Текст книги "Сказка Черного леса (СИ)"

Автор книги: Тесса Брава

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

– Безусловно, я понимаю. Для легенд и преданий нет места лучше.

– А вы в этом больно, гляжу, разбираетесь? – поддел Иоганн.

– Ведаю их много, это верно. А в каких-то лично принимала участие.

– А собственно, позвольте-таки вызнать, хто вы? – Иоганн скрестил руки, показывая тем самым, что не собирается раболепствовать перед знатью, сия представительница которой доселе не удосужилась даже представиться. Студент вновь хотел возразить, но мужик жестом велел тому смолкнуть.

– Странные времена нынче, – спокойно молвила дама. – вы испили вина, предложенного незнакомкой, признались в еретических пересудах при ней же, и лишь затем истребовали имя. Неосторожно поступаете, сударь.

Иоганн фыркнул, не найдя, что ответить на укол. Незнакомка, меж тем, продолжала.

– Ну что же, раз без представления никуда, зовите меня Йориндой, а моего сопровождающего – Йорингелем. Пускай наш достаток вас не смущает, сегодня мы такие же путники, как и вы. И право обидно, если будем относится друг к другу предвзято.

– Йори́нда и Йори́нгель, – хмыкнул рыбак. – прям на подбор.

На сей раз возмутился Ерман.

– Ну шо ты, Ёган, в самом деле! Дама по-доброму, а ты смердишь, как пень гнилой! – пьянчуга замялся, опомнившись, и поспешил исправиться. – Премного извиняюся, сударыня, не надобно вам такое слухать.

Йоринда коротко улыбнулась.

– Не стоит приятелям спорить по такой мелочи. Вместо того, позвольте сгладить ситуацию и порадовать вас одной занятной легендой. Как раз на ту тему, что вы так живо обсуждали.

– Сказки рассказывать будете? – бросил Иоганн.

– Что вы! – заверила дама. – Сказки основаны на выдумке, а легенды – на истории, что давно забыта.

– И обросла домыслами… – уже спокойнее добавил Иоганн.

– Лишь вы решаете, чему верить. Но, впрочем, если не желаете, можем и умолкнуть.

Допустить того Ян не мог ни в коем случае.

– Нет! – горячо выпалил он, прежде чем Иоганн вставил бы слово. – Мы были бы счастливы послушать всё, что вы хотели бы рассказать.

Ерман, хоть и не так эмоционально, но поддержал юношу, а потому Иоганну только и оставалось, что махнуть рукой. Не найдя в компании опоры, он более не желал спорить.

– Что ж, тогда, – молвила госпожа. – Йорингель, будь любезен, позаботься об удобстве слушателей. Vita brevis, historia longa{?}[Отсылка к знаменитому изречению греческого мыслителя Гиппократа: “Vita brevis ars longa (Жизнь коротка – искусство долговечно). Полностью звучит так: «Жизнь коротка, наука длинна, случай шаток, опыт обманчив, суждение затруднительно”.] [Жизнь коротка – история долговечна].

Мужики, в отличие от Яна, грамоты латинской не изучали, но даже студент не до конца понимал смысл брошенной фразы. Однако понимал Йорингель, для которого она была предназначена. Молчаливый спутник кивнул госпоже и как-то недобро улыбнулся. Он повторно разлил присутствующим вино, после чего устроился рядом с дамой, да так близко, как ни один слуга не дозволил бы себе.

Наконец Йоринда хлопнула в ладоши и объявила:

– Пожалуй, начнём! Ab origine [с самого начала]!

Она внимательно посмотрела на Йорингеля и тот, хоть не промолвил и слова с момента знакомства, вдруг заговорил.

– Истоки той легенды неизвестны, как не ясны и последствия тех роковых событий, – голос рассказчика был низкий, спокойный и несколько убаюкивающий; он сразу же захватил внимание слушателей. – Довелось однажды повстречаться в замке, что стоял посреди дремучего леса, двум сердцам чужой крови: юноше – помощнику заезжего торговца, да деве –дочери местного рыбака. Была та девушка прекрасней всех остальных девушек на свете, да и юноша ничуть ей не уступал. Вот только встречи их не должно было случиться, как не должны были они и обещать друг другу соединиться узами брака. Прознав про это, задумала мать девушки разлучить возлюбленных. И дело её было обречено на успех, поскольку была она ужасной колдуньей. Поговаривали, что похищала колдунья молодых красавиц, которые смели сравняться красотой с её дочерями, да навеки вечные заточала бедняжек, обрекая их на вечное одиночество.

Возлюбленные догадывались, что грозит им опасность, а потому спешили поскорее покинуть и замок, и лес, и всё, что их связывало с тем местом. Они отправились при свете дня, не успев всё обдумать, но чем дальше уходили, тем больше сомнений рождалось в сердце девушки. Слыша, как жалобно воркуют горлинки в ветвях, она расплакалась и была так печальна, что и любимый не смог быть равнодушным к её слезам. В объятьях друг друга забыли они и о времени, и о колдунье, но не о чувстве приближающейся смерти. А когда опомнились, была уж ночь и в абсолютной тишине леса слышались лишь крылья совы – колдунья нагоняла любовников. Дремучий лес казался лабиринтом, но не бросали они веры выбраться из него. По крайней мере до тех пор, пока не наткнулись на стену замка. Того самого, от которого бежали.

Обезумев, юноша принялся колотить стену, да так отчаянно, что оставлял в камне выбоины. И чем яростнее он бил, тем тяжелее становилось сердце девушки. Она разрыдалась ещё пуще, но рыдания вдруг обратились щебетанием, и, обернувшись, увидел юноша на месте возлюбленной прекрасного соловья. Лишь взглянув на птицу лишился несчастный и дара речи, и способности двигаться, и понял он тогда, что колдунья их всё-таки настигла. Однако проклятая пощадила обреченного за любовь дочери, хоть и предостерегла, чтоб не пытался он искать её, и что коли ослушается, то в иной раз уж в живых не останется. Воплотилась колдунья рысью и в зубах унесла соловья. И только когда скрылись они в чаще, освободился юноша от чар злодейских.

Мечтая о мести и воссоединении с возлюбленной, бродил несчастный вокруг замка девять дней и ночей. Замок был опечатан ворожбой и более не дозволял юноше войти, пока наконец не повстречал он ночью в лесу другую дочь колдуньи. Он сразу смекнул, как открыть себе путь в замок. Бедняжка собирала травы и до последнего не видала, как склонился над ней сам рыцарь смерти. Чайная роза стала алой, как и руки, в которых она угасла.

Преград не стало. Ворота замка отворились перед убийцей словно пред хозяином и другом. Жители замка в страхе расступались при виде чудовища, несущего на руках жертву. Лишь по жемчужному украшению на шее, признали они в ней одну из дочерей рыбака.

Само сердце подсказывало проклятому, где искать колдунью. Вошел он в зал с сотней и тысячей клеток, а в каждой – прекрасные птицы. Бросил он к ногам колдуньи тело любимейшей из дочерей и потребовал тотчас вернуть ему ту, за которой пришел. Однако злодейке терять было нечего. В горе и ярости она проклинала юношу, но ни одно её слово не могло остановить его. И тогда пообещала колдунья, что отпустит обоих, ежели найдет он средь семи тысяч птиц ту самую. Юноша закрыл глаза и стал слушать, пока не услышал сквозь слёзы и мольбы запертых пленниц одно единственное признание в любви.

Стоило открыть юноше клетку, как обернулся соловей его ненаглядной. И радости возлюбленных не было предела. Как, впрочем, не было предела и их гневу. Хоть и были вольны они идти куда глаза глядят, но жажда мести не отпускала, став их вечным проклятьем. В конечном счете огонь взял своё. Забрал всё, кроме их самих. Поглотил даже эту историю, превратив её в сон.

Йорингель замолчал. Молчали все. И только треск горящей древесины нарушал это молчание. Сложно было поверить в то, что древняя сказка сумела так сильно впечатлить мужчин. И тем не менее, все они смотрели на огонь, будто завороженные, блуждая в путанице собственных мыслей. Йохан с чего-то подумал о дочерях и недавней ссоре со студентом, Ерман – о терзающем его душу одиночестве, которое он время от времени заливал алкоголем, а Ян… Ян думал о двух сиротах: о той, что брошена мёртвым отцом, и о том, что брошен живой матерью. В его мыслях они приняли образ запертых в клетках птиц, о которых в конце истории уже никто и не вспомнит.

– А что стало с девушками? – обреченно спросил наконец юноша. Его голос отчего-то стал тихим, скользящим, каким-то далёким и незнакомым.

– С девушками? – удивленно переспросила Йоринда, всё это время сидевшая тихо подле своего спутника.

– Те, что были прокляты, – пояснил Ян. – Им дали свободу?

Юноша с мольбой смотрел на даму, в глазах которой играли огоньки пламени. Он будто бы просил о том, чтобы легенда, передаваемая из уст в уста веками, вдруг не была такой жестокой, чтобы птицы, запертые в клетке, расправили крылья и не сгорели под ярким солнцем, покидая темный ненавистный лес. Дама, будто бы прочитав его мысли, отрешенно произнесла:

– О да, они получили свою свободу.

Вот только брошенная фраза не утешила молодое сердце. В тех неосторожных словах он увидел наказание, а не надежду. И в голове вдруг, словно воспоминание, возникло видение всепоглощающего огня, лебединого крика и чёрного густого дыма, заслоняющего солнце. И в эпицентре Она – чистая дева – причина гибели и спасения, кары и милосердия.

– Или Бог, или природа, – словно вновь прочитав мысли юноши, бездушно и даже несколько радостно подытожила Йоринда.

Ян поймал её темный манящий взгляд. Глаза незнакомки заворожили его настолько, что на несколько мгновений мир вокруг сжался до маленькой точки пламени в её зрачке. Юноша бы и рад был отогнать наваждение, но девушка вдруг запела. Сначала несмело, а затем её голос заглушил все прочие звуки:

Пичужечка-голубушка

На горе мне поёт;

Я чую – моя смертушка

Идет ко мне, идет.

Тии-вить, тии-вить…

Песня окончательно сбила студента с толку, окружив туманом, запутав мысли. Ян тонул в ней и растворялся. Он видел лишь Её глаза, лишь огонь, отраженный в них, лишь прелестную юную деву, танцующую в этом огне. И всюду голос…

Голос…

Голос…

– ОЧНИСЬ! – пронзительно прокричала огненная танцовщица голосом Христы, прыгнув на ослеплённого огненным шаром.

Ян встрепенулся и отскочил от своего места в попытке увернуться. Но огонь не был угрозой юноше. В отличие от двух созданий ночи, что жадно глотали кровь из распоротых шей его товарищей. Иоганн был еще жив: его губы подрагивали, будто в предсмертном крике о помощи, а пальцы всё ещё пытались ухватиться за воздух. Ерман же более не походил на живого: глаза закатились, а на лице навеки застыла гримаса чудовищной боли.

Создания, не бросая трапезы, гневно уставились на нарушителя спокойствия. Шокированный, Ян сделал несколько шагов назад, но запнулся о сук и упал на спину. Дама откинула от себя Иоганна, размашисто вытерла рукавом платья перепачканный кровью рот и обратилась к юноше с дьявольской ухмылкой на безумном лице:

– Куда же ты, птичка?

Крик застрял у юноши в глотке. На миг, но лишь на миг его тело парализовало. А потом, как сигнал, как маяк, как тревога по нему пронеслась волна с единственным призывом: «Бежать! Бежать! БЕЖАТЬ!»

Поскальзываясь и несколько раз упав, он неумолимо спешил убраться прочь. В город, в лес, да хоть на край света – не важно, главное убраться. Позади он слышал хрип Иоганна, его мольбы о помощи. Но будь даже то оглушительный зов, он не заставил бы мальчишку ни вернуться, ни даже обернуться. Каждый сам за себя.

Ян бежал всё глубже в леса, не разбирая дороги. Вокруг становилось темнее, ветки безжалостно хлестали по лицу, в рот и глаза забивалась паутина, заставляя паниковать беглеца всё сильнее. Он стремился скрыться, удрать, исчезнуть. И лишь надежда, что убийцы не будут искать так далеко, всё скорее подгоняла его ноги. Ян крутился, вертелся, пытался разглядеть во мраке хоть что-то, пока вдалеке, словно мираж, не забрезжил лунный свет на поляне. Он помчался туда, едва перебирая спутавшиеся ноги, забыв и про колючие ветки, и про паутину, что залепила глаза. Почти на ощупь юноша петлял меж вековых деревьев, пугаясь каждой сломанной под ногами палки. И вот когда до поляны оставались считанные шаги, он вдруг ударился лбом и упал. Юноша сперва решил, что второпях не разглядел дерево, но подняв руку понял, что то была вовсе не кора, а камни, аккуратно уложенные друг за другом. Он понял всё за секунду до того, как открыл глаза и посмотрел на преграду.

Перед обреченным возвышалась каменная стена. Совсем такая же, как в проклятой легенде. На лице Яна застыл чудовищный страх, а в следующую секунду кто-то с силой развернул его к себе.

– Далеко собрался? – победно спросила рыжеволосая бестия и рассмеялась жертве в лицо.

Юноша мог только мямлить.

– Разреши я тебя поцелую? – хихикая попросила она и, не дожидаясь дозволения, мягко коснулась губ юноши.

Паника и страх враз утихли. Исчезли, уступив место покою. Дух стал безмятежным совсем как там, у костра. Но в этот раз лишь на мгновение. Без предупреждения и сострадания бестия вонзила свои зубы в шею бедняги, погружая его тело в агонию. Однако сделав глоток бессмертной воды, она вдруг остановилась, отстранилась и посмотрела жертве в глаза.

– Mortuus [мертвец], – задумчиво промолвила кровопийца и тут же откинула от себя Яна, не довершив начатое.

Юноша оказался на земле, находясь едва ли в сознании. Резкая боль пронзала всё тело. Над ним склонился сам ангел смерти, но почему-то она не спешила окутать страдальца своими объятьями. Вдруг за плечом проклятой возникла и вторая фигура.

– Aut deus, aut natura [Или Бог, или природа], – прошептал он ей на ухо, чтобы развеять сомнения.

Безжалостный ангел посмотрела на мужчину и покачала головой. Стало ясно, что Ян не дождется от нее ни сострадания, ни милости. Она развернулась, чтобы уйти, оставляя умирающего на волю судьбе. И тогда из последних сил обреченный прохрипел:

– Divi…num opus… sed.. are… dolo… rem… [Божественное дело – успокаивать боль]

Тени не знали, что Ян их понимал. Уроки латыни в университете не прошли для него даром. Вот только способности юноши не смутили палачей. Женщина улыбнулась, и в этой улыбке было что-то зловещее. Она снова склонилась над умирающим, легонько коснулась его губ влажными и холодными пальцами, будто призывая к нетленному молчанию, и прошептала:

– Nec Deus intersit nos sumus servi diaboli [Пусть Бог не вмешивается, ибо мы служим дьяволу].

После этих слов Ян погрузился в чёрный омут. Последним, что он видел, были покидающие его тени и прекрасное звёздное небо, возвышающееся над ветвями Чёрного леса. Мальчик засыпал под шум этих ветвей. И в том были его спасение и покой.

Вечные.

========== Апофеоз ==========

Первый глоток воздуха при всплытии на поверхность самый тяжелый. Лёгкие жадно хватают его, не позволяя думать ни о чем другом. Такой желанный, долгожданный и необходимый, вслед за ним непреложно начинает кружиться голова, а перед глазами мигают яркие вспышки. Муки спасения словно напоминание, что всё могло быть гораздо хуже. За них ли мы должны быть благодарны?

Свершив этот глоток, живой мертвец всё никак не мог собраться с мыслями. Практически не моргая, он глядел затуманенным взглядом на потолочное перекрытие в твёрдой уверенности, что деревянные балки не более чем крышка гроба или стенка адской бочки – одной из тех, в которых пытают грешников. Пожалуй, второе было даже более убедительно, поскольку тело бросало в жар, а в ушах явственно слышался смех чертей и гул кипящих котлов. В бреду, хватаясь за последние крохи сознания, мертвец стал лепетать слова молитвы. И спустя какое-то время, они всё же были услышаны. Раздался мерзкий скрип, словно крышку гроба, наконец, отворили, и над несчастным склонился ослепительный ангел.

– Ян, ты очнулся? – беспокойно ворковала голубка, обхватив руками лицо юноши. – Взгляни на меня, ну же!

Страдалец инстинктивно подчинился велениям, пытаясь сосредоточиться на источнике нежного голоса. Давалось непросто: гробовые доски бросались в глаза словно лесной пожар. Однако голос подбадривал, и вот, едва-едва, черты его обладательницы стали различимы.

– Ведьма-а, – прохрипел Ян с усмешкой. – как же я рад…

– Тшшш, – успокаивала Христа. – ты растерял весь дух.

– Я растерял жизнь… – молвил тот и вновь провалился в забытие.

Птицы орали словно сумасшедшие. Они бросались на него со всех сторон, клевали руки, шею, лицо, всё тело. Сердце колотилось в ушах будто бы дятлы выстукивали его ход. Он бежал, не разбирая дороги, пока соловьи и горлинки свирепо выгрызали его веки. Когда же плоти не осталось, он наконец узрел стену. Она была повсюду. Она была прекрасна.

Он рассмеялся, и каменный колодец вторил эхом.

Рассудок вернулся к юноше очередной ночью: в комнате было темно и знобко, как в погребе. Ян инстинктивно попытался разглядеть обитель в пугающем мраке, но будь он даже по природе зорок, в нынешнем состоянии не приметил бы и Христы, что без сил уснула подле ложа, сложив на него свою голову. Стоило юноше пошевелиться, как сиделка встрепенулась и тревожно поглядела на подопечного. Увидевши, что тот бодрствует, девушка порылась в переднике и выудила оттуда кресало и кремень. Через мгновение скромную комнатку осветил тонкий лучик свечного огарка.

– Ян? – с надеждой в голосе молвила сонная Христа.

Ответом ей было лишь нечленораздельное мычание. Однако оно тут же вывело девушку из дрёмы: она вскочила с места и стала пристально разглядывать больного, словно истинный лекарь. Для отчаявшейся то было долгожданным знаком, что дорогой кузен, наконец, пришёл в себя… хотя бы временно.

– Не торопись, возвращение было непростым, – девушка приподняла юноше голову, напоила его солоноватой водой из миски, стоявшей на столике рядом, и, поправив мешок с сеном, заменивший подушку, бережно уложила обратно. – ты наверняка хочешь знать, сколько пробыл без чувств?

Ян моргнул и снова что-то промычал, похожее на утверждение.

– Долго, – тяжело выдохнула Христа. – четыре дня и, судя по всему, четыре ночи. Часто бредил.

Она с тоской посмотрела на плотно занавешенное окно. Но даже так было совершенно очевидно, что на дворе стояла глубокая ночь. От мысли о последней запомнившейся ночи у юноши закружилась голова. На него внезапно нахлынули видения из прошлого: костёр, всадники, стена и бессчетные птицы, кричащие на разные лады. Он зажмурил глаза и пресно просипел:

– Как?

– Как ты очутился здесь? – тихим голосом уточнила Христа. – Чудом. Когда я отыскала тебя, то сперва решила, что опоздала. Но затем услыхала бормотание. Пришлось тащить тебя на еловых лапах до самого города. А тут нас уж приютил трактирщик. Он-то и помог сыскать тебе, ну… кое-кого…

«Священника» – догадался Ян.

– Но как? – вновь повторил больной.

– После похорон пошла за вами… Нагнала к утру… Твоя сумка бесхозно валялась у дороги… Испугалась… Пошла искать… Оказалось, не зря…

Христа говорила с паузами, не решаясь поднять глаза. Ян молчал, переваривая услышанное. Мысли путались, не складывались воедино.

– В общем, раз ты очнулся, то не так уж всё и дурно, верно? – вопрошала девушка, стыдливо опустив голову и нервно теребя передник. – Я…пойми, я уж совсем отчаялась…и я…

В тусклом свете свечи, юноша вдруг отчётливо разглядел сияющие глаза девушки, наполненные слезами. Казалось, что в мгновение плотина падёт и по нежным щекам, словно яблоки, покатятся росинки. И этот её несчастный вид, и её причитания обязательно должны были бы разбудить в нём забытую чуткость, но вместо того, с каждым всхлипом лишь более раздражали. Ян резко прервал кузину:

– Я страшно устал. Поговорим позднее.

Затем он кое-как отвернулся к стене и натянул вонючее одеяло до самых ушей. Христа возражать не смела, по-прежнему сочувствуя грубияну по своей природной мягкости и угрызениям совести в виду сокрытой от кузена действительности.

– Разумеется, – кротко ответила она и вмиг затушила свечу.

Покидала ли девушка свой пост в ту ночь Ян так и не услышал.

Когда студент наконец пришел в себя, стоял день. Занавеси на окне оказались столь плотными, что едва пропускали лучи солнца, которого в такие сезоны и без того не хватало. И всё же света оказалось вполне достаточно, чтобы разглядеть скромную обитель. Грязный деревянный пол был весь пошарпан, а потолок выглядел старым и ненадёжным, и, кроме того, располагался ниже, чем полагалось. Едва ли Ян мог встать здесь в полный рост, но, чтобы то проверить, ему по-прежнему недоставало сил. Из утвари, окрем просторного ложа, в комнатушке присутствовали грубо сколоченная табуретка, трухлявый прикроватный столик и такой же трухлявый сундук для одеж. На столике помимо заляпанного воском подсвечника Ян с удивлением обнаружил принадлежности для письма – по всей видимости позаимствованные у него же из сумки. На одном из листов стояла пара клякс, но остальные оказались абсолютно пустыми.

Христы рядом не оказалось, однако юноша отчего-то был уверен, что долго ожидать она себя не заставит. Несмотря на нездоровый дух, он всё ж готовился выслушать из уст кузины обо всех своих злоключениях. Тем более что, очнувшись от долгого и болезненного сна, в рассудок Яна стали врываться события, предшествовавшие его бесчувственному состоянию, а вслед за тем в голову настойчиво полезли гнетущие мысли и тревожные вопросы. От этих загадок у студента лишь усиливалась боль в висках, но во имя своего спасения он твёрдо определил, что должен разрешить их с помощью Христы или без.

В ожидании спасительницы Ян кое-как уселся в кровати и взялся за письмо. Изнуряющая боль по всему телу не давала сосредоточиться, как и мучавшая юношу жажда. Тряпки, замотанные вокруг запястий, висели лохмотьями и размазывали даже то, что удалось написать с таким трудом. В итоге, когда раздался знакомый скрип двери и в комнату вошла девушка, неся перед собой поднос со снедью, на листке уместилось лишь несколько слов, оставленных дрожащей рукой:

«Я буду дышать, но не по вашей заслуге…»

– Дорогой Ян, ты наконец проснулся! – воскликнула Христа.

– Да, – измученно ответил юноша.

– Чудесно, я принесла нам бульон.

Радостная девушка поставила поднос на столик, и голодный студент вдохнул потрясающий аромат простецкой крестьянской еды. Христа протянула кузену кружку с живительным эликсиром, чтобы он смог утолить жажду. Однако заметив на постели подопечного листы, сиделка изменилась в лице и тут же схватила их, не обращая внимания на возмущенные восклицания автора. Завидев содержание, девушка, что странно, как-то облегченно вздохнула. Не без труда разобравшись в написанном, она смяла исписанный листок и спрятала его в передник.

– Уже лучше, – объявила она бесчувственно. – однако чересчур жизнерадостно.

– Что?! – хрипя возмутился Ян. – Что это значит?

– Я нашла в твоей сумке письмо для матери, – прямо заявила девушка и села на табуретку. – нашла и прочитала. Вернее… попросила кое-кого прочесть.

– Да как ты смела?!

– Смела, поскольку покойникам тайны ни к чему! – воскликнула Христа, гневно сжав руками свои колени.

– Но я не мёртв!

– Откуда тебе знать?!

Ян опешил. Вряд ли кузина вообще хотела поднимать эту тему, по крайней мере так скоро, однако слова вырвались и к возврату не принимались.

– Объяснись! – потребовал юноша.

– Сперва поешь, – примирительно ответила Христа, пытаясь найти точку компромисса.

– Объяснись! – еще суровее повторил Ян.

– Бульон и вправду замечательный, попробуй, – не сдавалась девушка, хоть по ней и было видно, как сильно она нервничает.

– Христа! Я требую, а не выпрашиваю! – непреклонно прохрипел юноша.

Девушка взяла с подноса одну из мисок и принялась трапезничать, будто ничего и не произошло. Такая манера лишь пуще выводила Яна из себя, и в гневе он наобум махнул рукой, которая удачно выбила плошку из рук девушки. Деревянная посуда заплясала по полу, расплескав всё содержимое. Как только миска замерла, на несколько секунд в комнате воцарилась гнетущая тишина.

– Ладно! – наконец ответила девушка. – Хочешь правды?

Ян смотрел на Христу не моргая. Её напряженное лицо вдруг прояснилось, после чего девушка выпалила равнодушно:

– У тебя хворь.

На удивление юноша не стал даже переспрашивать. Он абсолютно не изменился в лице – пусть сердце и подскочило к самому горлу – и лишь коротко уточнил:

– Чума?

– Да, – так же коротко ответила девушка, хоть на этом её голос отчаянно дрогнул.

– А это зачем? – Ян приподнял руки, обмотанные ветошью.

– Ты ранил себя во сне, – глухо ответила Христа. – в горячке раздирал до крови лицо и запястья.

– Я того не помню, – с вызовом сипел больной.

– А хотел бы? – стойко ответила сиделка.

– Почему не позвала лекаря? – не мог угомониться юноша.

– Мне ни к чему выслушивать то, что я и так знаю, – буркнула девушка.

– Да неужели? Ты, как собака, хворь по запаху чуешь?

Возмущенная нахальством девушка, вместо ответа вскочила с табурета и резко потянула вниз воротник ночной рубахи больного: под ключицей алел бутон.

«Mortuus{?}[лат. – Мертвец]» – вспомнил Ян слова убийцы, отказавшейся забрать его жизнь. Их смысл вдруг стал таким понятным и очевидным. Как иронично, что то, что спасло юношу от смерти в лесу, погубит его в тёплой и безопасной постели.

Спесь юноши утихла, предоставляя место бесчисленным вопросам. Ян вдруг задумался, а таил ли лес вообще в себе опасность? Быть может, всадников нарисовало больное воображение? Быть может, легенда о птицах – лишь сказка из детства, затерявшаяся в лабиринтах его воспоминаний? Быть может… Но в таком случае…

– Где же Иоганн и Ерман? – спохватился юноша.

– Полагаю, на оборотном пути в деревню, – безразлично ответила девушка. – али вовсе уже туда вернулись. Иоганн не терпит задерживаться в городе: на его взгляд место прогнило.

– Ты их встречала?

– Пфф! – фыркнула Христа. – Заботишься так, словно не они бросили тебя в чащобах при смерти.

– Так встречала или нет? – нетерпеливо выпалил Ян.

– Не встречала, да и с чего бы? После того, как они обошлись с тобой, желания не возникало.

Сие откровение решений Яну не дало, а лишь усугубило смятие и подозрения. Неужто происшествие в лесу почудилось? Но ведь у костра он ощущал себя в добром здравии! А может и его чувства были горячечным обманом? Но как тогда Ерман и Иоганн могли бросить его одного? Уж кем, а трусами и подлецами называть мужчин не поворачивался язык.

В распоряжении юноши были лишь домыслы и догадки. И все они путали и пугали, вгоняя больного в состояние нервозности и бессилия. Ян зажмурил глаза и потер зудящие виски. Всем своим видом он требовал спокойствия и уединения. Однако, по всей видимости, кузина намёк едва ли поняла. Её раздражающий голос зазвенел в ушах:

– Я всё же думаю…

– Избавь меня! – хриплым голосом осадил девушку больной. – В сей час я в последнюю очередь желаю знать, о чем ты думаешь.

Он тут же пожалел о своей грубости, прикусил язык, но прощения просить не стал. И этот контраст между гневом и стыдом лишь окончательно выбил юношу из колеи, чем не упустила возможности воспользоваться Христа. Девушке надоело терпеть несправедливое к себе отношение. Она подбоченилась и прорычала сквозь зубы:

– Отлично! Пусть твой язык тебя и выхаживает!

На том она схватила поднос с оставшейся миской бульона, положила на него письменные принадлежности и спешно покинула покои. И будь ее руки не заняты, наверняка бы хлопнула скрипучей дверью, чтоб даже стены заколотились от её праведного гнева.

По иронии, как только Ян остался один, чрево громогласно озвучило требования. Студент с грустью поглядел на развёрнутую миску и лужу сытной маслянистой жидкости на полу. Чувствовал он себя не лучше, чем та посудина: совершенно опустошенным. Совсем не так, как положено ожидать от человека его статуса и, в конце концов, студента. Перепалка с кузиной более напоминала стычку меж сварливыми супругами, и данное сравнение вызывало у юноши два абсолютно противоположных чувства: брезгливости и заинтересованности. Как-никак Христа хоть и была птицей низкого полёта – рудной деревенской – всё ж интриговала студента своим пытливым умом и большим сердцем. Но то был вздор, выматывающий вздор. Потому, покачав головой, Ян принялся отвлекать себя, вновь оглядывая комнату в приглушенном свете, который напрягал и без того уставшие глаза больного.

«И почему бы просто не откинуть эти пыльные занавески? – размышлял студент. – Едва ли заря усугубила б течение болезни».

Мысли блуждали, путались, сменяли одна другую. Голова раскалывалась, мышцы зудели, тело бросало в жар. Заснуть юноша не мог, но и бодрствование утешения не приносило. Одиночество тяготило как никогда. У секунд закончился счет, а у произошедшего в лесу – версии. Однако под конец Ян всё ж склонился к мысли, что ни вампиров, ни птиц-убийц на свете не встречается, а потому мерзавцами в тех событиях окрестить допустимо лишь двоих: пьянствующего проводника да тирана-рыбака.

«Смехотворная компания бесов!»

Пожалуй, еще час бредовых разговоров самого с собой, и студент свихнулся бы окончательно в размышлениях о трёх бессмертных смыслах жизни: кровопийцах, сиделках да пыльных занавесках. Диво, но ни чума, ни приближение смерти сердце и ум не трогали. Словно Ян был крайне уверен в том, что неизбежное отступит в последний момент.

Дверь проскрипела. Но за ней нашлась не та девушка. Сперва в проёме показалась головка с любопытными серыми глазищами и копной всклокоченных волос. Завидев, что юноша пребывает в здравии, мадам лукаво улыбнулась и предстала пред ним во всей красе. Мятые пышные юбки да неуместные погремушки на шее без уточнений выдавали в барышне представительницу профессии не самой благородной.

– Госпожа, боюсь, вы ошиблись комнатой, – вяло бросил Ян.

– Ох нет, – задорно прохохотала гостья. – я к вама заглянула, женишок.

– Прошу прощения? – юношу будто ледяной водой окатили. – Вы что-то путаете!

– Никак бредишь, любезный? А я-то думала, твоя прелестница в целительстве толк знает.

Барышня шустро прошагала через всю комнату прямо по разлитому бульону и бесцеремонно уселась на ложе. Нескромно разместив свою ладонь на челе больного, незнакомка без лишних утешений заключила:

– Впервые вижу, чтоб лихорадка так молодчиков гасила. Да не хилый вроде, а так пышешь.

– Госпожа, а вы простите, кто будете? – Ян кое-как избавился от чужой руки и попытался удобнее разместиться для наметившейся беседы.

– А я тутошняя, – дама бесстыдно откинулась, выпятив внушительное декольте и демонстрируя прелестную длинную шею. – комнату у Хельмана снимаю, ну и справляюсь потихоньку.

Юноша молчал, впервые оказавшись в столь деликатной ситуации. По венам супротив воли разливалось желание, которое, меж тем, он настойчиво старался отогнать. Гостью замешательство студента не смущало.

– Но ты не боись, отбивать у молодой не буду, – загоготала куртизанка. – развалишься, поди, во век долг не выплачу! Она ведь такая ревнивица, не так ли?

– Да я и не…

– Ой да ладно, любезный! Я лебедь опытная, и не таких с того света поднимала! Да и ты, известно, не промах!

Meretrix{?}[лат. – шлюха] недвусмысленно подмигнула, на что юноша не мог не возмутиться: