оживать, звеня железом и бронзой. С вершины холма открывалась идеальная картина того, как тридцатитысячный эллинский зверь медленно разворачивал свои порядки перед крепостной стеной Херонеи. Старшие полководцы, сгрудившись вокруг Филиппа, чертили на сером песке тактические схемы и яростно тыкали прутьями в сторону равнины.

Александру дважды задачу повторять было не нужно. Сложив руки на груди, он стоял чуть особняком, полностью игнорируя штабную суету и хищно всматриваясь в чужой строй.

Отец, Парменион и Антипатр оказались правы. Самонадеянные афиняне шустро выстраивались на левом фланге, прижимаясь к пологим холмам. В центре, перемешивая цвета щитов, копошились коринфяне, ахейцы, мегаряне и прочие отряды объединённой коалиции. А вот на правом фланге, на самом краю, строй стоял монолитно и грозно – там фиванцы под началом Феагена упёрлись плечом прямо в изгиб реки. В первых рядах их крыла зловеще горел шест с металлическими бляхами «Священного отряда». Кавалерию же эллины, как и было предугадано, задвинули позади фаланги, явно не зная, что с ней делать в этой теснине.

Выбранное врагом построение Александр узнал мгновенно. Это была классическая фаланга равномерной глубины, как при Марафоне или Коронее. Стратеги союза избрали место с умом: с севера равнину намертво запирало каменистое русло Кефиса и крутые скалы хребта Аконтион. С юга над полем боя нависали скалистые отроги горы Ортоп, у подножия которой ощетинился акрополь Херонеи. Заперев этот узкий проход, южане лишали македонян пространства для маневра. Хорошо придумали. Очень хорошо…

В какой-то момент Александр перестал разглядывать врага. Краем глаза он ощутил чужой, липкий взгляд, а потому резко повернул голову и не прогадал.

Невдалеке стояли несколько линкестидцев, а рядом с ними, вальяжно опершись на древко копья, замер Аттал. Они сверлили царевича хмурыми, тяжёлыми взорами, но стоило к ним подойти Пармениону, как заговорщики тут же отвели глаза. Однако от Александра не укрылось, с какой ядовитой гримасой Аттал смотрел на него мгновением ранее. Он мог бы ответить ему тем же, но не стал тратить на этого лживого мула драгоценное внимание перед боем. Сегодня Александр был гиппархом – командиром всей кавалерии царства. Правда, ключевое слово «лишь сегодня». Доверие отца всегда было крайне переменчивым.

Издалека до него долетали обрывки фраз. Парменион о чём-то весело и панибратски болтал с Атталом, отчего Александр мрачно усмехнулся про себя. В отличие от старого Антипатра, который твёрдо занял его сторону, Парменион продолжал хитро лавировать между двумя лагерями. И Аттал пользовался этим в полной мере. Парменион частенько улыбался Александру, по-доброму трепал по плечу, но молодой Аргеад никогда не обманывался этой лаской. Он прекрасно знал, о чём эти шакалы шепчутся. Аттал вовсю вёл переговоры, чтобы жениться на дочери Пармениона, намертво привязав любимца царя к себе. Но хуже было другое: параллельно этот ублюдок пытался пропихнуть его отцу в жёны свою племянницу Клеопатру. Клика Аттала чуяла, что статус Олимпиады пошатнулся, и теперь они спали и видели, как через молодую девку подсунут государству «чистокровного» македонского наследника взамен него.

Эти дворовые собаки бесили Александра до скрежета зубов. Прикрываясь знатностью, они обожали распускать слухи, будто его мать безумная эпирская ведьма, практикующая дикие культы, а сам он полукровка, полуэпирот, недостойный править их царством. Но Александр не собирался опускать руки. Пусть шепчутся, пока у них есть языки. Когда придёт время, он перегрызёт Атталу и всей его клике горло. Александр поклялся всеми богами, что отомстит за каждую каплю яда, вылитую на его мать. И сегодняшний день должен был приблизить этот час. Отправляясь на войну рука об руку с отцом, он преследовал собственные, куда более глубокие цели. Ему мало было просто присутствовать в войске. Сегодня он должен был понравиться македонским воинам для будущей, неизбежной борьбы. Македоняне уважают чистую кровь, но намного больше они любят победителей. А значит, Александр обязан им стать…

Александр тряхнул головой, прогоняя навязчивые мысли. Политика могла подождать: сейчас его ум должен быть чист. Он снова всмотрелся в равнину, пытаясь среди тысяч шлемов высмотреть вражеских полководцев. За этим занятием он и не заметил, как туман за спиной дрогнул. До слуха донесся едва различимый мягкий шаг. Чья-то рука протянулась к его плечу, но Александр, повинуясь, будто зверь, инстинкту, отскочил в сторону и мгновенно развернулся, перенося вес на одну ногу и готовясь выхватить копис.

Этого не потребовалось. Перед ним, подняв ладони в мирном жесте, стоял высокий и статный юноша. Это был Гефестион. Его лучший друг, чьё лицо с правильными, мягкими чертами сейчас выражало искреннее огорчение от того, что застать царевича врасплох снова не удалось.

– Ты настоящая кошка, Александр, – с досадой выдохнул Гефестион, опуская руки. – К тебе невозможно подобраться незамеченным.

Александр искренне рассмеялся. Тяжелый камень, давивший ему на грудь, мгновенно испарился. При виде своего Патрокла его настроение всегда взлетало. Гефестион был вторым после матери человеком на всей Ойкумене, на которого он мог положиться безоговорочно. Человеком, от которого не нужно было ждать удара в спину.

– Ты просто слишком громко шуршал своими эндромидами, – ухмыльнулся Александр, кивнув на его кожаные сапоги. – В следующий раз пробуй подойти босиком.

Гефестион тихо рассмеялся в ответ и шагнул ближе, встав с Александром плечом к плечу. Они оба устремили взоры вниз, на строящиеся отряды. Снизу, со стороны эллинских позиций, донеслись тонкие звуки авлосов, а затем из раскрывшихся городских ворот Херонеи одна за другой начали выныривать конники. Над их плотными рядами взметнулись расписные щиты, на которых красовались совы и священный глаз Афины. В бой шли стратеги великого полиса.

Гефестион поправил ремень хламиды и скорбно вздохнул:

– Подумать только… Мы учились у Аристотеля, который был учеником самого Платона. А теперь мы стоим здесь, чтобы пролить кровь Афин. Их многие недолюбливают за гордыню, но спору нет – Афины это душа Эллады. Сколько раз они первыми вставали в строй, когда на горизонте появлялись варвары и захватчики?

Александр прекрасно понимал настрой друга. На самом деле, он и сам ощущал этот странный, тягучий трепет. К югу от Фермопил их, македонян, считали дикими, необтёсанными варварами. Но северные цари ещё со времен их великого предка Александра Филэллина неодолимо тянулись к блеску и культуре южных полисов. И все же Александр слишком хорошо знал, ради чего они сегодня вывели сарисы на эту равнину.

– Кто тебе сказал, что мы захватчики? – иронично изогнул он бровь. – Ты разве не слушал речи моего отца? Мы всего лишь пришли наказать правителей Амфиссы за святотатство. Нечестивцы незаконно распахали священную Киррейскую равнину, принадлежащую Дельфийскому оракулу. А поскольку мой отец член Дельфийской амфиктионии, наш долг – покарать нарушителей, – чистым аттическим слогом выдал Александр официальную версию.

– И ради этой кары мы заперлись в самом сердце Беотии? – грустно парировал Гефестион. – Александр, брось. Все знают, что это предлог. На самом деле твой отец хочет сломать хребет полисам и подчинить себе всех эллинов до самых Фермопил и Пелопоннеса. Это… это… – он запнулся, пытаясь подобрать нужное слово.

– Это нечестиво? – помог своему Патроклу Александр.

– Да, – твёрдо кивнул Гефестион, глядя другу в глаза.

Александр медленно покачал головой: Гефестион всегда был честен. На его губах заиграла жесткая улыбка, а тон, которым он заговорил, стал неотличим от сурового голоса Филиппа.

– Посмотри на них, Гефестион, – сделал Александр шаг вперёд, к самому краю обрыва, и обвёл рукой выстроившиеся внизу фаланги южан. – Афины, Спарта, Фивы… Все они в разное время пытались подчинить себе и объединить Элладу. Афины делали это золотом и подкупом, Спарта тупой, грубой силой, а Фивы – и тем, и другим. И сколько крови они пролили на этом пути? Сколько тысяч людей, молящихся одним и тем же богам, погибло из-за их эгоизма? – он повернулся к другу, и его голос зазвучал размеренно, словно он цитировал их учителя: – Но им всем не хватало главного – правильной основы. Помнишь, чему нас учил Аристотель? Афины – это демократия, где власть принадлежит демосу. Там закон подменяется сиюминутными прихотями толпы и криками демагогов на агоре. Спарта и Фивы – порочные олигархии. В Фивах продаётся любой, а в Спарте горстка спартиатов тиранит тысячи бесправных илотов. Обе эти формы не знают меры. Они отсекают от управления бедных, но способных людей, либо возносят мнение глупых выше разума образованных. Да, мой отец желает того же, чего Афины и Спарта желали в прошлом. Но разница между ними и нами огромна. Македония принесёт басилею – в этот раз правильную форму власти. Элладе больше не нужны растопыренные, дерущиеся между собой пальцы. Ей нужен один крепкий кулак и единый вождь. В этом я с отцом согласен. Хватит дрязг. Когда я приму венец, от скал Эпира и Македонии до выжженного солнцем Крита больше не будет разницы между людьми. Мы говорим на родственных языках, мы чтим одних богов. Мы должны стать братьями. И я верю… я верю, что Херонея станет последним местом, где эллины разили друг друга. Сегодня мы будем сражаться. Но мы будем сражаться не только ради Македонии, а ради всех. Даже наших врагов. Даже ради самих Афин, пусть они об этом и не подозревают.

В конце своей речи Александр поднял руку и сжал пальцы в кулак. Гефестион долго, не отрываясь, сверлил его кисть взглядом, будто пытаясь отыскать в ней изъян. Но не нашёл. Лицо его верного Патрокла разгладилось, он воспрял духом и твёрдо кивнул.

– У тебя есть то, чего не было ни у Перикла, ни у Лисандра, Александр, – тихо, но с глубокой убежденностью произнёс Гефестион. – Ты никогда не делишь людей. И в тебе живёт вера. Ты искренне веришь в то, что говоришь. А потому я пойду за тобой до самого края Ойкумены.

Александр почувствовал, как внутри него разлилось тепло. Он был рад слышать, что Гефестион отсеял все сомнения. Перед боем нужно было знать, за что проливается кровь. Но куда сильнее его радовала эта поддержка. Истинное созвучие душ, как любил повторять их учитель, рождается не из слепой страсти или выгоды, а из совместного созерцания одной и той же истины. Сделав шаг к самому близкому из этеров, Александр крепко положил руку ему на плечо.

– Я счастлив, что ты со мной в этот день, брат.

– Взаимно, брат мой, – улыбнулся Гефестион. Однако уже в следующее мгновение его взгляд резко скосился в сторону, а улыбка угасла. – Если в твоих словах я не увидел изъяна, Александр, то в самом нашем царстве и в людях вокруг он определенно присутствует. Ты весь поход ходишь мрачнее тучи из-за них? – едва заметно качнул он головой.

Александр проследил за движением Гефестиона и снова наткнулся на Аттала. Оказалось, его пылкая речь привлекла чужое внимание. Линкестидцы и приближенные отцовского любимца глумливо усмехались, глядя на них. Они беззастенчиво перемывали ему кости, ничуть не скрывая своего презрения. В их глазах Александр был лишь придурковатым, напыщенным мальцом, который наслушался бесполезных сказок Аристотеля.

– Да, из-за них… – спокойно ответил Александр. – Они одна из преград на моем пути к трону. Отец слишком много пьёт и уже перестал разбираться, на каких шлюх прыгает. А подлецы вроде Аттала только рады этим воспользоваться.

– Но твой отец ведь не настолько слеп, чтобы вестись на его лесть? Ты его сын и наследник, – сказал Гефестион, косясь в сторону Филиппа. Царь уже прикладывался к кубку, шумно дыша и явно пытаясь заглушить вином дорожную усталость и долгую болтовню стратегов.

Александр промолчал. Ответить на этот вопрос честно он не мог даже самому себе. Их отношения с отцом всегда напоминали хождение по лезвию ксифоса. В слепой, граничащей с безумием любви матери Александр никогда не сомневался, но Филипп… Филипп то приближал его к сердцу, то с яростью отталкивал прочь. Его дикие вспышки гнева сменялись периодами абсолютного, почти пугающего доверия. Что творилось в голове этого непостоянного одноглазого человека, Александр не понимал. Порой казалось, что у Филиппа вообще не было твердых привязанностей на этой земле. Ни к многочисленным жёнам, которых он менял как походные плащи, ни к собственным детям. Даже старые соратники оставались для него лишь удобным средством достижения целей. Старому вепрю шёл уже пятый десяток, а он всё искал молодых любовниц и устраивал новые свадьбы. Филипп тасовал людей по настроению, и лишь иногда, выходя из затяжного запоя, смутно трезвел умом, вспоминая, что у него всё-таки есть кто-то близкий. И чаще всего это озарение касалось Александра.

Но и эта милость была палкой о двух концах. Сегодня басилевс ласково обнимает сына за плечи и вверяет ему всю конницу царства, а вчера – брызжет слюной, орёт, тыча пальцем в сторону Эпира, грозясь передать венец его брату Арридею. Из-за этого круговорота Александру казалось, что он для отца не родная кровь, а всего лишь купеческая лавка, в которую Филипп годами вкладывал золото и силы из холодного расчёта на будущую прибыль, но никак не из любви. Хотя… быть может, это сам Александр был каким-то неправильным? Недостаточно хорошим? Возможно. Но всё же только дурак не заметил бы, что Филипп сознательно держит всё своё окружение в удушающем напряжении, дабы никто – ни стратеги, ни родной сын не смели почувствовать себя незаменимыми. Когда-нибудь старый вепрь доиграется в свои игры. И когда это случится, Александр докажет всем, что его звезда горит ярче отцовской. И ярче всех этих псов, лающих за его спиной о том, что он полукровка и сын ведьмы.

– Антипатр доложил мне об их замыслах, – внезапно нарушил тишину Александр. – Они спят и видят, как скинут нас с матерью в пропасть. Но они проиграют.

– И как же ты собираешься их остановить? – тихо спросил Гефестион.

– Посмотри на моего отца, – не поворачивая головы и глядя на стройные ряды фиванцев, ответил Александр. – Что ты видишь, Гефестион? Он измотан годами войн, изрублен ранами и отравлен политикой. Ноги уже не держат его так, как прежде. Аттал и прочие ублюдки не дождутся своего чистокровного наследника. Они забыли историю. У моего деда, царя Аминты, была вторая жена, Гигея, родившая ему троих сыновей. Все они угрожали власти Филиппа. Отец не любит вспоминать это при людях, но он без колебаний убил всех троих сводных братьев: Архелая, Арридея и Менелая.

– К чему ты клонишь? – ещё сильнее понизил голос его Патрокл.

Александр обернулся и посмотрел Гефестиону прямо в глаза.

– К тому, что македоняне всё простили ему. И если мне придётся уничтожить пару семейств – они простят это и мне. Войсковое собрание избирает царя. А воины любят победителей. Сегодня я обязан доказать ветеранам, что я их следующий вождь, – хладнокровно озвучил он свои мысли, и в это мгновение первые утренние лучи, пробившись сквозь густую листву деревьев, ослепительно пали ему на лицо. Александр поднял голову и, слегка прижмурившись, посмотрел на разгорающийся золотой диск. – Солнце поднимается, – прошептал он. – У любой жизни есть свой восход и свой закат. Моя заря… восходит…

Гефестион медленно и твёрдо кивнул молодому Аргеаду.

– Ты и правда сын своего отца, что бы другие ни говорили. Но направь гнев на врагов, Александр. Отец сегодня вручил тебе остриё нашего копья. Вся ударная конница – твоя.

Александр вновь промолчал, хотя в этом пункте он был в корне не согласен с Гефестионом. Он слишком хорошо научился различать людей, а потому знал: его истинные враги сейчас стоят у него за спиной и целятся взглядами прямо в лопатки. Стоящие же внизу на равнине афиняне, фиванцы и коринфяне были вовсе не врагами. Они являлись всего лишь временными оппонентами, прерывать чью жизнь у него, по правде говоря, не было большого желания.

Их молчаливое созерцание чужого войска вскоре прервал зычный гул голосов. Александр обернулся и увидел, как к ним размашистым шагом приближаются друзья. Впереди двигался рослый и рассудительный Птолемей, а за ним – хмурый Филота, вечно недовольный Пердикка, молчаливые крепыши Лисимах и Селевк, гибкий Неарх, статный Леоннат и братья-лесбосцы Лаомедон и Эригий. Парни обступили Александра плотным кольцом, загородив его от косых взглядов клики Аттала, и принялись по-свойски хлопать по плечам и льняному панцирю.

– Ну что, наш великий стратег, хорошо ли выспался перед тем, как раскатать этих южных чистоплюев? – задорно хохотнул Птолемей, подталкивая Александра локтем.

Александр широко улыбнулся. При виде этой оголтелой своры его внутреннее пламя вспыхнуло с невероятной силой. Ему в одночасье надоело стоять на месте. Молодое тело жаждало движения, вызова, лихого галопа – того, ради чего рождается любой мужчина.

– Выспался-то хорошо, – ухмыльнулся Александр, оглядывая друзей. – А вот вы, бездельники и пьяницы? Смотрите не подведите своего гиппарха! Всё проверили: обувь, щиты, доспехи, оружие? Мамки вам их в бой не понесут, всё сами. Кони ваши как? Готовы?

– Всё готово, Александр, – буркнул Пердикка, поправляя ремень портупеи. – Я лично проверил каждого из этих оболтусов, пока они готовились. За всеми приглядел, кроме Филоты, конечно. Наша гордая птица, как обычно, до последнего сидела в своём шатре. Что ты там вообще делал, Филота? Стихи Феагену Фиванскому писал?

Филота высокомерно вскинул подбородок и тонко улыбнулся:

– В отличие от некоторых, Пердикка, я перед боем совершал омовение, чтобы фиванцы, когда я буду сносить им головы, умирали от руки благоухающего македонянина, а не от вони твоего немытого тела.

Парни дружно загоготали. Александр с удовольствием наблюдал за их привычной перепалкой. В этот момент к нему ближе протиснулся Леоннат и, посерьёзнев, негромко спросил:

– Я видел, ты целый час тут стоишь сам не свой и врагов разглядываешь. Отчего такой хмурый был, Александр? Неужто робеешь перед первой большой сечей?

На этот вопрос Александр лишь коротко рассмеялся, и в его глазах блеснули опасные искры.

– Я робею? Леоннат, очнись! Два лета назад, пока ты с матерью навещал родственников в Элимии, я уже штурмовал Иамфоринн и гонял с Антипатром фракийцев по диким кручам. Гефестион, Птолемей, Пердикка и Кратер были со мной и жрали ту же пыль. А ты где был?

Вокруг снова грянул громовой хохот парней. Леоннат мгновенно залился краской и смущенно отвёл взгляд. Александр же внезапно посерьёзнел, окинул взглядом равнину и твёрдо, с абсолютной уверенностью произнёс:

– Я знаю одно. Сегодня я буду жить. Буду ли ранен, прольётся ли моя кровь – не знаю, но я точно выживу.

– И откуда в тебе эта слепая вера, Александр? – с мягкой улыбкой спросил Селевк, внимательно глядя на царевича. – Неужели сами Мойры на ухо нашептали?

На вопрос Селевка Александр на миг замер. Лицо его нахмурилось, а взгляд на секунду устремился куда-то сквозь друзей. Он вспомнил сон, который привиделся ему на исходе ночи. Именно это странное, яркое видение наполнило его душу той самой уверенностью. Царевич хитро прищурился и решил поведать о нём соратникам.

– Может, и сами Мойры, – с усмешкой покивал Александр. – Этой ночью мне приснился удивительный сон. В нём я был намного старше, мои пряди уже начали выпадать, а вокруг меня бегала целая свора неуправляемых детей. Но главное – надо мной склонилась белокурая богиня. Её очи сияли, словно лучший тирский пурпур, и она что-то шептала мне на ухо… А бёдра… ох, что у неё были за бёдра… – интригующе протянул он, многозначительно посмотрев на Филоту и Птолемея, главных ценителей женских прелестей в их компании.

У тех мгновенно загорелись глаза, а на лицах расползлись плотоядные ухмылки.

– И что дальше? – расплылся в улыбке Филота, подтолкнув локтем Пердикку. – Неужели её бёдра были даже лучше, чем у нашего Гефестиона?

Реакция Александра была скорой. Под дружный хохот парней он сделал два шага назад, выходя из круга, и с напускным глубоким прищуром принялся с ног до головы оценивающе разглядывать Гефестиона. Тот стоял, едва сдерживая смех. Проведя этот шутовской осмотр, Александр серьёзно, подобно судье на Олимпийских играх, покивал головой и выдал вердикт:

– Должен признать… – со всей авторитетностью протянул он. – У той богини из сна бёдра были всё-таки чуть получше. Не в обиду тебе, Гефестион. Ты у нас в любом случае остаёшься главным сокровищем и солнцем царской агемы!

Грянул такой громовой хохот, что несколько стоявших поодаль фалангитов испуганно обернулись. Гефестион, подыгрывая Александру, картинно, как девица надул губы, скрестил руки на груди и отвернулся, всем своим видом показывая «смертельную» обиду.

– Ты что… с самой Герой или Афиной возлёг во сне?! – воскликнул сквозь смех Лаомедон. – Александр, побойся Зевса! А как же твоя Кампаспа? Фессалийка не обидится на тебя?

– Да иди ты в Тартар, Лаомедон! – со смехом отмахнулся царевич. – Это просто сон. Но для меня это знак. Знак, что сегодня я не погибну, раз доживу до кучи детей. Так что советую вам всем держаться как можно ближе ко мне, если хотите пережить этот день.

Не упустив возможности блеснуть остроумием, Филота согнулся в утрированном, рабском поклоне, вытянув руки вперёд.

– О великий, бессмертный Александр! – пафосно провещал он, давясь смехом. – Раз твой пот дарует спасение, тогда соблаговоли разрешить мне сесть вместе с тобой на Буцефала! Обещаю держаться крепко и не мешать тебе рубить фиванцев!

После этих слов Филоты парни уже готовы были хвататься за животы. Но дикий взрыв веселья оборвал резкий, зычный окрик, раскатившийся над холмом. Принадлежал он царю Филиппу, который властно взмахнул рукой, подзывая сына к совету высших военачальников.

Александр мгновенно подобрался и шагнул к штабному кругу. Старые волки как раз закончили разбирать вражескую диспозицию. В целом она оказалась именно такой, как они и предполагали. Замысел оставался неизменным, так что ключевая роль в нём отводилась левому крылу под началом Александра, Пармениона и Антипатра. После того как Филипп на правом фланге примет удар афинян и начнёт медленно отступать, увлекая их за собой вглубь долины, левому крылу предстояло уничтожить самый боеспособный оплот антимакедонского союза. Когда строй врага нарушится, а его центр и фланги завязнут в бою, Александр должен будет коршуном броситься в разрыв, зайти в тыл и ударить строго по беотийской фаланге и «Священному отряду», где сейчас стоял Феаген Фиванский. Гипасписты под командованием Антипатра пойдут за гетайрами и фессалийцами следом, страхуя Александра от контрудара эллинских всадников и давая время для манёвра. Пока пехота Пармениона будет давить беотийцев в лоб, Александр со своими людьми должен будет зажать их сзади, закрывая капкан.

Когда совет завершился, Александр уверенным шагом направился вниз по склону холма, туда, где у подножия уже ревели трубы, глухо ржали кони и строились в боевые порядки войска. Проходя мимо замерших в ожидании соратников, он улыбнулся и громко, на весь склон, бросил им:

– Копыта наших коней покамест чисты, а венков на наших челах ещё нет! Идёмте, аргонавты! У наших стариков слишком много славы на плечах. Пора им немного поделиться ею с нами!

– Мы идём, Ясон! Вперёд! За Золотым руном! – яростным хором отозвались друзья, и вся молодая свора послушно шаг в шаг двинулась вслед за своим вождём.

Услышав этот дерзкий клич, старшие полководцы обернулись. Прищурив свой единственный глаз, Филипп коротко усмехнулся, покачал косматой головой и крикнул парням вдогонку:

– Хороший настрой, щенки! Только не потопите по пути свой «Арго», иначе я вам устрою такую порку, что и боги не спасут! Помни, Александр! Ты…

– Ты – щит! Я – копьё! Я помню, отец! – отозвался Александр на ходу, даже не думая сбавлять шага.

Они уходили толпой, плечом к плечу, навстречу предрассветному мареву и грохоту сходящихся армий. Их ждала великая битва, которая решит судьбу Эллады и впишет чьи-то имена в историю…

–

Глоссарий + пояснения по эпохе:

Гора Ортоп (Ортопага) – скалистый холм на южной окраине Херонейской равнины в Беотии, послуживший важнейшим топографическим ориентиром и тактическим рубежом для левого фланга союзного греческого войска в битве 338 года до н. э.

Скалы хребта Аконтион – протяженный и скалистый горный хребет в северо-западной Беотии, ставший ключевым естественным рубежом, который ограничил поле боя и продиктовал конфигурацию фронта в битве при Херонее в 338 году до н. э.