Текст книги "Страсть гордой княжны"
Автор книги: Шахразада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Торговцы и караванщики молились перед началом опасного пути через пустыню, молились и закончив переход – они благодарили богов, которые провели их через страшные пески и защитили от нападений разбойников, от жажды и холода. Пути караванов всегда опасны, и некому, кроме богов, вручить свою судьбу. Те, кто уверовал в учение о Нирване, сооружали здесь, у оазиса, свои первые святилища и статуи Будды. Более того, они страстно желали защитить от гнева стихий эти статуи и святилища. И потому обратили свой взор на восход от города, ибо здесь множество пещер образовывает целые лабиринты, запутанные куда сильнее, чем некогда был запутан первый Лабиринт – темница чудовища Минотавра.
Неутомимые ослики, усердные и послушные, в этот самый миг вынесли своих седоков из узкого прохладного каньона на площадку перед главным святилищем, залитую в этот утренний час ярким и беспощадным горным солнцем. Две краски царствовали здесь: синее небо и охристо-пепельные горы. И черный цвет… О нет, он не царствовал – он указывал в глубины горы. Туда, куда стремились некогда многотысячные паломники и куда через миг готов был отправиться Масуд. Однако стоило юноше повернуть голову, как мысли о темноте пещер вылетели у него из головы. Ибо в самом центре каменной стены, от ее подножия до вершины, царило чудо – дивное, ни на что не похожее сооружение, от которого невозможно было оторвать глаз.
– О да, юный странник, – со вздохом проговорил Тао. – Это главный храм Дуньхуана. Десять его ярусов есть воистину чудо, сотворенное руками людей. Сей храм неизменно приковывает к себе взгляд каждого, кто поднимает голову от камней тропы. Он выстроен не так давно, краски его ярки, украшения стен крепки, а дух велик. Так было задумано теми, кто соорудил его, ведь главный храм – единственное строение в скальной стене, которое не только вырублено в породе, но и выдается наружу.
Через главный вход, высокий и свободный, Масуд вошел внутрь. Нет, он не стал делать никаких движений, подражая истым приверженцам веры в Просветленного, ибо не был таковым, а паясничать считал недостойным. Да и оскорбить чувства верующих тоже не хотелось. Потому странник просто поклонился статуе.
О, даже поклон был мимолетным, ибо в храме воистину было на что посмотреть. Весь храм, почти до потолка, занимала вырезанная из скалы огромная статуя сидящего Будды.
– О Аллах всесильный! Да в ней, пожалуй, все сто пятьдесят локтей будет… – прошептал потрясенный Масуд.
Тао усмехнулся.
– Почти двести, пытливый странник. Она не самая древняя из статуй нашего прекрасного храма, ей не больше двух столетий. Однако ты прав, мудрый юноша. Это изображение Просветленного – самое большое в Дуньхуане и одно из самых крупных под этим прекрасным небом.
Глаза статуи были полуприкрыты, вокруг царил полумрак. Однако вскоре Масуд уже мог оглядеться без помех. Перед статуей был выставлен ряд низких столиков, на которых курились благовония. Запах их, не то чтобы душный, но отнюдь не освежающий, действительно уводил мысли прочь от повседневных забот. Все стены громадной ниши храма были расписаны фресками – живыми и яркими, повествующими о жизни страны Сер: о монахах и правителях, о детях и канонах – одним словом, обо всем пестром мире. Должно быть, из-за легкого одурманивающего эффекта курящихся смол картинки оживали, превращаясь в окна, через которые можно было наблюдать эту самую неповторимую и разную в своей красоте жизнь людей. По сторонам статуи в многочисленных нишах улыбались очарованному путешественнику и просто скалили зубы божества разрядом пониже.
– Воистину, нет чуда более удивительного, чем умение человеческое…
– О, ты прав, странник из далекой страны. Ибо храм сей, как и его неповторимо-прекрасные росписи, – это подлинная коллекция прекрасных картин.
Масуд не мог не согласиться. И пусть душе любого правоверного противны изображения человека, однако если относиться к этим картинам как к летописи древней страны, то даже истый последователь Аллаха всемилостивого должен, о нет, обязан восхититься необыкновенным умением, с которым создана эта летопись – прекрасная, многословная и неповторимая.
– Должно быть, сотни лет понадобились, дабы украсить стены этого храма, уважаемый?
– Десять долгих веков, пытливый странник. Десять веков…
Масуд шел вдоль стены и рассматривал фрески. Ему показалось, что он странствует не только в пространстве, отмеряя шаги, но и во времени, отмеряя в глубины истории годы и десятилетия.
– Должно быть, о мудрый мой проводник, эти картины были первыми? – Масуд указал на несколько все еще ярких, но определенно древних росписей.
– Увы, неведомо, были ли они первыми. Однако ты определил верно – эти картины самые древние из дошедших до дня сегодняшнего, ибо даже сей заповедный край не миновал общей горькой участи: не раз бывало, что храм подвергался разграблению варваров-завоевателей, уничтожавших все на своем пути, подобно неутомимой прожорливой саранче.
Да, это была чистая правда, оттого не менее горькая. Тем более Масуд удивлялся величию замысла и великолепному вкусу неведомых создателей. Ибо фрески все так же были полны цвета и жизни. Основные цвета – малахитовый, зеленый, голубой, черный и белый – были нанесены красителями, каким дано пережить века столь же легко, как и мгновения. Фон же фресок, чаще темно-красный, заставлял взор раз за разом возвращаться к изображениям. Статуи, вырезанные из скалы, казались большими, однако на деле были весьма невелики. Ибо вокруг каждой, также в скале, вырезано было множество крошечных ниш, каждая размером в одну или две ладони, и в каждой помещалась раскрашенная фигурка. У потолка пещеры изображены были «счастливые души». Они блаженно улыбались, сидя на прозрачных облаках, и их легкие одежды развевались под нежным райским ветерком.
Все дальше в глубину горы уходил Масуд, сопровождаемый говорливым проводником. Чудо оглушало, заставляло в немом восторге задирать голову вверх, дабы не упустить ни единой детали. (К счастью, Масуд мог не беспокоиться о том, запомнит ли он все это, ибо знал, что никогда и ничего не забывает. Можно было беспокоиться лишь о том, чтобы найти слова для достойного описания столь необыкновенного зрелища, ибо слова иногда искажаются от неумелого употребления и становятся куда менее правдивыми, чем этого желал бы рассказчик.)
Одна фреска надолго приковала к себе взор Масуда. То была картина, изображающая битву с разбойниками. Так, во всяком случае, показалось юноше. Тао, с уважением взглянув на него, подтвердил это.
– Смотри, чужеземец. Вот в окружении встревоженных демонов ветра и грома скачут закованные в латы разбойники. Для каждого человека, для каждого коня найден лишь ему присущий лик, столь же современный нам, сколь и принадлежащий далеким временам. Тут же и город, и встревоженные жители, и служанка, поднявшаяся на террасу, чтобы сообщить хозяевам страшную новость, и малочисленные защитники города, старающиеся сдержать нападающих.
Масуд, кивая головой, слушал Тао. Да, лики тех, кого рассматривал юноша, пострадали от жестокого времени. Однако выражение глаз, говорящие жесты, позы людей на фресках мало чем отличались от них, стоящих перед этими изображениями. Быть может, лишь одежда была другой у живых.
– А вот здесь, на боковых стенах, – сцены из жизни Гаутамы-Будды и изображения «Западного рая», обитатели которого блаженствуют у изящных павильонов на берегах прозрачных озер. Должно быть, те, кто писал сии прекрасные картины, не видели самого рая. Однако, определенно, они побывали в дворцовых садах, немногим от рая отличающихся.
– А что это за лики? – Масуд указал на небольшие портреты, щедро украшавшие стены пещерного храма.
– Это дарители, на чьи деньги вырублена и расписана пещера. Им тоже досталось место среди небожителей и святых.
Масуд усмехнулся: дарителям не просто нашлось место – они сами выглядели небожителями.
– Смотри, пытливый юноша, сколь честны и одновременно сказочны картины. Дарители степенно гуляют в окружении своих слуг. Они модно одеты и держатся непринужденно и уверенно. Безвестные мастера росписи хотели польстить дарителям и их семьям, отобразив их и честно, и приукрашенно одновременно. А потому по женским фигурам можно судить о канонах женской красоты прекрасной страны Сер, которые царили здесь десять долгих веков назад. Красивые женщины – тонкие, высокие и стройные. Длинные платья с высокой талией свободно ниспадают до пола, волосы собраны в большой пучок на затылке…
Да, Масуд видел, что девушки и дамы в летах – все выглядели именно так, вне зависимости от того, насколько это соответствовало истине.
– Но не одними фресками или статуями удивителен наш Дуньхуан, путник. Ибо здесь, именно здесь чинийские монахи открыли способ, помогающий и поныне каждому, жаждущему знаний, прикоснуться к истине.
– Они научились читать, уважаемый? – О, Масуду преотлично удалось совместить в одном вопросе и любопытство, и насмешку. Увы, глупая гордость иногда может взбесить любого. Нигде, кроме страны Сер, не слышал Масуд столько раз надменных слов, что «порох, почтенный, изобретен здесь», «бумага, почтенный, придумана здесь», «чернила, уважаемый, впервые сварены здесь», «мудрый способ счета при помощи системы знаков «сифр» изобретен нашими учеными мужами»… Что же тогда остается на долю всего остального мира?..
Тао поджал тонкие губы. О, эти глупые иноземцы… Как дать им понять, что мудрость всего мира дарована этому самому миру лишь потому, что жители страны Сер усердно заботятся об этом денно и нощно? Однако следовало ответить на вопрос, дабы выставить недоумком и полузнайкой этого надменного долговязого юношу.
– О нет, не умение читать изобрели чинийские монахи. Нечто более мудрое пришло в голову мастеру Ван Чи почти шесть сотен лет назад. Этот удивительный человек, мудрец из мудрецов, придумал, как сделать книги подлинным достоянием каждого. Он вырезал на деревянных досках зеркальное изображение иероглифов и, намазав доски краской, накладывал на них листы бумаги. Так он смог создать сто неотличимых друг от друга оттисков великой мудрости.
Масуд закивал, стараясь выглядеть так, будто он изумлен и даже поражен. Однако ему не очень-то верилось, что книгопечатание, чудо, о котором сейчас говорит весь образованный мир, тоже было изобретено в древней стране Сер. Ибо почему же тогда так невежественен и темен народ этой страны?
Свиток четырнадцатый
Так был сделан выбор, который продолжил странствия Масуда. Воистину, чтобы рассказать обо всем, что увидел он за эти годы, не хватит и тысячи свитков, какими бы длинными они ни были.
Лишь воспоминания Масуда обо всем, что видел он на своем пути и что пережил, могли поведать долгую историю его странствий. Быть может, некогда так и будет: мудрый купец, усердный странник и неутомимый наблюдатель поведает о каждом дне своего путешествия.
«Воистину так… Когда-нибудь… Если выберусь из этой ледяной ловушки…»
Масуд сидел на корточках перед костром, вернее, костерком, сил которого хватало лишь на то, чтобы вскипятить воду в котелке да согреть руки. И приют его – пещера, обустроенная не одним поколением пастухов высоко в горах, – был и вовсе невелик. Места едва хватало для вязанки дров, крохотного очага и того несчастного, кого, как сейчас Масуда, загнал сюда беспощадный горный буран.
Чтобы не чувствовать себя таким уж одиноким, Масуд решил беседовать с собой вслух. Пусть звук собственных слов согреет его человеческим теплом. Юный странник усмехнулся и тут же скривился от боли в треснувших губах – увы, жители стран под рукой Аллаха всесильного и всевидящего плохо подготовлены к горной стуже и свирепым ветрам, которые с легкостью могут выдуть из путника даже его бессмертную душу.
– Да пребудет с вами, неведомые хозяева этого приюта, милосердие Аллаха всесильного! – пробормотал Масуд, радуясь, что ему от этих страшных ветров удалось скрыться.
Сюда, в горы, странник Масуд попал, ведомый своим любопытством. Конечно, он помнил повеление отца, и он его выполнил – увидел чудесные храмы и высокие утесы у самого края мира. Там же услышал Масуд и истории о чудесах рукотворных. Тех чудесах, которые не в незапамятные времена, а быть может, сотню лет назад или вчера творят полуденные мастера из металлов, ибо умение человеческое столь же бесконечно, сколь и вдохновение, которое рождается от подлинного понимания свойств материала. Повернув на полудень, Масуд побывал в этих странах, и вновь его память – удивительный дар и, увы, так частенько бывает, наказание – поглощала все виденное и слышанное подобно морской губке.
Теперь же, полный впечатлений, увидевший, казалось, половину обитаемого мира, Масуд решил вернуться домой. У развилки дороги с непременным столбом-указателем нашел он трактир. Ни полутьма, ни чадящий очаг юного купца, о нет, мудрого странника, уже не смущали, ибо за годы странствий видел он немало и очагов, и харчевен, и трактиров. Повстречал он и немало людей. Были среди них и разбойники, и купцы; знал Масуд и лекарей, видел танец дервишей.
Однако сколь бы долгим ни было странствие, оно не притупило любопытства Масуда, не лишило его радости от созерцания бесчисленных граней удивительного мира. Более того, все так же старался прислушиваться странник к случайным словам, которые ему казались указывающими новый путь… Неудивительно поэтому, что, услышав в последнем по счету трактире странные слова «скала, будто сложенная из жидкого металла», Масуд отправился в путь.
Быть может, куда мудрее было бы нанять очередного говорливого проводника, который, бормоча с небывалой скоростью «посмотри, уважаемый, налево», «обрати свой взор, достойный, направо» или «взгляни, о мудрый, вон туда, вверх», провел бы Масуда тропами с трактирами, харчевнями и постоялыми дворами от восходного берега прямиком к родному порогу. Но Масуд подобными проводниками был сыт по горло.
– Вот тогда бы я точно не увидел ничего вокруг, кроме затянутой в полосатый халат спины очередного болтливого господина.
«Аллах великий, ну почему именно полосатый халат? Почему этот говорливый проводник, которого я никогда не видел, мне сейчас представился толстым, одышливым коротышкой, в засаленном полосатом халате и выцветшей чалме?»
«Потому, мой друг, – внезапно послышалось прямо в голове юноши, – что такого господина ты видел у дверей на женскую половину своего дома. То был лекарь, который частенько пользовал матушку твоей матушки. Она и привела его к дочери, твоей неразумной матушке, дабы излечил он ее всегда дурное настроение».
Масуд ахнул: действительно, именно так выглядел толстяк, который, полукланяясь, семенил по дому Масуда и вынюхивал семейные тайны. Однако мысль эта промелькнула и пропала под натиском испуга.
– Кто ты, незримый голос? Почему я слышу твои слова прямо в голове? И почему ты знаешь все обо мне?
«Я знаю о тебе все, ибо, как и ты, могу читать в разуме человеческом».
– Так значит, ты колдун, как и я, прячущийся от урагана?
Голос Масуда предательски дрожал, хотя встретить колдуна, который от чего-нибудь прячется, можно везде, в любом месте нашего огромного, удивительного мира.
Собеседник усмехнулся. Так Масуд назвал про себя то странное ощущение теплой щекотки, которое возникло у него в мыслях. «Должно быть, усмехнулся…»
«Пусть будет так, пытливый юноша! Хотя я не колдун, да и усмехаться не умею, что бы о моих гримасах ни говорили простаки».
– Не колдун? Не умеешь смеяться? Почему? Может быть, ты горный дух, печальный и одинокий? Или оборотень, которого глупая община прогнала из страха?
«Оборотень?»
– Да, оборотень. Но кто бы ты ни был, выйди. Здесь у меня пусть и немного места, но зато тепло. У меня есть теплый чай и вяленое мясо. За дружеской беседой время пролетит быстрее, ураган стихнет, и мы сможем продолжить свой путь.
Теплая волна окатила разум Масуда. Он не находил слов, чтобы описать то, что ощутил: здесь была и снисходительность старика, и нежность старшего к младшему, и любопытство лекаря, и… благодарность.
«Смелый малыш…. Добрый малыш… Умный человечек… Ты пожалел невидимку, понимая, что он несчастен, ибо одинок. Воистину, люди – самые непредсказуемые существа в мире. Они проливают реки крови, дабы завоевать клочок каменистой земли. И жалеют одиноких, предоставляя им еду и кров так, словно сами богаты и сыты».
– Но что же здесь плохого, невидимый мой собеседник? Да, это свойственно природе человека – жалеть слабых, защищать их и помогать.
«Хорошо бы иногда думать, взвешивать, стоит ли его, с виду такого несчастного, пожалеть».
– О чем ты? Разве протянуть руку помощи – поступок дурной? Разве разделить последний кусок хлеба – деяние недостойное?
«Оставь, человечек… Я стар, а все старики ворчливы и говорят загадками. Так ты приглашаешь меня отведать вяленого мяса и погреться у огонька? И не боишься меня, кто бы я ни был?»
Какая-то странная интонация в неслышном голосе собеседника заставила сердце Масуда забиться чаще. Быть может, его слова были ошибочными. Однако они были произнесены и потому нерушимы. Масуд кивнул, скорее себе, чем своему незримому собеседнику, и сказал:
– Нет, я не боюсь. Да, я позвал тебя к огню.
«Ну что ж, смельчак… Тогда жди, я вскоре появлюсь».
– Появишься? Откуда?
На этот вопрос ответа не последовало. Юноша пожал плечами и вновь обратил взор к костерку – воистину, созерцание игры огня не может наскучить никогда и никому. Должно быть, некие колдовские чары живут в каждой из искр, если могут приковывать к себе взгляды всех от мала до велика.
Раздался скрип – так может скрипеть камень по камню. О нет, разумнее будет сказать, огромный камень по каменному полу. Часть скалы сбоку от Масуда, прямо за вязанкой хвороста, отделилась, и в пещерку скользнуло темно-золотое тело гигантской змеи. Это было настоящее чудовище: самое малое три локтя в толщину и много локтей в длину.
Плоская голова на сильной шее поднялась высоко над полом и остановилась на одном уровне с головой Масуда. Холодные глаза с вертикальными зрачками оказались прямо напротив карих глаз юноши.
Еще одна теплая волна окатила душу юноши. «Аллах всесильный и всевидящий, сколь удивительно многолик и прекрасен мир! Сколь много в нем неизведанного! Благодарю тебя, Творец всего сущего, за эту необыкновенную встречу!»
Эта мысль быстрокрылой ласточкой промелькнула у Масуда. Ибо он вовсе не был напуган – его чувства можно было бы назвать чистым восторгом или невероятной, клокочущей радостью: в глазах существа, что всматривалось сейчас в его, Масуда, лицо, было разума куда больше, чем в глазах иных представителей рода человеческого.
– Ты и в самом деле не боишься меня, человечек?
Голос чудовища поразил бы закаленного воина. Это был голос ледяного спокойствия. Холодный, неторопливый и безжалостный, как лавина в горах. Но кроме холода слышалось и еще что-то. «Должно быть, этому необыкновенному существу было одиноко в своем логове. Вот он и согласился поболтать со мной».
Трудно, немыслимо трудно представить хохот гигантской змеи. Однако Наг, а это был именно он, маг и Повелитель колдунов и колдовства, расхохотался, как может смеяться только очень веселый человек.
– Одиноко! Мне было одиноко…
Масуд поклонился, наконец поняв, кто перед ним. (Конечно, когда-то Зухра рассказывала ему о Наге-повелителе, однако Масуд, тогда совсем крошка, думал, что слушает очередную волшебную сказку. Но сейчас, став взрослым и увидев, что сказка иногда бывает более правдивой, чем некоторые записи мудрых ученых, не мог не порадоваться своему необыкновенному дару помнить все и всегда.)
– Да пребудет над тобой, почтеннейший, милость Аллаха всесильного. Приветствую тебя, великий Наг!
– Смелый… Неробкий, мудрый, спокойный…
Наг-повелитель медленно полз вдоль стены – так может в задумчивости ходить человек, вслух размышляя над некой трудной задачей.
Масуд лишь молча поклонился, ибо не знал, что сказать в ответ на это: обидеться или поблагодарить. Не всегда приятно, когда тебя, уверенного в себе человека, рассматривают как чудо.
– Должно быть, я давно уже не спускался к людям… – пробормотал маг. – Этот юноша, совсем ведь мальчик, не боится, приглашает разделить трапезу, беседой разогнать одиночество. Он пожалел затворника… Должно быть, сильно изменился человеческий род. Изменился, а я не заметил.
Масуд вздохнул.
– Увы, уважаемый. Человеческий род изменился более чем слабо, а быть может, и вовсе никак. И если бы я не слышал тебя, если бы вдруг увидел в темноте пещеры… Быть может, тоже начал бы кричать или бросать камни… Или размахивать горящей веткой.
– Но почему же ты этого не делаешь, смелый человечек?
– Я вовсе не смел, к сожалению. Я уже сказал тебе, о величайшее чудо мира, что я тебя слышал, слышал твои мудрые речи – просто тебя, твою душу. И потому не боюсь, ибо мудрость следует уважать, а не бояться.
– Но если я решу, что пора тобой пообедать, глупый малыш?
Быть может, в шутку, но, возможно, и намеренно Наг поднялся на хвосте, возвысившись над Масудом на два, а то и три человеческих роста.
Юноша покачал непокрытой головой – увы, тонкий шелк чалмы не мог согреть в столь лютый холод, и потому непременную чалму давно уже заменил теплый меховой капюшон.
– Отобедав мною, ты лишишься возможности побеседовать. И вновь останешься один. Разве сытое брюхо – достойная плата за одиночество? Тем более то, которым ты награждаешь себя сам.
Наг опустился наземь.
– Воистину ты прав, человечек. Ибо одиночество одинаково страшно для всех – и людей, и магов. Да и к тому же я мальчишек не ем.
– Невкусно? – Масуд настолько осмелел, что смог принять чуть шутливый тон собеседника.
– Костей много… Мяса мало. Суповой набор, а не обед.
– Должно быть, тебе больше по вкусу толстенькие девчонки?
Наг улыбнулся смелости Масуда. Кровь застыла в жилах у юноши, когда он увидел улыбку, что на миг «украсила» лик Нага-повелителя, холодок ужаса побежал по спине… Должно быть, почувствовав это, Наг отвел взор.
– Я вообще не ем людей. Ни мальчишек, ни девчонок. Скажу по чести – человечина более чем скверное мясо. Притом оно так горчит от страха и так, прости меня, юноша, воняет…
«Увы, мудрый маг, – Масуд постарался эти слова проговорить про себя как можно тише, чтобы Наг их не услыхал. – Они и наяву иногда так воняют. А деяния их от страха горчат».
Однако Нагу мысль юноши, конечно же, была преотлично слышна.
– Да, малыш, это так. Горчат слова, горчат деяния. Иногда мне кажется, что род людской становится только хуже. И лишь отрадные встречи в горах со смельчаками вроде тебя позволяют мне усомниться в подобном умозаключении.
Наг умолк. В пещерке царила тишина, нарушаемая лишь треском огня и далеким завыванием свирепого ветра.
– Ветер стихает, малыш. Скоро ты сможешь продолжить свой путь. Я вижу, что сюда тебя привела не суровая природа гор и не свирепый буран – сама судьба столкнула нас с тобой здесь, у самой кромки моих владений.
– И я благодарю ее за это, ибо она подарила мне тайну столь огромную, столь прекрасную…
– Погоди, – перебил Масуда Наг. – Ты еще восхитишься великой гармонией мироздания. Сейчас же ты должен узнать, что твое редкое умение – и унаследованный дар, и разум, ничего не забывающий – воистину спасет тебе жизнь. Более того, оно подарит тебе дом и семью…
– Благодарю тебя за эти слова, – Масуд надеялся на то, что ему удалось учтиво поклониться.
– Ты перебил меня, глупый человечек. Но и в том, что не дослушал ты предсказание, вижу я перст судьбы: значит, она не хочет, чтобы ты успокаивался, узнав, что впереди долгая счастливая жизнь, полная любви и света. Еще одно я могу тебе сказать сейчас: не упускай из виду ни одного знака, ибо каждый из них есть веха на твоем жизненном пути. Надеюсь, что достанет у тебя разума разглядеть их все, прочитать их так, как лоцман читает путь корабля по звездам на небосклоне. Ибо все они есть подсказки, которые могу, но не должен растолковать тебе я.
О да, более чем редко удается услышать предсказание собственной судьбы. Редко для человека, даже встретившего истинного мага, а не балаганного шута. Масуд понимал это хорошо. И потому слов для благодарности у него не нашлось, да и что могут сказать могущественному Нагу какие-то простые, истертые сотнями лет «спасибо» или «благодарю». Юноша промолчал, однако магу и повелителю магов этого было довольно, ибо он читал в сердце юноши столь же легко, как и в его разуме.
– Запомни хорошенько, человечек, ты видел более чем много, ты запомнил почти все, что разглядели твои глаза и услышали твои уши, – и это воистину удивительно для обыкновенного человека. И каждое из твоих воспоминаний станет твоим оружием в борьбе с судьбой, если вообще вам, роду человеческому, дано состязаться с этой непростой красавицей. Теперь же прощай. Пусть я и не разделил с тобой трапезы, однако вместе с тобой насладился пиршеством духа, а это, поверь, иногда важнее, чем чрево, до отказа набитое тощими пугливыми мальчишками.
Наг неспешно заскользил в свои покои – скала, раскрывшись, вот-вот должна была вернуться на место. И тут Масуд вскрикнул:
– Наг, повелитель! Я хочу еще спросить у тебя…
– Говори, глупый малыш… – Голова гигантской змеи вновь показалась в проломе скал.
– Но мы… Нам с тобой… – Увы, как ни хотелось Масуду задать вопрос, у него это не получилось. Должно быть, от удивления и радости.
– Нет, – еще одна улыбка озарила лицо Нага, вновь вызвав у юноши холодный озноб. – Мы с тобой, человечек, более не увидимся. Однако за твою смелость я позволю тебе иногда задавать мне безмолвные вопросы. И обещаю, что буду отвечать на каждый из них, ибо сегодняшний день запомнится мне очень хорошо. Нечасто я остаюсь голодным, но довольным.
Последние слова еще не стихли, но Нага уже не было во вновь ставшей совсем крохотной пещерке. А ветер в горах и впрямь стихал. Открывался путь вниз, на теплую равнину, в княжество Нарандат.
