Текст книги "Вкус адского мороженого (СИ)"

Автор книги: Текст ИИ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Её глаза, теперь полностью лишенные человеческого тепла, светились холодным торжеством. Она чувствовала, как его уверенность сменяется паникой, и этот переход был самым сладким моментом трапезы. Она медленно разжала зубы, оставив в ране рваный, зияющий след, и, не отпуская его ногу, посмотрела вверх. Полицейский, потерявший равновесие, рухнул на колени прямо перед ней.

– Ты говорил о маме и папе, – прошептала Алиса, и её голос теперь звучал как шелест сухой травы на кладбище. – Но теперь у тебя есть только я. И я очень голодна.

Стая зараженных, которая секунду назад ждала сигнала к атаке, замерла в недоумении. Они видели, как их «бог» был повержен существом, которое они считали ничтожным. В воздухе повисло тяжелое напряжение: стая ждала, кто станет новым лидером. Алиса чувствовала этот коллективный голод, эту жажду подчинения. Она медленно поднялась, вытирая рот тыльной стороной ладони, размазывая по щеке алую полосу крови.

Алиса не стала смотреть на полицейского, который теперь судорожно пытался подняться, прижимая ладонь к разорванной ноге. Он больше не выглядел как бог; он выглядел как перепуганный зверь, попавший в капкан. Девочка медленно обернулась к стае. Сотни голодных, безумных глаз смотрели на неё, и в этом молчании она почувствовала, как власть перетекает из рук одного хищника в руки другого. Ей не нужно было кричать или приказывать – достаточно было одного холодного, оценивающего взгляда, чтобы они осознали: иерархия изменилась.

– Теперь я здесь главная, – произнесла она тихо, но её голос, усиленный демонической энергией, прозвучал в ушах каждого как громовой удар.

Зараженные дети и взрослые синхронно склонились перед ней, касаясь лбами грязного мрамора площади. Это было зрелище, достойное истинного кошмара: море изломанных тел, которые теперь признавали своей королевой семилетнюю девочку в окровавленном платье. Алиса почувствовала, как эта коллективная покорность пьянит её сильнее, чем любая кровь. Она подошла к полицейскому, который всё ещё пытался что-то прохрипеть, и, с насмешливым любопытством, наступила маленькой туфелькой на его рану.

Продавец мороженого, наблюдавший за этим с края площади, медленно зааплодировал. Его ладони издавали сухой, почти костяной звук.

– Браво, Алиса. Ты поняла самое главное: страх – это всего лишь инструмент, но верность, основанная на ужасе, – это фундамент империи. Ты не просто заменила вожака, ты стерла саму идею его величия.

Алиса стояла на вершине своего нового трона, чувствуя, как город вокруг них продолжает задыхаться в агонии. Она не спешила добивать полицейского; ей хотелось, чтобы он еще какое-то время послужил живым примером того, что происходит с теми, кто недооценивает «маленьких девочек». Она приказала стае окружить его, но запретила прикасаться к нему. Это была первая часть её новой игры: дать жертве почувствовать себя в полной безопасности под защитой своего нового господина, чтобы затем с еще большим удовольствием эту защиту отобрать.

– Посмотри на них, – прошептала Алиса, указывая на дрожащих людей, которые всё еще пытались спрятаться в подвалах ратуши. – Они думают, что стены спасут их от нас. Они думают, что если будут тихо дышать, мы их не заметим.

Продавец мороженого подошел ближе, его шаги были совершенно бесшумными, словно он скользил по воздуху, а не по окровавленным камням. Он с интересом наблюдал за тем, как Алиса начинает перестраивать хаос площади в систему. Теперь она не просто охотилась за едой, она создавала структуру. Она разделила стаю на группы: одни должны были выслеживать выживших, другие – загонять их в ловушки, третьи – охранять территорию. Это была организация настоящего маленького войска, где единственным законом была её прихоть.

– Твой аппетит растет, Алиса, – заметил демон. – Но помни, что сытость притупляет инстинкты. Самые изысканные вкусы открываются тогда, когда ты чувствуешь легкий голод, смешанный с предвкушением. Твой «король» уже достаточно выдохся, его кровь стала водянистой от ужаса. Пора сменить меню.

Алиса равнодушно взглянула на полицейского. Его глаза были широко открыты, зрачки сузились до точек, а из разорванной голени продолжала медленно сочиться темная, густая жидкость. Она почувствовала, как его былая спесь окончательно испарилась, оставив после себя лишь голый, первобытный ужас. Это было скучно. Слишком предсказуемо.

– Ты прав, учитель. Он больше не интересен, – произнесла она, медленно отходя от мужчины. – Он стал слишком простым.

Она не стала убивать его сама. Вместо этого Алиса лениво махнула рукой, давая знак стае. В одно мгновение сотни голодных ртов обрушились на бывшего «короля». Полицейский даже не успел закричать; его голос утонул в едином, яростном хлюпанье и хрусте костей. Девочка наблюдала за этим с холодным любопытством, как энтомолог наблюдает за тем, как муравьи разбирают на части пригнанного в муравейник жука. Она чувствовала, как в её жилах пульсирует новая сила – не только от крови, но и от осознания того, что тысячи людей в этом городе теперь стали либо её едой, либо её рабами.

Продавец мороженого, заложив руки за спину, с легким сердцем обвел взглядом площадь. Его глаза мерцали желтым огнем в наступающих сумерках.

– Ты создала здесь эффективную машину смерти, Алиса. Но город велик, а аппетиты демона безграничны. Ты заметила, как изменился воздух? Ветер приносит запах из старого квартала. Там, в подземельях бывшего собора, укрылись те, кто считает, что вера в небесного пастыря защитит их от земных монстров.

Алиса прислушалась. Действительно, ветер, гуляющий между обломками зданий, приносил странный, почти приторный аромат. Это был запах старой пыли, ладана и чего-то еще – концентрированного, застоявшегося отчаяния людей, которые заперлись в каменном мешке, надеясь на чудо. Для неё этот запах был сродни изысканному десерту, который подают в самом конце трапезы.

– Вера, – Алиса произнесла это слово с нескрываемым презрением, и на её губах появилась тонкая, змеиная усмешка. – Они думают, что если они будут молиться достаточно громко, то ад просто развернется и уйдет.

– Именно в этом и заключается ирония, – мягко ответил Продавец, поправляя свой безупречный белый колпак. – Чем сильнее человек верит в свое спасение, тем более оглушительным становится его крик, когда он понимает, что спасения нет. Это придает крови особый, искрящийся привкус. Почти как шампанское, только с привкусом пепла.

Алиса медленно повернулась к своей стае. Сотни зараженных существ, от маленьких детей в разорванных шортах до взрослых в обрывках деловых костюмов, замерли в ожидании её слова. Они больше не были людьми; они были продолжением её воли, единым организмом, движимым общим голодом. Девочка подняла руку, и этот простой жест заставил всю массу плоти синхронно содрогнуться.

– Вперед, – скомандовала Алиса. Ее голос, теперь лишенный всякой детскости, прорезал тишину, заставляя стаю сорваться с места единым, грохочущим потоком.

Они двигались к старому кварталу, где узкие улочки, напоминавшие каменные ловушки, вели к массивному серому силуэту собора. Продавец мороженого следовал за ними, не спеша, словно прогуливался по летнему бульвару. Он с удовольствием наблюдал, как Алиса координирует атаку: она не гнала стаю в лобовую атаку, а расставляла их по периметру, отрезая все возможные пути к отступлению. Она превращала охоту в геометрию боли, методично сужая кольцо вокруг тех, кто заперся за тяжелыми дубовыми дверями храма.

Когда они достигли собора, Алиса почувствовала, как внутри здания вибрирует коллективный ужас. Сотни людей прижимались друг к другу в полумраке нефа, их шепот сливался в единый, надрывный гул молитвы. Этот звук действовал на девочку как раздражитель; ей хотелось сорвать этот хор, заменить его на что-то более честное – на крики, в которых нет ни капли надежды. Она подошла к массивным дверям и приложила к ним ладонь, чувствуя, как за деревом бьются испуганные сердца.

– Они думают, что здесь безопасное место, – прошептала она, и ее дыхание оставило иней на полированном металле дверной ручки. – Они думают, что Бог слышит их здесь лучше, чем на улице.

– А ты знаешь, что самое забавное в молитвах? – Алиса обернулась к Продавцу, её глаза в полумраке светились фосфоресцирующим желтым. – Они становятся такими ритмичными, когда люди боятся. Это похоже на сердцебиение одного большого, испуганного животного.

Продавец мороженого мягко улыбнулся, поправляя белоснежный фартук.

– Именно. Это ритм, который так легко сбить. Попробуй, Алиса, не врывайся сразу. Позволь им поверить, что их молитвы работают. Дай им почувствовать, что тишина за дверью – это знак свыше, а не дыхание смерти.

Алиса замерла. Она приказала стае отступить на несколько шагов, погрузив площадь перед собором в абсолютную, звенящую тишину. Внутри храма гул молитв начал затихать. Люди, прислушиваясь к молчанию, начали переглядываться. В их глазах, полных слез, затеплилась опасная, фатальная надежда. Они решили, что монстры ушли. Кто-то тихо всхлипнул от облегчения, кто-то начал благодарить небеса, шепотом произнося слова признательности за спасение.

В этот момент Алиса медленно, почти нежно, потянула за массивную железную ручку. Двери собора не открылись – они с грохотом распахнулись, ударившись о каменные стены, и впустили внутрь холодный вечерний воздух и запах разложения.

Свет из распахнутых дверей разрезал полумрак нефа, как гигантская бритва, обнажая сотни лиц, застывших в немом восторге, который в одну секунду сменился парализующим ужасом. Алиса вошла первой. Её маленькие ножки звонко застучали по мрамору, и этот звук, в абсолютной тишине собора, казался громче, чем удары похоронного колокола. Она видела их всех: стариков, сжимающих четки так сильно, что костяшки пальцев побелели, и женщин, прижимавших к себе детей. Один из мальчиков, лет восьми, с испуганными глазами и в заляпанной грязью рубашке, попытался спрятаться за спину отца, но Алиса уже заприметила его.

– Смотрите, какая милая девочка, – прошептал кто-то из толпы, голос которого дрожал от остатков надежды. – Она просто ребенок, она заблудилась...

Алиса остановилась в центре главного прохода, прямо перед алтарем. Она медленно обвела взглядом собравшихся, и на её губах заиграла та самая, недетская усмешка. Она чувствовала, как воздух в соборе, пропитанный ладаном и старым деревом, начинает вибрировать от их общего, концентрированного страха. Это было похоже на электричество, которое щекотало её кожу.

– Вы так громко просили о помощи, – произнесла она, и её голос эхом разлетелся под высокими сводами, перекрывая всхлипы. – Но вы ошиблись адресом. Бог сегодня взял выходной.

Вместо того чтобы обрушить стаю на толпу, Алиса замерла, наслаждаясь моментом. Она видела, как в глазах людей вспыхивает короткое замыкание: мозг отказывался сопоставить образ маленького ребенка в испачканном платье с той ледяной пустотой, что исходила от неё. Отец мальчика, пытавшегося спрятаться, сделал один неосторожный шаг вперед, инстинктивно желая заслонить сына. В этом жесте было столько благородства и самопожертвования, что Алиса почувствовала почти физическое отвращение.

– Как трогательно, – протянула она, и в её голосе послышался металлический скрежет. – Ты готов умереть за него? Или ты просто хочешь, чтобы тебя запомнили героем?

Она метнулась к мужчине с невероятной скоростью. Прежде чем он успел осознать движение, Алиса вцепилась ему в голень, сжимаясь как стальной капкан. Раздался резкий, сухой хруст – кость не выдержала давления маленьких, но неестественно сильных пальцев. Мужчина рухнул на колени, и его крик, первый и самый громкий, разорвал сакральную тишину собора, превращая молитвы в хаотичный шум паники.

Продавец мороженого медленно вплыл в неф, его белая форма контрастировала с мраком храма. Он остановился у одной из колонн, с интересом наблюдая, как Алиса начинает «дирижировать» ужасом.

– Обрати внимание на ритм, Алиса, – тихо заметил демон. – Когда один падает, остальные начинают надеяться, что они – следующие в очереди на спасение. Эта надежда – самая вкусная приправа.

Алиса не спешила добивать мужчину. Она оставила его стонать на мраморном полу, позволяя его агонии стать фоновым шумом для остальных. Она медленно поднялась, глядя на мальчика, который всё еще сжимал край отцовского пиджака. Ребенок смотрел на неё с немым вопросом, и в этом взгляде была такая чистота, что Алиса почувствовала почти физический зуд в кончиках пальцев. Ей хотелось не просто убить его, а методично уничтожить саму идею этой чистоты.

– Посмотри на него, учитель, – прошептала она, не оборачиваясь к Продавцу. – Он всё еще ждет, что я проявлю жалость, потому что я тоже девочка.

Продавец мороженого тихонько рассмеялся, и этот звук, похожий на шелест сухой чешуи, заставил нескольких прихожан вздрогнуть.

– Жалость – это всего лишь недоеденный кусочек человечности, Алиса. Выплюни его. Посмотри, как эта маленькая искра надежды делает их кровь искристой. Сейчас они верят, что если кто-то из них проявит достаточно смирения, ты их пощадишь. Это превращает их в самых послушных овец перед забоем.

Алиса медленно пошла по рядам скамей, задевая пальцами плечи дрожащих людей. Она чувствовала их жар, их потную, липкую кожу, их бешено бьющиеся сердца. Она выбрала женщину, которая прижимала к груди маленькое распятие, и с неожиданной нежностью погладила её по щеке. Женщина замерла, приняв это за знак милосердия, и на мгновение её лицо расслабилось. В этот краткий миг Алиса с силой вогнала свои маленькие ногти в её глазницу, заставляя женщину закричать так, что эхо ударило по сводам собора, словно физический молот.

Алиса не отпустила жертву сразу. Она продолжала удерживать женщину за лицо, вслушиваясь в то, как крик сменяется хриплым, булькающим всхлипом. Девочка чувствовала, как теплая жидкость стекает по её запястью, смешиваясь с остатками розового кружева на рукаве. Она медленно перевела взгляд на мальчика, который всё еще сжимал пиджак своего отца. В глазах ребенка теперь не было вопроса – только абсолютная, выжженная пустота.

– Видишь, учитель, – Алиса обернулась к Продавцу, – он больше не ждет жалости. Он просто ждет, когда всё закончится. Это скучно.

Продавец мороженого, облокотившись на массивную колонну, задумчиво коснулся подбородка.

– Скука – это признак того, что ты слишком быстро переходишь к финалу, дорогая. Смерть – это точка. Но путь к ней – это целая книга. Чтобы сделать его вкус интереснее, нужно добавить в него элемент выбора. Дай им возможность решить, кто из них умрет первым, чтобы спасти другого. Это добавит в их кровь привкус предательства.

Алиса задумалась. Эта идея ей понравилась. Она оттолкнула ослепшую женщину, которая с тихим стоном повалилась на мрамор, и медленно пошла к алтарю, оставляя за собой цепочку кровавых отпечатков. Она забралась на высокую кафедру, возвышаясь над толпой, которая сжалась в единый, дрожащий ком. С этой высоты люди казались ей мелкими, суетливыми насекомыми, запертыми в стеклянной банке.

– Послушайте меня, овечки, – голос Алисы, усиленный акустикой собора, прозвучал как приговор. – Вы так отчаянно хотите жить, что готовы на всё, верно? Давайте поиграем в игру. Я дам одному из вас шанс уйти. Всего одному.

В толпе поднялся ропот. Люди, еще минуту назад парализованные ужасом, вдруг зашевелились. Надежда, которую Продавец называл «приправой», вспыхнула в их глазах лихорадочным огнем. Они начали смотреть друг на друга уже не с сочувствием, а с расчетливой жестокостью. Алиса видела, как мужчина, который только что пытался защитить своего сына, вдруг оттолкнул какого-то старика, чтобы занять более выгодную позицию.

– Правило простое, – Алиса хищно улыбнулась, свесив одну ножку с кафедры. – Вы сами выберете того, кто уйдет. Но чтобы он спасся, остальные должны добровольно согласиться его отпустить. Если вы не договоритесь за пять минут, я начну забирать вас по одному, начиная с самых маленьких.

Она намеренно сделала паузу, переводя взгляд на детей в толпе. Паника вспыхнула с новой силой. Начались споры, переросшие в крики. Женщины начали умолять своих мужей заступиться за их детей, мужчины в ответ обвиняли женщин в эгоизме. Вскоре тихая молитва сменилась грязной, животной грызней. Кто-то попытался вытолкнуть вперед слабого, кто-то начал умолять о пощаде, предлагая в жертву другого. Алиса с наслаждением наблюдала, как люди, еще недавно объединенные верой и общим горем, превращаются в стаю голодных псов, готовых перегрызть друг другу глотки ради призрачного шанса на спасение.

– Время пошло, – Алиса лениво взглянула на свои запястья, хотя часов на них не было.

Хаос в нефе достиг своего апогея. Мужчина, чью голень Алиса раздромила в начале, теперь, опираясь на плечо какого-то незнакомца, яростно кричал, указывая пальцем на восьмилетнего мальчика. Он не просто просил спасти сына – он требовал, чтобы другие признали его право на жизнь, одновременно выкрикивая проклятия в адрес старика, который пытался заслонить собой маленькую девочку. Благородство испарилось, сменившись первобытным инстинктом выживания. Алиса видела, как в глазах людей проступает та самая «мутная» ненависть, которая делает кровь густой и горькой, как желчь.

– Посмотрите на них, учитель, – прошептала Алиса, не сводя глаз с толпы. – Они ненавидят друг друга больше, чем меня.

Продавец мороженого, который всё это время задумчиво перебирал в руках серебряный черпак, согласно кивнул.

– Это высшая форма искусства, дорогая. Когда жертва сама подготавливает нож для своего соседа, вкус отчаяния смешивается с триумфом предательства. Это создает сложный, многослойный букет. Обрати внимание на того мужчину: он только что предал своего ближайшего друга, чтобы выиграть секунду времени для сына. Теперь его кровь пахнет как старый, заплесневелый подвал.

– Пять минут истекли, – голос Алисы прозвучал внезапно и сухо, обрывая на полуслове крик одного из мужчин.

В соборе воцарилась мертвая тишина. Люди замерли, тяжело дыша, глядя на девочку, которая всё еще лениво покачивала ногой, зависнув над краем кафедры. Они не договорились. В попытках выбрать «одного счастливчика», они лишь разделились на враждующие группы, и теперь каждый из них чувствовал на себе взгляд соседа – не как товарища по несчастью, а как конкурента, который только что украл у него шанс на жизнь.

Алиса спрыгнула с кафедры. Приземление было бесшумным, как падение кошки. Она медленно пошла в сторону той группы, где стоял мальчик с испуганными глазами. Его отец, тот самый мужчина с раздробленной ногой, попытался снова загородить его собой, но его движения были медленными, неуклюжими. Он выглядел жалко – сломанный, потный, с лицом, искаженным смесью любви и животного ужаса.

– Ты так старался, – прошептала Алиса, останавливаясь в шаге от него. – Ты даже пытался подставить других. Но в итоге ты всё равно здесь.

Алиса не стала использовать нож или осколок стекла. Она хотела почувствовать сопротивление плоти своими руками. С резким, почти механическим движением она вцепилась в горло мужчины, используя всю ту неестественную силу, что даровала ей кровь демонического лакомства. Её пальцы, маленькие и бледные, глубоко ушли в мягкие ткани шеи. Мужчина захрипел, его глаза выкатились из орбит, а ноги судорожно забились по мрамору, выбивая дробь, которая эхом разлеталась по всему собору.

Мальчик закричал – тонко, надрывно, – и попытался оттащить девочку от отца. Алиса, не отпуская жертву, медленно повернула голову к сыну. На её лице застыло выражение искреннего любопытства. Она видела, как в глазах ребенка смешиваются ужас и зародившаяся в глубине души ненависть. Это было прекрасно. Она намеренно затянула процесс, позволяя мужчине медленно угасать, чтобы мальчик успел осознать каждую секунду агонии своего защитника.

– Смотри, маленький, – просипела Алиса, когда пальцы наконец сомкнулись, и в соборе воцарилась окончательная, звенящая тишина. – Это то, что происходит, когда кто-то пытается быть героем. Герои всегда умирают первыми, потому что они слишком предсказуемы.

Она разжала пальцы, и тело мужчины с глухим стуком рухнуло на пол, как мешок с костями. Алиса медленно перевела взгляд на остальных прихожан. Те сбились в плотную кучу, некоторые из них даже не пытались больше кричать, лишь тихо всхлипывали, закрывая глаза. Для них этот акт стал окончательным подтверждением того, что никакой пощады не существует, а их попытки договориться были лишь жестокой шуткой маленького монстра.

Продавец мороженого подошел к Алисе, мягко положив ладонь ей на плечо. Его взгляд скользнул по телам, разбросанным по нефу, словно по меню в дорогом ресторане.

– Ты прекрасно справилась с экспозицией, – промурлыкал он. – Но посмотри на них. Они сломлены, но они всё еще пахнут одинаково. Страх – это база, Алиса, но чтобы достичь настоящего гастрономического экстаза, нам нужно что-то более редкое. Нам нужен вкус абсолютного, осознанного предательства.

Алиса облизнула губы, чувствуя металлический привкус на языке. Она перевела взгляд на мальчика, который теперь просто сидел на полу, глядя в одну точку. Он больше не плакал. В его маленьком лице что-то изменилось: ужас сменился глухим, темным ожесточением. Это было то самое зерно, которое демон хотел взрастить в каждом.

– Он больше не боится, – заметила Алиса, прищурившись. – Он хочет, чтобы я исчезла.

– Именно, – улыбнулся Продавец. – Теперь давай дадим ему надежду, которая станет его персональным адом. Предложи ему сделку. Пусть он выберет кого-то из оставшихся, кого он «пожертвует», чтобы ты оставила его в покое. Посмотри, как быстро он забудет об отце, если на кону окажется его собственная шкура.

Алиса медленно опустилась на корточки перед мальчиком, её маленькое колено хрустнуло в тишине собора. Она протянула руку и почти ласково коснулась его щеки, размазывая по его коже кровь своего отца. Мальчик вздрогнул, но не отстранился – он был слишком раздавлен, чтобы сопротивляться, и в то же время слишком одержим желанием прекратить этот кошмар. Его дыхание было рваным, а зрачки расширились, поглощая весь свет вокруг.

– Ты ведь хочешь уйти отсюда, правда? – прошептала Алиса, и её голос теперь звучал почти как у настоящей подруги, предлагающей тайну. – Ты хочешь выйти на улицу, увидеть солнце, убежать так далеко, чтобы больше никогда не слышать этого запаха.

Мальчик сглотнул, его кадык дернулся. Он посмотрел на неё – маленькую девочку в испачканном розовом платье, которая только что вырвала жизнь из его мира. В его сознании, затуманенном шоком, вспыхнула искра: если она может быть такой милосердной, значит, есть шанс. Это была ловушка, расставленная с хирургической точностью, и он, ослепленный жаждой выживания, шагнул в неё.

– Что... что мне сделать? – едва слышно спросил он.

Алиса тихонько рассмеялась, и этот звук в пустом соборе прозвучал как шелест сухой чешуи по камню. Она медленно поднялась и обвела взглядом оставшихся людей. Они всё еще жались друг к другу, представляя собой одну большую, дрожащую массу из плоти и отчаяния. Некоторые из них начали смотреть на мальчика с внезапно вспыхнувшей надеждой, полагая, что он – их единственный шанс на спасение, их единственный посредник перед лицом маленького дьявола.

– Всё очень просто, – Алиса заговорила мягко, почти нараспев. – Ты выберешь одного человека из этой толпы. Того, кто тебе меньше всего нужен. Того, кто «мешает» тебе уйти. Ты укажешь на него пальцем, и я обещаю: ты выйдешь за эти двери прямо сейчас. Я не трону тебя, пока ты не окажешься на площади.

Мальчик замер. Он посмотрел на людей. Там была молодая женщина, которая несколько минут назад пыталась прикрыть его собой; был старик с трясущимися руками, который что-то шептал, глядя в потолок. В этот момент в сознании ребенка произошло страшное превращение: люди перестали быть личностями. Они стали препятствиями. Он почувствовал, как в груди закипает холодная, расчетливая злоба. Чтобы он мог дышать свежим воздухом, кто-то другой должен был перестать дышать навсегда.

– Я... – мальчик запнулся, но затем его взгляд зацепился за женщину, которая всё еще сжимала в руках обрывок молитвенника. Она смотрела на него с бесконечной жалостью, и эта жалость сейчас показалась ему невыносимо оскорбительной. – Она! Эта женщина!

Женщина вздрогнула, её рука с обрывком молитвенника бессильно опустилась. Она не кричала, не умоляла о пощаде – она просто смотрела на мальчика с немым, раздавленным недоумением. Та самая жалость, что ещё минуту назад была её единственным щитом, теперь стала мишенью. Алиса почувствовала, как воздух в соборе наэлектризовался: предательство ребёнка было настолько чистым и стремительным, что оно почти ослепляло.

– Какой очаровательный выбор, – пропела Алиса, медленно приближаясь к женщине. – Ты слышала, дорогая? Маленький принц решил, что ты больше не нужна в этом мире.

Она не стала убивать жертву сразу. Чтобы вкус предательства полностью раскрылся, нужно было дать женщине время осознать произошедшее. Алиса начала медленно обходить её кругом, словно хищник, оценивающий качество добычи. Она видела, как женщина переводит взгляд с девочки на мальчика, и как в её глазах надежда окончательно сменяется ледяным, мёртвым отчаянием. Этот переход – от «он спасёт нас» до «он меня продал» – был самым ценным ингредиентом в этом кровавом пиршестве.

С резким, почти невидимым движением Алиса вонзила свои маленькие пальцы в плечо женщины, сжимая её с неожиданной силой. Женщина вскрикнула, и этот звук, полный боли и разочарования, стал сигналом для Продавца. Демон в облике мороженщика довольно зажмурился, вдыхая аромат, который теперь наполнял неф собора: запах горькой желчи и разорванных сердечных связей.

Алиса не спешила срывать жизнь с этой женщины. Вместо этого она начала медленно, почти любовно, вырывать из её ладоней клочки молитвенника, один за другим. Каждый разорванный лист сопровождался резким рывком, который заставлял женщину содрогаться от боли в плече, где всё ещё были зажаты пальцы девочки. Алиса приставила обрывок бумаги к своему лицу, словно пробуя его на вкус, и посмотрела на мальчика. Тот стоял неподвижно, его лицо стало каменным, а глаза – пустыми. Он уже не был жертвой; он стал соучастником.

– Посмотри, как она на тебя смотрит, – прошептала Алиса, обдавая женщину холодным дыханием. – Она не злится. Она всё ещё жалеет тебя. Разве это не противно? Эта её бесконечная, липкая жалость?

Женщина попыталась что-то сказать, но её голос превратился в хрип. Алиса резко сжала плечо, доводя боль до предела, и в этот момент, когда жертва окончательно сломалась, девочка с неожиданной легкостью перенесла вес тела вперед. Одним точным, почти хирургическим движением она перерезала сонную артерию женщины об острый край обломка витража, который валялся у их ног. Кровь брызнула густым, горячим потоком, окрашивая розовое платье Алисы в глубокий багряный цвет.

Продавец мороженого издал звук, похожий на довольное урчание кошки. Он подошел ближе, наблюдая, как кровь медленно растекается по мраморному полу, заполняя трещины в камне.

– Идеально. Вкус предательства, приправленный остатками милосердия, – заключил он. – Заметил ли ты, Алиса, как изменился запах мальчика? Теперь он пахнет так же, как и ты. Сладковато, с привкусом гнили. Он переступил черту, из которой нет возврата.

Алиса медленно перевела взгляд на мальчика. Тот всё еще стоял на месте, глядя на обмякшее тело женщины, которая секунду назад была его единственной надеждой. Его лицо не выражало ни раскаяния, ни ужаса – лишь глубокую, выжженную пустоту. Он больше не был тем напуганным ребенком, что дрожал у ног отца. В его зрачках, расширившихся от шока и осознания собственной власти над жизнью и смертью, вспыхнул холодный, голодный огонек.

– Ты свободен, – произнесла Алиса, отпуская руку женщины и выпрямляясь. – Можешь уходить.

Мальчик не сдвинулся с места. Он смотрел на кровь, медленно впитывающуюся в мрамор, и в его голове что-то окончательно перемкнуло. Он почувствовал, как внутри него просыпается странный, зудящий голод, который невозможно утолить обычной едой. Он вспомнил вкус того мороженого, которое ел в парке, и внезапно осознал, что единственное, что теперь имеет значение – это ощущение чужой жизни, утекающей сквозь пальцы.

Он не пошел к выходу. Вместо этого он медленно подошел к одной из оставшихся жертв – пожилому мужчине, который в оцепенении прижимал к себе сумку. Мальчик посмотрел на него с такой же ледяной отрешенностью, с которой Алиса смотрела на весь мир. В его маленькой ручке оказался обломок стекла, выпавший из рамы витража.

Мальчик не стал кричать или бросаться с яростью; он действовал с той же пугающей методичностью, которой Алиса только что обучила его своим примером. Он подошел к старику сзади, почти ласково обнял его за талию, прижимаясь щекой к потной ткани старого пиджака. Старик на мгновение замер, возможно, увидев в этом жесте остатки детской привязанности, и на секунду расслабил плечи. Именно в этот миг обломок стекла вошел в мягкую плоть его шеи с глухим, чавкающим звуком.

Алиса наблюдала за этим, заложив руки за спину и слегка покачиваясь с пятки на носок. Она чувствовала почти родственное тепло, видя, как в этом маленьком существе умирает человек и рождается хищник. Это было похоже на выращивание редкого цветка: сначала нужно было вырвать все корни, уничтожить всё, что связывало его с миром людей – отца, веру, сострадание, – и только тогда на выжженной почве души расцветало нечто по-настоящему прекрасное и ужасающее.

– Посмотри, учитель, он схватывает всё на лету, – с удовлетворением произнесла она, обращаясь к Продавцу. – Ему даже не понадобилось мороженое, чтобы захотеть крови. Достаточно было просто дать ему почувствовать вкус власти над тем, кто слабее.

Демон довольно прищурился. Его облик мороженщика сейчас казался почти комичным в этом царстве смерти: белоснежный фартук, заляпанный брызгами, и неизменная улыбка, которая не затрагивала глаз. Он медленно обвел взглядом полупустой неф собора, где выжившие прихожане теперь сжимались в комок, понимая, что их единственный «защитник» стал их палачом.

– Теперь они понимают, что молитвы – это всего лишь шум, который заглушает их собственные крики, – заметил Продавец, медленно прогуливаясь между колоннами. – Но посмотри, Алиса, как быстро наступает скука. Когда страх становится обыденностью, он теряет свой аромат. Эти люди в соборе больше не искрятся, они просто гаснут, как дешевые свечи.