Текст книги "Лесной царь (СИ)"
Автор книги: Сон Карла
Жанры:
Слеш
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
– Есть хочешь? Я тебя ждал.
– Ага.
Костя сглатывает.
Лера отворачивается к шкафу с тарелками, халат ходит вместе с ним, вместе с ним живет, а ведь Костя видел его сто раз в этом живом халате…
– Что такое мартиролог?
– Святцы.
Косте не становится понятнее, он еще что-то пытается прочесть из статьи – слова расплываются, и он откладывает листы на стол.
– Он всю жизнь любил свою ученицу. Ей было д-двенадцать лет.
– Кто?
– Ж-жуковский.
– Фу, уродство.
Внутреннее Костино ухо улавливает вибрации в его речи, которые порой приходят с легким волнением: тонкие подрагивания на отдельных звуках, паузы, чуть длиннее обычного, между словами, растрепанные переливы внутри коротких предложений, блаженная музыка, нежная, как все слабое.
– П-почему? Он же. Н-не Г-гумберт. П-правда, она была его п-племянницей. Д-дочерью с-сводной с-сестры. Так п-получилось.
– Еще не легче.
– Н-но он п-просил ее руки.
– И?
– С-сестра б-была п-против.
– И?
– Да п-просто. П-потом, когда он-на умерла, он ж-ж-женился. Тоже на очень юн-ной д-девушке. С-семнад-дцати лет, к-кажется. Она б-была б-безумна. Отравила ему всю с-старость. Он н-никогда н-не б-был с-счас-стлив.
– И?
– Так п-просто б-бывает.
– Это ты к чему?
Костя пересаживается, принимая куда более принужденную чопорную позу.
Лера поворачивается к нему с тарелкой пряной еды, садится на табуретку напротив, делает глоток из чашки с чаем, удерживая ее пальцами обеих рук, локти на столе.
– Н-не знаю. Ешь д-давай.
Костя подцепляет вилкой крошечную горку картофельного теплого снега и отправляет в рот.
Он никогда не узнает, что у Леры в голове.
Иногда, он просто не хочет знать, что там.
========== little black dress ==========
«когда наполняется до краев
начинается половодье»
«в мире происходят ужасные вещи
плохие люди
сумасшествие
я просто хотел защитить тебя»
«неволей иль волей
а будешь ты мой»
«почему бы тебе не заставить меня?»
«пока не упал
замри»
«и слетят в ладони листья
махавшие нам свысока»
Лера собирается.
Костя уже там.
В аду.
Лера в тонком – облепляющем всё – маленьком черном платье, как в длинной майке, и в черных в мелкую-мелкую сетку колготках, которые, как невод, цепляют любого, кто слишком близко, кто это вообще видел? Костя поводит плечами – его передергивает. От злости. От ужаса. И когда Лера подходит к вешалке… Костя слышит сквозь тонкую-тонкую перегородку картонной дверцы в их кукольном доме и резко дергает её на себя.
Видно каждое ребро.
Соски.
Кости таза.
Член.
Даже пупок.
Останься Лера в одних только кольцах – и то был бы одет.
Проклятое платье.
Проклятое.
Костя резко нервно отворачивается и выдает:
– Куда это ты намылился?
Лера потянувшийся было к пальто на крючке, опускает свои белые руки – крылья ангела, сложенные, как зонтики – смотрит с изумлением и легким гневом.
Аперитив.
– Я тебя никогда н-не спрашиваю.
– Еще бы ты спрашивал!
Костя старательно отводит глаза, ему требуется столько усилий, чтобы не смотреть на него. Но так трудно требовать чего-то от того, на кого ты даже взглянуть не можешь.
– Я, блядь, на человека похож, а ты?
– А я?
Лера кажется невозмутимым, но он складывает руки в замок у себя на животе и сутулится.
– А ты просто, хуй знает, на кого похож!
– П-первый раз слышу.
От тебя.
Косте срать, какие струны он этой арфе порвал, ему слишком нужно, чтобы она заткнулась.
– Иди и переодевайся.
Лера никуда не идет. Снимает с крючка одежду, собираясь поступить так, как сам хочет: надеть пальто и выйти из дома.
Костя вырывает у него из рук гребаное пальто и отбрасывает в угол. Подальше. От греха. Слишком близко.
К греху.
Его до краев наполняет ощущение собственного могущества.
Ты можешь сделать всё.
Абсолютно всё.
Ты имеешь полное право.
Право сильного.
Ярость разрешает всё.
Всё извиняет.
Даже кровосмешение.
Никакого стыда.
Он принадлежит тебе.
И больше никому.
Настолько никому.
Что Костя хочет его убить.
Припечатывает к стене.
Со всей силы.
Из Леры вырывается вздох, как вспышка.
Он смотрит на Костю.
Он не удивлен.
Но.
Косте плевать на «но», ему слишком нравится сжимать эти плечи со всей этой силой в своих руках, чувствовать, как его собственная кровь, такая же точно, течет там, под чужой кожей.
Ему слишком нравится смотреть на него
открыто.
Освобожденно.
Не таясь.
Потому что Лера одет, как блядь.
Блядь, которая дает всем.
И ты такой же, как все, в очереди, что сбилась со счета.
Лера не сопротивляется.
Нисколько.
Это Косте непонятно.
Почему?
Он даже встряхивает его, чтобы тот среагировал.
Подал признаки жизни.
Это не сон.
Не сон.
Звука, с которым Лерино тело прикладывается к стене, он никогда не слышал.
Звук твоей власти.
Твоего
можешь.
Бери.
Он уступит.
Позволит.
Потому что – слаб.
У него нет силы, против твоей.
Костино тело гремит симфонией торжества.
И он целует Леру в губы под бешеный вой крови в ушах.
В диком порыве.
Прижимается.
Своими губами
к его.
Теплые.
Нежные.
Лепестки.
Не раскрываются.
Слишком рано.
Бутон еще не созрел.
И вдруг.
Всё стихает.
На землю падает, долго-долго кружась во тьме, тонкий алый листок.
Непоправимой ошибки.
Словно Костя к чудотворной иконе припал.
Всю скверну смыло водой.
Всех бесов изгнало из тела.
Проклятие рассеялось от соприкосновения с солнечным светом.
Что ты наделал?
У Леры по щекам катятся слезы.
Что
ты
наделал?
Одна.
Вторая.
Ты все испортил.
Зачем?
Костя отшатывается от него.
И прячется.
В ладони.
В комнату.
Словно можно спастись там.
Внутри.
А потом выйти
и всё
новое.
Ничего не было.
Всё
плохое
исчезло.
И лепестки.
Ты никогда не узнал их.
Никогда не сорвал.
Всё можно исправить.
Всё.
========== «осторожно, двери закрываются, следующая остановка» сердца ==========
«это громче вопля бешеного
но гораздо тише писка забитой мыши»
«мне достался ключ
он – от не моей квартиры
да ты-то, впрочем, тоже
не моя»
«ад пуст и все бесы здесь»
Костя держит дверь так, словно все демоны ада её атакуют, стоит лишь попустить – и его сметёт черной волной.
Обернись, они все здесь.
Никто даже не стучит.
Костя слышит какой-то шорох, слабый, как шорох мыши в углу.
Лера подступает к двери.
Просит:
– В-п-п-пусти мен-ня.
Вот и весь легион.
– Я с-с-сог-г-глас-сен. Это. В-в-с-се-г-го. Лишь. Тело.
Ты нашел его.
Ты трясся над ним.
Водил по всем этим логопедам-психиатрам-шарлатанам-беспомощным.
Ты учил его говорить с собой.
Для чего?
Чтобы сейчас это слушать?
с-с-сог-г-глас-сен
в-в-с-се-г-го лишь
тело
Костя резко открывает.
Лера стоит, завернувшись в пальто.
Остались одни глаза у него.
Слезы никого не красят.
– Иди к себе.
Говорит Костя таким тоном, что Лера слушается и уходит, хоть в другие дни его не заставишь даже картошку почистить.
Не будет больше других дней.
Как странно.
Странно?
А чего ты ждал?
Что он скажет тебе на безупречном человеческом языке:
и я люблю тебя
Ха-ха-ха.
========== «марсианские хроники» ==========
«я оставлю бутылку, не выливай остатки
все в порядке, мама, со мной все в порядке
я сейчас полежу и встану
нет, я не пьяный, я просто очень устал»
«мне не попасть домой
мне не попасть домой
мне не попасть домой»
Не уходи. Пожалуйста.
Какие красивые слова.
Самые красивые слова – простые.
Костя помнит, как когда-то, когда Лера еще не родился, а сам он был таким маленьким, что весь помещался в санки, и лежал в них и на сложенном вчетверо клетчатом одеяле, и плыл куда-то, увозимый дедом, а над головой текло черное зимнее небо, полное мерцающих звезд, некоторые из которых были такими крошечными и великодушными, что спускались ему на лицо. И было так хорошо и спокойно.
Как сейчас.
Темное небо бросает в него обрывки писем, которые выявляются словно из ниоткуда, и, целуя в губы, в веки, в лоб, в щеку, шепчут:
всё будет хорошо.
Всё
будет
хорошо.
И ему даже не нужно верить.
Снег такой добрый.
Он больше любви.
Он примет всё. И сапог, и окурок.
Каждого снег одарит одинаково.
Поровну.
Никого не выделит.
Из толпы.
Никем не побрезгует.
Одно плохо, что холодно.
Но это ничего.
Всего не бывает.
– Э, парень, очинайся! Колян, как думаешь, живой он?
– Думаю, что да.
Костя, к сожалению, с последним согласен.
Он очинается.
И, в принципе, это уже – что-то.
Над ним – два чувака в форме. Ангелы-мусора. Один тычет Костю ботинком в ботинок.
– Ну, здравствуй, солнце.
Ангелы-мусора – шутники.
– Че пил?
Костя не помнит. Всего по чуть-чуть.
– Документы имеются?
Это вряд ли.
– Встать сможешь?
Попытаться.
Костя садится на задницу и мычит.
*
Из убогого вагончика стационарного пункта полиции он выходит в компании нового знакомого – Павла Павловича Павлова, отставного военврача, потомка иконописца, который проповедует «марсианские хроники» в общественных местах, пугая эту самую общественность до чертиков. Или колик.
Костя первый в жизни Павла Павловича слушатель, которого можно считать благодарным. Он не перебивает, не смеется, не предлагает обратиться к врачу, со всем соглашается коротким «ага», ему можно сказать все, что угодно. И пока Павел Павлович говорит, Костя тушит пожар непринятых вызовов: «Я в порядке, ложись спать». Но его смс не читает.
– Так вот, я даже не верю, а знаю, что на Марсе есть жизнь, у меня и доказательства имеются, я вам обязательно покажу свои расчеты. Вы верите мне? – уточняет марсофил и потомок иконописца.
– Ага.
Каждый сантиметр квартиры Павла Павловича укрыт толстым слоем рисунков с по-настоящему нелепыми существами. С тремя хобботами, с пятью глазами, с шеей, как у жирафа, подпертой кольцами, с перьями, с чешуей. Даже разглядывать их неохота.
Но в доме тепло.
Слишком.
У Кости почти сразу перестают стучать зубы.
– Вы знаете, я не открываю окон. И шторы. Никогда. Они следят за нами. И не все из них добры к нам. Они еще думают, не уничтожить ли нас за все наши прегрешения перед Землей и Вселенной.
– Здорово, – говорит Костя, усаживаясь на диван и поплотнее кутаясь в куртку. Так и засыпает, разглядывая пар, отходящий от кружки, которую любезно заварил ему милый уфолог. Последней вяло вздрагивает мысль, что этот славный и такой не злой Павел Павлович вполне может расчленить Костю, пока он спит, но, в принципе, пускай, он все равно, наверное, ничего не почувствует.
========== «завтрак на Плутоне» ==========
«душа моя
спустя мгновенье
так безмятежна
в душе моей
спустя мгновенье
всё та же буря»
«и я ищу твое лицо в своем лице»
Косте снится сон. Лера прижимается к его голому животу своей голой спиной, вытягивается, прилипая лопатками к груди, и ощущение его так полнокровно и осязаемо, что даже, когда Костя открывает глаза, он все еще его чувствует. Если бы он проснулся дома, он бы тут же закрыл глаза, но сейчас он никак не может вкурить, куда это его черт занес?
Напротив, в тощем советском кресле с деревянными ручками спит, как у постели больного, нездоровый доктор. Очки съехали на переносице, седые жидкие волосы растрепались, а плечи просели, словно сугробы.
Костя поднимается с дивана и идет искать туалет.
В туалете – от стены до пола стволы берез. Нарисованы. Черные треугольники на белых полосах. Унитаз, как гриб. Весь в ржавых слезах. Чистый при этом. Вообще, в доме странно чисто. Мыло пахнет земляникой. Занавеска в ванной – синие рыбы в синей воде. Даже как-то ненормально нормально. Костя смотрит на себя в зеркало. Лицо опухло, глаза заспанные, веки, точно рукавицы, щетина. Глаза, как у него. Вроде бы. Только у Кости зеленые, а у Леры – голубые. И скулы похожи. И подбородок. Немного. Но все какое-то. Другое. Простое. Бессмысленное. Никакие ангелы ему в лицо не дышали ни до, ни после творения. А Лере – дышали. И сейчас дышат. Насмотреться не могут. Костя смывает свое неангельское лицо водой и, не вытираясь, выходит из ванной.
В нем просыпается крысиное чувство. Тяга к перемене мест. С корабля и бала – адьёс.
Заспанный марсианин встречает Костю в коридоре, причесывая пальцами волосы и улыбаясь:
– Доброе утро.
– Ага.
Костя чешет затылок и улыбается. Сам не зная чему.
– Не желаете позавтракать?
– Нет, спасибо.
– Видите ли, у меня есть замечательный кофе. Я кофе с детства очень люблю. Покупаю его всегда в ЦУМе, там есть отдельчик, такой неприметный, лет двадцать стоит, ничего ему не делается, рядом уже и духи попродавали, и ремни, и заколки какие-то, а он вот все стоит, стоит, существует… Там самый вкусный кофе в городе, поверьте мне на слово, я в этом кое-что понимаю. Так будете?
Косте неудобно отказывать человеку, да и кофе он выпил бы.
– Ладно.
Они идут на кухню, где совершенно всё совершенно красное. И стол, и обои, и люстра, и перечница, и сахарница, и чашки, и тарелки, и мультиварка. Марсианин хлопает дверцами своих инопланетных алых шкафов, что-то жужжит о преимуществах одного кофейного сорта над другим, Костя достает телефон и листает сообщения.
Последнее:
Хорошо. Если ты не понимаешь. Пусть будет по-твоему. Я уеду. Вещи заберу после. Напишу когда.
Стоп.
Костя еще никакого кофе не выпил, а сердце у него уже звездануло до Марса.
Сообщения до. В обратном порядке.
Я очень тебя прошу.
Просто прости меня.
Прости меня.
Ну поговори со мной.
Поговори со мной.
Пожалуйста.
Поговори со мной.
Где же ты.
Где ты?
Ответь мне.
Где ты?
Костя судорожно набирает Лерин номер. Отключен. И сразу бабулин, но отвечает она не сразу.
– Он у тебя?
Говорит Костя вместо приветствия.
– Ну здравствуйте. Во-первых…
– Да или нет?
– Во-первых…
Бабуля умеет быть спицей.
– И где, интересно, «дорогая бабулечка, я так по тебе скучал, и такой плохой внук, прости меня, пожалуйста, и поскорее, что столько времени тебе не звонил, был очень занят, писал симфонию, вот послушай».
Она ерничает, а не испугалась, значит – знает – где он.
– Да или нет?
– Во-вторых. Я тебе не скажу.
– Значит, у тебя.
– Я знаю, где он, но это вовсе не значит, что он – у меня.
Она всегда на его стороне.
– Дорогая бабулечка, ПОЖАЛУЙСТА, скажи мне, просто скажи, он – у тебя?
– Нет.
Боже.
– А где?
– Ветер знает.
– Почему ты такой ребенок? Вы оба, как дети!
– Это ты, как ребенок.
– Где он?
– Слушать надо людей.
Костя кладет трубку.
Потому что она ничего не скажет.
Даже если он в Магадан уехал.
А он – может.
У него с головой не в порядке.
Костя поднимает глаза от погасшего на ладони экрана – Павел Павлович стоит, удерживая в руках крошечную красную чашку, и явно боится ее предложить.
– Мне пора. Спасибо. Вкусно пахнет. Но.
Сбивает мысли.
– Приходите еще, Константин. Пожалуйста.
========== Адам и Ева ==========
«вперед-вперед
назад-назад
мы танцуем на перилах и карнизах
вперед-вперед
назад-назад
там, где ветер высушит слезы
вперед-вперед
назад-назад
наше небо всё в отпущенных синицах
вперед-вперед
назад-назад
словно долгожданные вернулись звезды»
«в чем моя вина?»
Костя час торчит на вокзале в ожидании следующего автобуса. Дети прыгают по старой облупившейся горке, установленной в центре зала, взрослые дремлют, как птицы на проводе, в рядах темных кресел. Подле них, точно собаки – большие черные сумки, огромные клетчатые сумки, сумки, привязанные к тележкам.
Бред в стеклянных витринах. Матрешки. Золотые яйца. Обложки для паспортов.
– Можно мне зажигалку?
– Вам какую?
– Да вон ту, красную.
*
Костя сбрасывает окурок, который падает мимо урны.
*
В автобусе он, прислонившись к обледенелому стеклу, старается не думать о том, что Лера может быть где угодно. Вот так же ехать вглубь необъятной родины, знакомиться с кем-то, нуждаться в ком-то. Другом. Где-то. Ещё.
*
Бабуля встречает радостно и хитро.
Он здесь.
Слава Богу.
– Ну вот как славно, все в сборе, и как раз к Рождеству.
Она приобнимает его. Высокая сухощавая женщина, очень худая, очень молодая. И на вид, и на голову. Которая – здесь – считается слишком прогрессивной. И оттого – чудной. Она всегда была им больше ровесницей, чем надсмотрщиком, и почему ей только нравится это слово – бабуля?
– Привет, бабуля. Прости, что не звонил давно.
– Бог простит, – смеется она, – всё, давай уже, брысь с порога.
Костя проходит в дом.
Она купила его шестнадцать лет назад, когда забрала их к себе, увезла от матери, которую Костя уже ненавидел, а Лера ещё долго оплакивал. Дед столько тут всего переделал.
С тех пор они с Лерой только чинят ей что-то, когда теплеет.
– Как доехал, солнышко, не холодно в автобусе?
*
Леры долго нет, он ушел в магазин. А когда вернулся – ни слова не сказал. Вот и говори теперь с ним, как хочешь. Только посмотрел, что-то подумал. Про себя. И стал есть. Вместе со всеми. Потому что его одного и ждали.
Весь вечер бабуля вдвоем с Лерой обсуждали книги, композиторов, фильмы, ещё она делилась впечатлениями от просмотра какого-то дикого сериала и поездки в Рим, куда мечтала попасть еще в шестнадцать. А Костя смотрел на них и думал: почему никто не замечает дыры в вазе? Не видит, что вода вытекла, выхлестнувшись на стол. Потому что цветы еще не увяли?
*
Ночью он лежит на чердаке, в – их – старой комнате, в ожидании, когда Лера вернется из душа. И он – возвращается. Дверь скрипит. Лера аккуратно прикрывает ее. Надо, наконец, смазать петли. Костя еще в прошлом году думал об этом. В комнате темно. Дома шторы всегда режет свет фонарей с улицы. А здесь мрак – глаз выколи.
Костя смотрит на Леру, но не видит его лица. Только силуэт. И тот – смутно угадывается.
Лера поднимается со своей кровати. Стягивает футболку. Садится к Косте. У которого сердце мечется так, словно угодило в капкан.
Холодная и еще чуть-чуть влажная душистая ладонь ложится ему на губы.
Другой рукой Лера сдвигает одеяло.
Залезает в трусы.
Их тоже – сдвигает.
Костя не может пошевелиться.
Его словно парализовало.
Если он пошевелится – всё исчезнет.
Всё окажется правдой.
И он лежит, притворяясь мертвым.
Позволяя зверю обнюхать себя.
Боится дышать.
Лера ложится сверху.
На нем ничего нет.
И начинает двигаться.
Мягко скользить.
Вперед-назад.
Жаркий.
Огненный.
Пылает, точно рассвет.
У Кости под веками взрываются белые пятна.
И не только под веками.
Лера чуть отстраняется, сползая по телу.
И вдруг – Костя чувствует одновременно и ужас, и истому – лижет его живот.
Там, где язык касается кожи, исчезает теплая вязь и остается холодящая пленка.
Костя уже ни о чем не думает, как Адам ни о чем не думал, не разобрав даже вкуса плода с древа познания. Ева все сделала сама.
Он не был виноват.
Он не виноват.
========== исповедь ==========
«за все, что сделалось виною
за то, что именем Твоим
я называл совсем иное
за то, что сослепу внимал
чужим посулам и обетам
я так давно Тебя искал
что позабыл Твои приметы
не осуждай меня, Господь
за то, что я по пустякам
Тебя молитвой не тревожил
а ныне здесь у алтаря
стою с протянутой душою
чтоб милосердие даря
Ты принял жертву от изгоя
не осуждай меня, Господь»
Лера кладет ладонь Косте на грудь и тот вздрагивает так, словно рука – под напряжением. Тогда Лера встает с кровати, надевает футболку и ложится к себе.
Костя думает, что совсем не знает его. И ещё, что никогда теперь не сможет уснуть.
*
Спит шестнадцать часов.
И он бы обязательно впал в кому, если бы Лера его не разбудил.
Он сидит на кровати. Так же, как ночью. Бледный, как смерть. Одет в рубашку и свитер. Теребит Костю за плечо, пока тот не открывает глаза. Спрашивает:
– Ты в порядке?
– Ага.
И тут же краснеет. Отводит глаза.
– Ты проспал Рождество.
– Бывает.
– Погуляем?
Конечно. Погуляем. Только сначала водочку закусим соленым огурчиком и картошечкой.
Картошечка… такое дедово слово.
*
– Господи, солнышко… Мы уже испугались. Ты ужасно выглядишь. Тебе нужно больше есть и гулять на воздухе. Ну-ка посмотри на меня. Садись-ка за стол.
Бабуля включает бабулю.
Кормит обоих.
Оба – ковыряются в тарелках.
Потом Лера просит, как в детстве:
– Мы погуляем, ладно?
– Конечно, что ты спрашиваешь? К деду сходите.
– Да, я как раз думал.
*
Костя стоит у могилы, дорожка к которой прочищена чужим человеком. Бабуля кого-то просила. На деда глаза не смотрят. Стыдно.
Его лицо почти скрылось в темноте камня.
От мороза.
От ужаса.
Лера кладет четыре живых гвоздики к памятнику.
Кровавые детские кулачки.
Языки.
Сердца.
*
Они бродят по городку, который вдоль – час, поперек – полчаса. Закутки, закутки. Детские нычки.
Останавливаются у церкви. Задирают головы.
– Зайдем? – просит Лера.
Костя стягивает шапку.
Внутри очень тесно. Такое все маленькое, почти игрушечное. Двойные двери раскрываются, как зубы, зажимают в себе, словно хотят замуровать в переходе. Над ними – роспись, оставленная безыскусной рукой лет сто назад, а может и больше. В углу печка, стеллаж с книгами, батюшка с раскрасневшимся лицом велит оставить деньги и взять свечи, не проверяя. Лера убирает волосы за воротник.
В центре – ёлка, установленная прямо в пол, на ветках – ангелы, сделанные из бумаги и белых тряпочек, протягивают пустые руки к небу.
Лера с Костей расходятся, потом сходятся в уголке. Святые грустно и отстраненно смотрят на них.
Лера вдруг говорит. Тихо, едва слышно:
– Ты считаешь меня отродьем?
Господи, где он взял это слово?
– Нет.
– Ты любишь меня?
Костя смотрит в пол, Лера на икону, Костя кивает, Лера не видит.
– Можешь не отвечать. Я знаю.
Потом молчит. И говорит снова.
– Они не подписывали икон. Церковь не одобряет тщеславия. Такой способ раствориться, еще при жизни. А я не могу. Не могу раствориться… И не могу даже думать о том, что ты женишься, и она заберет тебя. И туда. После. Она заберет тебя, а мне совсем ничего не останется. Кроме звонков раз в месяц. Я не хочу отпускать тебя, а ты не хочешь уходить.
Костя вертит в руках незажженную свечу.
– Люди никогда не обвенчают нас, но и Он не испепелит. Посмотри вокруг, эти своды не падают нам на головы. Иконы не плачут. Свечи не гаснут.
Сомнительное оправдание. Но Костя молчит о том, что эти своды не упадут им на головы даже если они зальют путь к ним кровью. И тогда – иконы не расплачутся, свечи не погаснут.
Костя молчит, потому что ему слишком самому нужна вера.
Слишком хочется жить.
И он молчит, хоть надо что-то сказать, потому что Лера смотрит на него с отчаянием.
– Скажи, что любишь меня и прощаешь.
– Люблю.
– И прощаешь?
– Нечего прощать.
– Правда?
Чистая.
– И мне нечего прощать тебе. Ты слышишь?
– Ага.
– Прости себя. Я заклинаю тебя.
========== НИРВАНА без имени ==========
«я никогда не умру
я буду вечно жить
имя твое назову
и не смогу забыть»
Они едут в машине. Нут – за рулем. Пепси – на пассажирском. Лера – за Нутом. Костя – за Пепси. Между Лерой и Костей – сопка из футляра со скрипкой, рюкзака и пакета со жракой. Плотина.
Лера смотрит в окно, где почти не меняется пейзаж. Серая бахрома леса, как надорванная, торчит из снежных полей.
Пепси:
– Слышь, Костян? Тут мне пишут, что надо ванную сделать. Студия. Новостройка. Дизайнерский проект. Возьмемся?
– Когда?
– Через две недели. Там че-т дом сдать не могут, жопа с городской администрацией.
– Ну давай. Две недели, нормально.
– Ты про дизайнера слышал? Четыре глаза. Вилы же.
– Да ладно, достанем руки из жопы.
Лера поворачивается и странно смотрит на Костю.
– Че? – тушуется тот.
– Вам нужно создать фирму, назвать «Камчатка».
Нут:
– Нам нужно группе название придумать, а то как дятлы ездим, цирк гастролирующих уродцев.
Небрежно бросает он. Лера перестает улыбаться. Пепси бьет Нута по плечу:
– Сам урод.
Нут с ананасовой головой – дреды торчат из макушки, с кольцом в носу, тоннелями и татуировкой на лбу, тянет на акробата-клоуна-эквилибриста-сноубордиста.
Костя:
– Ты это о чем?
Нут смотрит на него в зеркало заднего вида и скалится недавно нарощенными клыками:
– О себе, мать твою!
Единственный среди них нормальный Пепси меняет тему:
– Костян, как твоя симфония?
– В жопе.
– Ты пишешь? – спрашивает Лера с удивлением в голосе.
– Ну типа того.
– Зачем? – вставляет Нут свои пять копеек. – Кто вообще слушает симфонии?
– Может, у него такое огромное чувство, что нужна симфония, – не без иронии добавляет Пепси.
– Какое чувство? Что он сейчас пукнет?
– Пошли на хер оба!
Они все ржут, даже Костя.
– Лучше бы нам песни писал.
– Я почти сделал альбом.
– Что? А какого хуя молчишь?
– Не все готово еще.
– Да похрен! Нет, но какого ты молчишь? Бля, сегодня напьемся. Кто-то, наконец-то, разродился. С меня подгузники.
Дальше Нут добавляет:
– Бля, вы все такие чудилы. Я в школе был самый ебанутый, но по сравнению с вами, я – просто сраный буржуа. Придется бросить терапию, смысл переплачивать?
Пепси:
– Ты ходишь на терапию?
– Ты пизданулся?
– А как называется симфония? – спрашивает вдруг Лера.
– «Зита и Гита» «против диких гитар», – отвечает Костя.
– Что, правда?
Костя кого угодно другого спросил бы, не пизданулся ли он.
Пепси:
– А че, давайте группу так назовем.
Нут:
– Да ни за что! Нужно что-то попроще. Проще надо быть, и жизнь подтянется.
========== здесь ==========
«где-то рядом ты
где-то рядом
но тебя не вижу»
«ne me quitte pas»
Организаторы вписывают их в двушку с хозяйкой – полноватой и очень гостеприимной кровь-с-молоком-Ариной, которая наготовила кучу дико простой и вкусной еды: запеченные свиные ребра с картошкой, пироги с капустой, блины с припеком, водочка.
Нут:
– Арина, я считаю, вы должны проживать у меня в квартире.
Она немного смущается, не по-женски кокетливо, а по-женски искренне.
– Вы беспрецедентны!
– Это вы… – робко добавляет Арина, – беспрецедентны, а я так, немного умею готовить. Рада, что всё нравится. Переживала, что неизысканно.
– Кх, – чуть не давится Нут.
Ребра сжирают сразу, даже Лера берет парочку, Костя смотрит на него:
– Што? – спрашивает он, и губы его блестят.
– Боже, я теперь не смогу шевелиться, – объявляет Нут, разомлевший от водочки и от сытости, – а нам еще концерт играть. Может, не зря говорят, музыкант должен быть голодным.
– Время есть, все утрясется, – улыбается им Арина.
– Спасибо, очень вкусно всё. Правда. И еще носки у вас классные, – говорит Лера, все остальные сразу смотрят на ее носки, Нут заглядывает под стол.
– Фига, отвязные!
Арина краснеет с ног до головы.
– Спасибо.
Нут втягивает её в беседу на тему «С чего это тебе (давай на ты, а то как в гостинице) вообще нравится наша музыка и где это твой счастливый избранник?».
Лера, откинувшись на спинку, спрашивает Костю:
– Почему не сказал, что снова работаешь?
– Да не о чем было говорить.
– Покажи.
– Тебе? Нет.
– Почему?
– Всем – покажу, тебе одному – не могу.
Лера с грустным и разочарованным лицом отворачивается и рассматривает свои руки, лежащие на коленях. Арина вдруг обращается к ним обоим:
– У вас ведь маленькая разница в возрасте?
– Три года.
– Странно, а кажется – больше.
– Пропивается, братан, молодость-то, – Пепси участливо стукает Костю по плечу, тот показывает ему средний палец.
– Ой, извините, я не то имела в виду, вы просто как будто совсем не похожи.
– Нисколько?
– Немного, если знать. Мы с братом тоже не очень похожи. И почти ровесники. Но там, где я предпочитаю Нину Симон, он предпочитает Бритни Спирс.
В разговор вмешивается Лера:
– Знаете, мой брат тоже предпочитает Бритни Спирс. Ему нравится, как она танцует.
Костя крякает.
Нут ржет.
– Это ты не заокеанской ли вёрджен свою симфонию строчишь?
Блядь, стоило обмолвиться.
Раз.
Другу.
– Вы пишете симфонию? – удивляется Арина. С оттенком восхищения. Костя начинает думать, что она всё им простит.
– Не знаю, говорят, симфонии никто не слушает.
– Но вы все равно пишете?
– Пытаюсь.
– Для чего?
– Чтобы была.
– А зачем ей быть?
В корень зрите, Арина.
– Ну я-то есть.
– Я бы послушала, уверена, это прекрасная музыка.
– Я тоже, – говорит Лера и выходит из-за стола.
*
Он стоит у окна перед тяжелой густой тюлью в комнате, отведенной всем четверым под спальню. С тех пор, как они сели в тарантас Нута, он так отдалился, что Костя затосковал. Как вообще можно тосковать о ком-то, находясь в двух шагах от него?
Легко.
Отчаянно.
– Эй, – зовет Костя. Лера поворачивается. Лицо, его задумчивое и усталое, заострилось.
– Привет, – говорит Лера, словно они все это время не виделись.
– Волнуешься? – спрашивает Костя, Лера пожимает плечами и просит:
– Подойди ко мне.
Костя подходит.
Лера целует его очень крепко, очень сильно, очень коротко. Потом отстраняется – ладони все еще на Костином лице. Руки, как удила. Смотрит в глаза. Целует еще. Одним мгновением прижимаясь к губам. И отступает.
Роется в рюкзаке.
Выходит и возвращается с гладильной доской.
Выходит и возвращается с утюгом.
Нут отскребается в душе, Пепси разговаривает с женой по телефону в туалете, Арина моет посуду.
========== яства ==========
«но я не мог бы упустить тебя
как не мог бы не увидеть рассвет»
Бар совсем маленький. Планировка странная. Два этажа (между ними – пролет), сцена на первом, так что наверху можно сидеть и спокойно кушать, капать на скатерти вином и соусом, музыкантов не видеть, что там из ямы доносится? Какие такие дикие вопли? Знай себе пережевывай. Двадцать раз каждый кусочек. Минимум. Польза телу. Одна только польза телу. Покой душе. Вечная жизнь.
Со второго этажа на сцену почти падает гигантская люстра. Как в особняке.
Нут, опасливо поглядывая на потолок:
– Бля, у меня такое чувство, что надо мной невеста повесилась. Забыли убрать. Мороз по коже.
Лера согласен с ним, говорит, что люстра к тому же сжирает остатки звука, и отправляется к парню, который тут всем заправляет. Обменивается с ним короткими репликами, вызывающими у Леры недоумение, а у парня, который тут всем заправляет, чувство превосходства. Когда Лера возвращается, садится перед Костей на корточки за темный монолитный кусок черного «Celviano», точно за гору с углем прячется, обхватывает Костины ладони, сжимает их и резюмирует:
– У них звукач глухой.
И с таким скорбным видом, словно должен семье его сообщить, что сын-брат-племянник никогда больше не услышит их счастливые голоса.
– Не пускает меня за пульт. Такой важный.
Лера смотрит на Костю своим беззащитным растерянным лицом, словно в первый раз столкнулся с человеческой тупостью. Никак не может привыкнуть.
– Да забей, дай человеку поработать. Что-то он понимает.
– Звук будет дерьмовый.
– Об этом никто не узнает.
Лера улыбается.
– Пойду к нему все-таки. Спрошу, как зовут.
– Зачем?
– Думаю, имя у него из трех букв.
Остается.
Костя смотрит и убеждается.
Чаша Грааля.
Сверкающий кубок.
Пленительная мечта.
У которой самая тонкая кожа – на внутренней стороне бедер.
Бледная и прозрачная, с голубым отливом.
Как чахлое ранневесеннее небо.
И всегда краснеет.
Вспыхивает румянцем.
Будто слабый рассвет в конце марта.
Как далеко до весны.
– Иди уже.
– ?
– Не могу на тебя смотреть.
– Почему?
– Тебе лучше не знать.
Принужденно усмехается Костя, Лера меняет на лице слайды – недоумение с пониманием – прикусывает нижнюю губу и мучительно медленно поднимается.
========== послушайте ==========
«у тебя красивый живот
