Текст книги "Сказка Черного леса (СИ)"

Автор книги: Тесса Брава

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

– Да что вы себе… – начал он, но дверь вновь заскрипела. На пороге стояла Христа.

– Что за шум? – запыхавшись вопросила девушка за мгновение до того, как отворить дверь; завидев гостью, она вопрос переформулировала. – Матильда? Что вы здесь делаете?

– О нет, нет, нет, – театрально скривила лицо блудница и спрыгнула с кровати. – я уже ухожу, голубка. Женишок весь твой!

Христа стояла как вкопанная с широко распахнутыми глазами. Мёртвой хваткой она сжимала в руках какую-то тряпку. Матильда кокетливо прошла мимо, не обратив никакого внимания на замешательство девушки, и перед тем, как закрыть за собой дверь, небрежно и играючи кинула: «Tschüssie!»{?}[нем. – Пока!]

Как только шарканье за дверью стихло, девушка хоть и шепотом, но колко предостерегла Яна:

– Осторожнее, кузен, не думаю, что ты хотел бы нажить себе еще и люэс{?}[Устаревшее название сифилиса. От латинского «lues» – зараза.].

– Матильда сама ко мне полезла! – начал было наивно и даже по-детски оправдываться студент.

– И тем не менее, имя ты ее запомнил, – поддела девушка.

Ян что-то промямлил, но в спор лезть не стал. Он надеялся, что за его горячкой Христа не разглядит, как запылали щеки при мысли о бюсте незваной гостьи. Девушка смотрела на кузена пристально и несколько задумчиво, пока, наконец, не проговорила:

– Как бы то ни было, для других он всё ж у тебя есть.

– Кто? – растерялся студент.

– Хворь, что метит глупых и блудных.

– Люэс? – уточнил Ян.

– Да, – подтвердила Христа. – Иначе я б никак не объяснила язвы на твоей шее.

Ян инстинктивно потянулся к воротнику, на месте которого до этого момента зуд едва ли его беспокоил. Едва кончики пальцев коснулись открытой раны, юноша тут же одернул руку.

– Так здесь никто не…

– Не в курсе, что вы принесли черную смерть? – слегка надменно закончила девушка предложение за кузена. – Верно, сударь, не беспокойтесь, ваша служанка о том позаботилась.

– Христа, – словно выброшенная на берег рыба, студент хватал ртом воздух. – я…я не…не…я…

– Весьма красноречиво, Ян, – подытожила девушка, устало растирая лицо ладонями. – но не стоит, я поняла всё и без слов. И прошу тебя, отныне не забывай ценность моей жертвы. Ради нескольких дней твоей жизни я возможно убила десятки невинных. Даст Бог, у врат Господних ты будешь мне свидетелем, иначе не миновать мне ни мук, ни страданий адских за все грехи, совершенные в твою честь.

У юноши ответа не нашлось. Он молча наблюдал, как Христа подняла упавшую миску и принялась убирать тряпкой остатки супа, не успевшие впитаться меж деревянных досок пола. Закончив, девушка уведомила:

– Вернусь через мгновение.

Она собиралась вновь уйти, как вдруг была окликнута несмелым голосом кузена:

– Христа, постой, сперва не откроешь окно? Устал быть во мраке.

– Увы, но мрак – необходимость, а не прихоть, – только и ответила девушка, тяжело вздохнув, после чего спешно покинула комнату, не дожидаясь возражений.

Вечер прошел спокойно. Христа вновь принесла суп, аромат которого буквально вскружил юноше голову. Заметив животную заинтересованность в глазах кузена, Христа просияла, однако улыбка показалась юноше неподдельно вымученной. Впрочем, уточнять причину он не решился.

– Какой яркий цвет, – удивился он, поглядывая на дымящуюся ложку багряной жижи.

– Секретный ингредиент из собственных запасов, – интриговала девушка. – добыть было непросто, уверяю.

– Не смею спорить, – коротко ответил юноша.

Он не отказался от предложения Христы держать миску, но не позволил кормить себя с ложки, пускай его собственные руки и дрожали. Суп оказался густым, комковатым, но невероятно вкусным. Хотелось есть еще и еще. Ян не смутился выгрести похлебку до последней капли. И едва ли удержался от того, чтобы попросить добавку. Глядя на это, девушка искренне улыбалась. Скромно попытавшись скрыть улыбку ладонью, она открыла взору Яна запястье, плотно обмотанное тряпками.

– А это что? Я и тебя ранил во сне?

– Нет, что ты, – поспешила уверить девушка, пряча за шалью запястья. – я всего-то, неуклюжая, порезалась на кухне, помогая готовить суп.

– А разве то не тягота стряпухи?

– Она была крайне мила и позволила помочь удивить тебя.

– Вона как, – удовлетворенно хмыкнул польщенный студент. – что ж, оно того стоило. Я и впрямь чувствую себя лучше.

– О, Ян, я так рада, – Христа вновь заулыбалась, хоть на глаза выступили непрошенные слёзы.

– Ну, ну, дорогуша, ты чего? – поспешил утешить кузен.

– Я…я… – всхлипывала Христа. – я так рада, что… что…

– Ну что за напасть?

– Просто я рада, что тебе лучше, – наконец собралась с силами девушка.

И вправду, дрожь в руках стихла, а настроение больного заметно улучшилось. Суп не иначе как творил чудеса, вдохнув в болезненное тело хоть толику энергии.

– Пожалуй, – согласился Ян. – тебе стоит передать рецепт моей матери.

– Перестань, – зарделась девушка. – не так уж он и хорош.

После ужина Христа зажгла свечу и принялась развлекать родственника историями о простой сельской жизни, а Ян, в свою очередь, припомнил несколько наискучнейших философских трактатов. Неопытной девушке было интересно все, пускай она и понимала лишь малое из того, о чем говорил кузен. Происшествие в лесу, как и «чумную» тему, собеседники тактично обходили стороной, не желая бередить раны. И надо сказать, что на какое-то время все невзгоды действительно были позабыты.

А чем темнее становилось в комнате, тем громче и задорнее делался галдёж за стенами. В единственную в округе таверну, как и каждый вечер, по обыкновению, заваливались пьянчуги и кутёжники с окрестностей. Выпивке меру они едва ли ведали, а потому с каждой опрокинутой кружкой али чаркой игнорировать веселье давалось всё тяжелее. Христу, в отличие от Яна, разгульники почему-то забавляли, и вот, в порыве она наконец проговорилась:

– А ведь до всего я была первым голосом на деревне!

– Неужели? – улыбнулся юноша. – А мне споёшь?

– Ты серьезно? – скептически усмехнулась Христа.

Юноша убежденно кивнул, и девушка не смогла отказать умирающему. Она выпрямилась на стуле, прокашлялась и неуверенно взяла пару нот на пробу. Затем открыла свой чудный маленький ротик и тихонько запела. Ян не признал ни мотива, ни слов, но та нежность, с которой дева извлекала из себя мелодию, тронула его сразу же. Суетные мысли, бушевавшие внутри, претворились спокойным морем. Желание сбежать, исчезнуть, улететь из запертой душной комнаты враз исчезло. Он мирно лежал на подушке и не мог отвести взгляд от прекрасной кузины, от её ротика и огромных тёмных глаз. Прирученное пламя свечи раскачивалось в такт мелодии, словно танцуя: колдовство, не иначе. Когда песня закончилась, слушатель искренне поблагодарил диву, от чего та скромно зарделась.

– Звучишь как дом, – задумчиво проговорил юноша, но тут же опомнился. – прости, наверное, не таких похвал ты достойна.

– Нет-нет, – поспешила уверить девушка. – сказать по правде, это наилучшая похвала.

– Неужели?

Девушка кивнула и добавила:

– Но где же он, твой дом?

– В каком смысле? – кузен выглядел озадаченным.

– Есть кто-то или что-то, что ждет тебя там, далеко отсюда?

– Университет, – без колебаний ответил студент, а затем вроде как для приличия добавил. – матушка, брат…полагаю.

– Прости, но мне показалось ваши отношения едва ли можно назвать тёплыми.

– Мда, – юноша тяжело выдохнул, опустив взгляд. – знаешь, не каждое семейство может похвастаться прочными узами. Увы, но Ингрид из тех, кого заботят политические успехи старшего сына, а не ученые потуги младшего.

– Неужто дорогая тётушка властолюбива настолько…– девушка запнулась, боясь продолжить.

Ян уточнил за неё:

– Настолько, что не спешила справится о состоянии родной сестры из деревни?

Христа нервно сглотнула.

– Ну или настолько, что замест себя отправила к ней незнакомца?

– Прости, – попыталась оправдаться девушка. – я не хотела тебя расстраивать.

– Не беспокойся, милейшая кузина, – поспешил подбодрить юноша. – я уж давно смирился с ролью нелюбимого отпрыска.

Христа осторожно взяла родственника за руку и легонько сжала ее, будто бы утешая. Он же несмело и как-то печально улыбнулся, а затем поспешил перевести тему. Тем более, не стихающий гомон за стеной уж никак не настраивал на серьёзный лад. Юноша отшутился и разговор вернулся в привычное русло, где не было тревог ни о днях минувших, ни о судьбе грядущей.

Так проболтали они до зарева, когда уж давно стих не только кутеж, но и всяческие попытки трактирщика его угомонить. В конце концов первой сдалась девушка: без сил уснула сидя на табурете, уронив голову на ложе подопечного. Ян не возражал, хоть и был не готов терять такую задушевную компанию в прелестном, хоть и несколько измученном, личике кузины.

Признаться, под рассвет юношу и самого слегка склонило в сон; однако всё-таки силы как никогда его наполняли, а тело будто бы устало причинять боль и дискомфорт. Лишившись единственного развлечения в этой наискучнейшей комнате, сомнамбул не придумал ничего лучше, как просто выждать: он вперил свой взгляд в спящую кузину, тело которой мирно и сладко вздымалось при каждом глубоком вдохе, и погрузился в далёкие философские размышления об искушениях да извечном голоде. Ни тишина, ни одиночество больше его не пугали.

Христа проснулась лишь через три колокольных звона{?}[В Средние века о времени, как и о пространстве, судили весьма приблизительно. Средневековый житель Западной Европы мог измерять время несколькими способами. Первый, более точный, – с помощью песочных часов. Второй, наиболее распространенный, – по положению солнца или луны на небе. Еще одним ориентиром во времени был звук церковного колокола, призывавший верующих на молитву восемь раз в сутки, каждые три часа, начиная с полуночи.] и сперва испугалась, завидев пару уставившихся на нее диких глаз Яна. Но стоило девушке заговорить с безумцем, как он тут же покрутил головой и вполне бодро ответил:

– Прошу простить: погрузился в мысли.

– А! – только и ответила хоть и сонная, но насторожившаяся красавица.

– Чувствую себя блестяще! – уведомил Ян, потягиваясь.

– Тебе удалось выспаться? – недоверчиво спросила Христа.

– Кузина, что ты! – бросил юноша. – Я не засыпал вовсе!

– Ян, ты не шутишь? – взволнованно уточнила окончательно проснувшаяся девушка.

– Абсолютно! Разумеется, после ночного бдения может и следует вздремнуть часок другой, – больной демонстративно зевнул и потянулся, – но знаешь, так странно, сегодня я готов восхвалять Всевышнего за чудесное спасение, когда как еще вчера был лишь в шаге от него.

– Полагаю, Всевышний задумал то изначально. Кошмары наверняка были проверкой твоей веры. Через них дьявольская хвороба цеплялась за тебя когтями из последних сил.

– О нет, кузина! Уверен, в том скрыто гораздо большее…

Он выдержал интригу и, дождавшись от Христы обеспокоенного взгляда, объявил:

– То было испытание и наказание за моё неблагородное сердце.

– Что?! – ошарашенно пискнула девушка.

– Да-да, всё так. Отец не иначе наказал меня за то, как сурово и бессердечно я поступил с тобой. Оставил, хоть и обещал спасти. Благородная кровь так не поступает.

– О, Ян…

– Не спорь, я всё обдумал! Но больше ошибки не допущу. Я заберу тебя с собой!

С каждым словом юноши Христу накрывало новой волной эйфории. Она не могла поверить своим ушам. А Ян тем временем всё сулил и ручался:

– Не видать тебе больше старых платьев! Научим читать и писать, как следует! И уж сколь Матушка мне теперь обязана, тебе пропасть точно не даст!

– О, Ян, то не сон?

– Отнюдь, кузина, отнюдь! Привыкай, скоро тебя ждет жизнь безоблачная. Как повезло, однако, что ты еще в самом соку. Не сразу, но глядишь, и к хозяйству пристроим, и мужа найдем…

На последних словах у девушки сердце упало камнем:

– М-м-мужа? – заикаясь встряла она.

– Да-да, поверь! – с запалом продолжал Ян. – Не бюргера{?}[Представитель среднего слоя населения в средневековых немецких городах. ], конечно, хотя, чем черт не шутит?

Юноша ждал от родственницы поддержки и благодарностей, однако та лишь робко спросила:

– А ты?

– Ох, всё волнуешься, кузина! Полно! О доброте не забуду, приданным обеспечу, будь покойна.

– Так…неожиданно, – только и могла она произнести. – ты и впрямь здоров.

– Слава Всевышнему! – согласился Ян.

Взгляд Христы стал стеклянным, но чтоб не показывать своих тревог юноше, она отвернулась и постаралась придать своему голосу оживленный тон:

– Не желаешь ли завтрака, кузен?

Ян непроизвольно потянул носом воздух, в котором всё ещё витал ароматный запах стряпни. Его рот наполнился слюной при воспоминании об отведанном накануне изыске, а потому ничего кроме утвердительного ответа на вопрос, Христа услышать и не могла, хоть, безусловно, и надеялась.

– Сию минуту, – холодно произнесла она и поспешила удалиться из комнаты.

Ян никогда не чувствовал себя так бодро и удовлетворенно. Глаза всё ещё болели, да и мышцы отвыкли нормально работать, но он, несомненно, шел на поправку. Настолько, что, наконец, решился покинуть опротивевшее ложе. Откинув ненавистное одеяло, он опустил ноги на пол, который, вопреки ожиданиям, оказался не такой уж и холодный. Опираясь на прикроватный столик, юноша попытался встать. Ноги подкашивались, и всё ж держали студента, вынужденного ещё и пригибаться под низким потолком. Он сделал несколько неуверенных шагов и почувствовал, как мышцы понемногу возвращаются в привычное состояние. Ян сделал ещё несколько шагов, и еще, пока, наконец, не был удовлетворен своей способностью перемещаться по комнате. Найдя себе новое увеселение, он стал искать для него смысл. Сперва любознательный заглянул в сундук, а затем под кровать, из-под которой торчали несколько разрисованных листков. Листки юноша разглядеть не успел, поскольку, подобрав их, тут же направился срывать пыльные занавески из мешковины, мешавшие ему в полной мере насладиться светом Божьим. Однако стоило юноше сделать лишь несколько шагов к окну, как дверь заскрипела, а вслед за тем в комнатушку вошел толстенький краснощекий мужчина в поношенной, но всё еще приличной на вид куртке.

– О, молодой человек! – приветственно воскликнул он и устремился к Яну с распростёртыми ручищами. – А я уж за пастором был готов посылать!

– За пастором? – недоуменно повторил Ян, содрогнувшись хоть и от дружественных, но весьма нелегких по силе хлопков по спине.

– Ага! Храм тута на холме стоит! Ты, junge{?}[нем. – мальчик], уж совсем плох был.

– А вы простите?

– Герр{?}[Нем. – господин] Хельман – хозяин, – широко улыбнулся мужчина, представляя на обозрение кривые разномерные зубы.

Ян тут же опомнился и придал голосу звук звонкий, под стать благодарностям и лести, которую он намеривался из себя извергнуть:

– Приятно познакомиться, герр Хельман! Горячо кланяюсь пред вами за то, что дали нам кров. Не многие в столь смутные времена готовы помочь незнакомцам.

– Хех! Так то хлеб мой! – отмахнулся довольный, словно пузатый кот, трактирщик.

– Ваш хлеб? – уточнил внезапно удивлённый юноша.

– Ну дык да! Спутница ваша солидную сумму выложила, да еще цацку увесистую в залог предложила. Я так прикинул, что коли б ты чумным был, так ни одна б собака тебя на себе не тащила, не то что эта малахольная! Так что никто не в обиде и не в накладе.

– Действительно, – вдумчиво молвил Ян, не отводя пристального взгляда от собеседника. – но отчего ж тогда и ей комнату не дали?

– Так ведь про то уговору не было, – хитро усмехнулся хозяин. – да и барышня не запрашивала. Молодой с суженым любо.

– Я ей не… – хотело было возразить Ян, но в комнату вернулась Христа.

Приход девушки ознаменовался грохотом опрокинутой посуды. Христа с отчаянием глядела на кузена и на расписные листы в его руках. Не было сомнений и в том, что она услыхала предмет разговора. В стеклянных глазах девушки застыли горькие слёзы. Мгновение – не больше – и она с силой захлопнула дверь, прерывая Хельмана на полуслове приветствия, в котором он отчего-то назвал девушку «дражайшей половиной» Яна. В след за тем послышался металлический скрежет запираемого засова.

– Что за шутки, барышня? – тут же возмутился хозяин.

Мужчина сурово прошагал к двери и принялся с силой молотить в нее. Поступок девушки его явно разозлил. Хельман чуть ли не угрозами приказывал несносной отворить засов и немедля принести извинения за свои выходки. Но на той стороне пела лишь тишина.

А Ян, меж тем, вдруг что-то осознав, всё ж посмотрел на листы, которые до того бесцельно держал в руках и на которые так испуганно посмотрела девушка. Один из них будто бы отдали в руки мастера: с поразительным вниманием к деталям листок украшало изображение жемчужной подвески. Юноша готов был поклясться, что уже где-то видел столь примечательное произведение ювелирного искусства, но воспоминание, словно солнечный зайчик, убегало тем дальше, чем скорее студент пытался схватить его за хвост. Второй же листок, напротив, был сплошь усыпан чернильными галками, каждая из которых девичьим плачем отозвалась в голове юноши. На обороте несмелой рукой, но огромными буквами кто-то вывел три слова: «sumus servi Diaboli»{?}[Мы слуги Дьявола].

Словно прозрев, студент схватился за голову и как в бреду кинулся к окну. Одним махом он сдёрнул пыльные занавески, откинув их на пол. Однако в покоях светлее не стало: окна оказались, хоть и криво, но заколочены.

–Это еще что такое?! – глаза Хельмана, казалось, вот-вот выскочат из глазниц.

Хозяин таверны бросил свои бесплодные попытки достучаться до молчаливой истеричной барышни и поспешил разобраться с новоявленной напастью. Доски были прибиты кое-как, а потому мужчине не составило труда оторвать первую.

– Вот так её! – довольно воскликнул он и повернулся к студенту, чтобы продемонстрировать побежденную деревяшку.

Однако Хельмана ждала не горячая похвала и поддержка, а лишь застывшая гримаса боли и ужаса на лице Яна. Когда стены сотряс вой, маленькая, сгорбившаяся девушка уж удалялась от внезапно объятой пламенем харчевни, закутываясь в потрепанную временем и погрызенную молью шаль, которая едва скрывала богатое жемчужное ожерелье на шее. Рваный, заляпанный передник развивался под напором настойчивого ветра. Но ни он, ни восклицания зевак не беспокоили несчастную так сильно, как бег собственного сердца в ушах, лишь едва пробиваемый воплями запертых в огненной ловушке.

Девушка не решалась обернуться, страшась узреть картину, которую и без того живо рисовало ее воображение. Лишь мысль о том заставляла беглянку ускорить шаг, приближая его ритм к ритму пульса. Поворот, поворот – и вот уж не видно пламя, которое она сама и распалила. Ещё поворот – и покосившиеся постройки скрыли даже дым, тяжелыми тучами устремившийся в серое небо.

В окрестностях Шварцвальда падал первый снег. А может то был пепел сожалений.

========== Нахгешихте ==========

Форгешихте (от нем. vorgeschichte – предыстория) – часть произведения, повествующая о том, что было до начала изображаемых событий.

Особый интерес для историков представляют трупы событий, которые веками были погребены под плитами грандиозных и кричащих эпизодов. Некоторые из этих трупов уже никогда не будут эксгумированы, а некоторые как нарыв, вскроются спустя вечность после нашего обращения в прах. Следует ли нам восторгаться возможностью узнать правду, которую никогда не узнают те, кто покинул мир за мгновение до её открытия? А может быть покой в неведении?

Черный лес являлся предметом вдохновения для мастеров, сказочников и писак во все времена и эпохи. Не раз и не десяток он был описан в поэмах, преданиях и сомнительных сочинениях самого различного рода. Однако первое картографическое упоминание о Шварцвальде было дано в Tabula Peutingeriana{?}[Tabula Peutingeriana– Карта дорог и основных городов Римской империи, составленная в период между I веком до н. э. и V веком н.э. Сохранилась в копии 1264 г.] IV века. Впрочем, очевидно, что история грандиозного природного памятника началась задолго до того. Как, впрочем, очевидно и то, что она не закончилась вскоре после посещения Яном одной из местных деревень в 1516. Тот год вообще стал знаковым годом для Чёрного леса: как минимум в связи с зарегистрированной здесь эпидемией чумы. И хоть решающий удар Шварцвальду был нанесен позднее, – крестьянским восстанием 1525 года, после которого окрестности значительно обезлюдели – глупо отрицать, что каждое звено в цепочке тех роковых событий повлияло на его упадок вплоть до 17 века.

Фабула (от лат. fabula – повествование, история) – цепь событий в их логической причинно-временной последовательности. Первоначально термин имел значение – басня, побасенка, сказка.

Одним из звеньев цепочки стала странная встреча Яна с незнакомцами, подтверждение которой так и не было найдено. Впрочем, никто и не старался найти то подтверждение, поскольку и сами свидетели, коих было не более и не менее пентады{?}[Пентада(греч. pentas, от pente – пять) – Совокупность пяти предметов, составляющих одно целое: пяток.], не особенно спешили распространяться. Так, двое очевидцев как сквозь землю провалились, тела двух других через века найдут историки средь мха и болот, да и о последнем известно не больше: вскоре после исследуемых событий он сгорел на пожаре, едва ли успев (хоть о том и не знал) в подробностях передать произошедшее одной невидимке – девушке, имя которой не сохранилось ни в церковных книгах, ни тем более в летописях. Собственно эта невидимка и озаботилась сохранением истины, какой бы невероятной та истина ни была.

И, казалось бы, вот он наглядный пример раскопанного «исторического трупа», но всё же для данного утверждения у нас по-прежнему нет каких-либо весомых доказательств. Тем более, что погорелец был в общем-то не совсем здоров для дачи показаний и, что более важно, чересчур изнеможён и голоден. Таковой свидетель за кусок баранины да чашки тёплого вина расскажет вам еще и не столь топорные небылицы. Впрочем, вера – дело субъективное.

Апофеоз (от греч. apotheosis – обожествление) – высшая стадия развития чего-либо, кульминация. В театральных постановках: заключительная массовая сцена действа.

Возьмём, к примеру, веру в сверхъестественное. Часто ли людям чудятся тени в темноте али вампиры в ветвях деревьев? Часто ли убеждают они себя в том, что глаза не лгут, а слух не подводит? Ну и почему бы им тогда, наконец, не довериться ближнему, который день-надень повстречал призрак умершей тётушки?

То-то же…

Вот и Христа не устояла. Таков уж нрав, к сожалению. А в купе с бабкиным воспитанием… что уж говорить… слова кузена о колдовстве и кровопийцах, слетевшие с губ в бреду, были приняты даже не на веру, а на абсолютное, неоспоримое знание. Жаль, что из аргументов лишь складный сказ больного, педантично отраженный ей же самой многочисленными рисунками на листах. А чего более требуется? Разве что капельки скользкой мании и щепотки чесоточной паранойи. И вот разум уже ищет любое подтверждение догадке: как то страх немоглого перед солнцем, али чудесное исцеление благодаря крови, подмешанной в пищу. Ян был чумным, в том нет ни тайны, ни сомнений. Однако чумные не воскресают и не вылечиваются…по крайней мере так скоро. А он смог… как смог бы и кровопийца, о которых предупреждала старуха на страницах пожухлого гримуара{?}[Гримуар – книга, в которой, как утверждается, содержатся заклинания, колдовские рецепты, а также иные магические процедуры.].

По крайней мере так думала наивная простушка, в сердцах надеясь, что коли не тело, то уж душу больного с того света поднять ей по силам. Впрочем, не нам судить о её выборе, как и о правильности поступка. Трупы на то и трупы, что не подтвердить, ни опровергнуть не в состоянии. Правда сгорела с предсмертным хрипом. А всё, что было далее, не более чем пересуды и домыслы.

Нахгешихте (от нем. nachgeschichte – послеистория) – часть произведения, повествующая о том, что было после изображаемых событий.

А, собственно, далее события развернулись достаточно прозаично. Не позднее как через три недели из Гейдельберга в Ханау было доставлено письмо для фрау{?}[нем. – госпожа] Ингрид, из которого та узнала, во-первых, о скоропостижной смерти младшего сына и, во-вторых, о его предшествовавшем замужестве на кузине. Полагается, что сама кузина письмо и направила, пообещав в скором времени всенепременно явиться к представлению для урегулирования дел покойного.

В ответ без промедления было отправлено другое красноречивое письмо, в котором достопочтенная фрау выражала «горькое соболезнование» вдове и всяческие заверения в том, что для столь далёкого путешествия в город нет ни единой необходимости, ввиду отсутствия у покойного всяческих дел в вышеназванном месте. О судьбе сестры, как и здоровье самой невестки, госпожа, к сожалению, не поинтересовалась, что, безусловно, было обусловлено её тяжкой скорбью по ушедшему ребенку и ограниченной вместимостью писчего материала.

К великому несчастью, письмо адресата не застало. Спустя неделю Христа стояла на пороге свекрови с обвязкой университетских книг покойного да кипой документов, не дававших ни единого повода усомниться ни в их подлинности, ни в сути изложенных обстоятельств. А именно в том, что герр Ян и фрау Христа в предпоследний день одиннадцатого месяца обвенчались в присутствии святого отца и двух свидетелей. Приданным значилась жемчужная подвеска, а свидетелями – некие герр Хельман и фрау Матильда, погибшие, несомненно, лишь по ужасному стечению обстоятельств на пожаре вместе с новобрачным. И от сего обстоятельства у пожилой Ингрид случился удар, обусловленный не иначе искренним, но более несбыточным желанием отплясать у сына на свадьбе.

Уж чего грымза не ведала, так того, как любимый сын, находясь в бессознательном состоянии, дал согласие, да сколько из его же кармана в карманы свидетелей и пастора было отдано, чтобы то согласие звучало как четкое «да». Как удобно, что единственная живая участница тех событий оказалась весьма неохотной до правды. Еще один исторический труп, господа! Простите забаву, но не утомились ли вы ходить по останкам?

В оправдание Христы не можем не отметить, что она никоим образом не собиралась сжигать таверну. Сиюминутное желание, продиктованное самыми благородными намерениями остановить распространение болезни, подкреплялось не менее благим инстинктом самосохранения: догадливый Ян не простил и не допустил бы брака, что значило, если не конец жизни девушки, то уж точно ее мечтаниям об этой самой жизни. Ну и вампирская натура Яна, разумеется, сыграла не последнюю роль. Насмешка над Господом, не иначе! Нет-нет, конечно, она любила юношу и таким – несовершенным и грешным. Но вот проклятье: любовь, как и Дьявол, сильна, но не всемогуща.

Однако вернемся к событиям дальнейшим, в которых Ингрид так и не смогла оправиться от удара, в чем, несомненно, велика заслуга христарадной{?}[христарадник (устаревш.) – нищий] племянницы, которая, стремясь искупить вышеназванные грехи, безумно и отчаянно заботилась о больной сутки напролет, встречала с той и свет и зарю, не подпускала ни одной букашки али сиделки, мозолила тётке глаза, пока те не лопнули в предсмертной агонии. Страшно даже подумать о том, как долго страдала бы безутешная мать на этом свете, коли б не милосердная рука родной крови! Во славу Господа старуха покинула-таки тело, более не обременяя своим горем пустые залы городского владенья. По настоянию родственницы хоронили горедушную отчего-то скоро да в заколоченном гробу. Местный священник был недоволен, однако возражений почти не выказал, поскольку жертвовала новоиспеченная городская куда более щедро, чем покойная, а на такое грешно и жаловаться.

Старший сын – Карл – прибыл в Ханау вскоре после похорон. Он оказался совсем не таким, каким малевало его девичье воображение. Внешне до чудного похожий на брата, но в душе не подобный ни до него, ни до скупой матери. Изворотливый, умный, но по-своему храбрый и благородный. Встретившись, кузены говорили долго и основательно, – по всей видимости о вещных правах – однако решение той беседы было неожиданно, равно как и выгодно, для обеих сторон: женитьбу назначили на самое скорое время, а уж через год появились и первые всходы. С тех пор дела Христы пошли в гору: нищенское прошлое деревенщины уступило безбедному будущему в роли супруги успешного законника. Впрочем, куда чаще хозяйку видели в обществе безродной сиротки по имени Хельга, чем в обществе дражайшего мужа, но даже то в целом было не ново и не удивительно для времени и людей того времени.

Скандальные пересуды в городе неминуемо угомонились и забылись, перекинувшись на новый предмет, более интригующий, чем семейные разборки по поводу имущества. Ханау зажил своей обычной жизнью, а впрочем, иной она и не была. Так продолжалось день за днем. Год за годом. Поколение за поколением. Одно и то же. И всё это время менялась лишь история, которой пугали непослушных детей: про тёмный лес, про ведьму в том лесу, да про проклятых той ведьмой влюбленных. Словно наследство кочевала она из уст в уста: от матери к дочери, от отца к сыну. Пока, наконец, не была заклеймена небылицей и не погребена в сборнике авторства небезызвестных братьев Гримм. Так навеки забыла история двух таинственных незнакомцев. Так навеки нашли они свой покой как Йоринда и Йорингель{?}[Йоринда и Йорингель (нем. Jorinde und Joringel) – немецкая сказка, написанная братьями Гримм.] – влюбленные из сказки Чёрного леса.