Текст книги "Нур-ад-Дин и Мариам"

Автор книги: Шахразада

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Макама двенадцатая

О, как расстроилась Амаль, когда пролилось на камни любовное зелье! Нет, ее не тревожило, что теперь отец Мариам не женится на матери Нур-ад-Дина, ее не беспокоило то, что расстроилась ее подружка. Более всего ее печалило то, что вместе с зельем испарилась и ее слава колдуньи. Хотя была ли эта самая слава?

Лепешки и маленькое домашнее волшебство, конечно, чуть примирили ее с реальностью. Она вернулась домой почти спокойная и почти уравновешенная. Но надежды, которые населяли ее комнату и роились вокруг раскрытой колдовской книги, вновь всколыхнули ее душу и вызвали целые потоки слез.

О, как было бы прекрасно, если бы колдовство удалось! Тогда бы Мариам увидела в ней не просто давнюю подругу, человека, которому можно доверить самую страшную тайну. Тогда бы она, Амаль, стала для Мариам наставницей, тогда бы она, именно она, давала девушке мудрые советы! И тут новая мысль пришла Амаль в голову.

– Какая же я дура! Ведь если бы почтенный Нур-ад-Дин женился на уважаемой Мариам, то их дети стали бы назваными братом и сестрой! И тогда бы не могло быть и речи ни о какой свадьбе! О я несчастнейшая! Как можно было своими руками расстроить, отогнать счастье, которое само решило опуститься в мои руки!

Потоки слез стали еще обильнее. И мысль о том, что она вот-вот могла бы уже назвать не Мариам, а себя невестой прекрасного Нур-ад-Дина, словно огонь жгла ее душу.

Как он был прекрасен тогда, когда они увиделись в доме у этой дурочки! Как учтив! Как благовоспитан! Как всего нескольким словами показал, сколь интересна она, Амаль, ему, сколь большие надежды связывает он с этим знакомством!

И вновь мысленно погружаясь в тот вечер, Амаль перебирала слова Нур-ад-Дина и свои ответы, как красавица перебирает разноцветные украшения, любуясь игрой камней и благородным отблеском золота.

«Я спросила, был ли хорош его день. Так велит обычай… О, но я мечтала услышать и его голос. Ибо у такого прекрасного юноши и голос должен быть столь же прекрасен.

«О Амаль, – ответил он, умнейший из мужчин мира. – День мой был неплох. Торговля идет неторопливо. А большего требовать не следует. Хорош ли был твойдень, красавица?»

Да, он назвал меня красавицей! Ибо его тонкая душа сразу разглядела мою, сразу потянулась к ней, сразу ответила на неслышном языке нарождающейся любви…

Я же, скромно опустив глаза, ответила: «Благодарю тебя, уважаемый. Я сегодня успела лишь помочь матушке, и истолочь зерно, и убраться в доме, и… и, конечно, поболтать с Мариам».

О, с каким бы удовольствием, с какой бы радостью я начала свой рассказ с того, что описала бы свои мечты о нем, желанном! Но и тут обычай сдержал мое признание, уже почти готовое прорваться наружу. Однако его ответный взгляд был столь пронизывающим, столь всевидящим! Он сразу понял, чего же я не сказала ему! Черные глаза осветили мой разум, согрели мою душу первыми лучами надежды…

Да, и над ним, готовым ответить на мой безмолвный призыв, тоже довлели традиции. Ибо он спросил лишь: «О чем же ты, уважаемая, болтала с моей невестой?»

Да, этим вопросом он пытался усмирить свои желания – не зря же вспомнил об этой дурочке Мариам. Но пытаться усмирить желания столь же глупо, как пытаться окриком остановить мчащегося коня, и потому я поняла все, что он хотел мне сказать. Поняла и взглядом же ответила, что пылаю к нему прекрасными чувствами и согласна на все. Но вслух пришлось ответить совсем другое… И лишь для того, чтобы простушка Мариам не поняла, что наши души уже обо всем договорились.

«Как всегда, о женихах… Вернее, о ее женихе! О тебе, прекрасный как сон Нур-ад-Дин!»

Он сразу понял, что я просто поддразниваю его, что давно уже готова отдать ему и свою душу, и свое тело. Нур-ад-Дин прекрасно меня понял, но, чтобы эта легковерная девчонка ничего не заподозрила, деланно удивился: «Обо мне?»

Я улыбнулась и ответила так, как должно было бы ответить малознакомому юноше. Но не так, как желала бы ответить тому, кто влюблен в меня и в кого безумно влюблена я. А потому сказала: «Ну конечно, о тебе! Ведь у меня же жениха нет… Вот я и укоряла Мариам, что она до сих пор скрывала от меня такого умного, достойного и уважаемого человека как ты, Нур-ад-Дин!»

Наш разговор представлялся совершенно разным для того, кто слушал, и кто смотрел. Ибо тому, кто внимал нам, было ясно, что мы всего мгновение назад познакомились. Тому же, кто зрел наши взгляды, кто понимал наши улыбки, было ясно, что мы беседуем лишь для того, чтобы Мариам ничего не заподозрила.

Думаю, он, умнейший, понимал меня так же легко, как я понимала его. Ибо простая благовоспитанная улыбка говорила куда яснее всяких слов. А для глупых ушек Мариам предназначались только глупые же слова: «Не печалься, прекраснейшая! И у тебя появится жених, поверь мне. Он будет видеть лишь тебя, любоваться твоими глазами, наслаждаться твоим голосом, твоей грацией!»

О, как я его понимала! Как легко расслышала восхищение мною, моим голосом, моей грацией, моим телом! Как понимала его сдерживаемое желание! О, если бы можно было, я бы насладилась его долгожданными объятиями немедленно! Но приличия – о, страшна их сила! – требовали скромного и осторожного поведения, и потому мне пришлось ответить лишь то, что они, эти страшные тиски для душ, допускали: «Надеюсь, что я смогу побаловать своего жениха не только голосом или походкой, уважаемый… Ведь я еще и стряпаю недурно… И шью!»

О, я увидела, что он понял меня прекрасно. Ибо глаза Нур-ад-Дина радостно блеснули. Теперь он знал, что я смогу быть не только прекрасной возлюбленной, сильной и пылкой, но и заботливой женой, умелой и аккуратной. И потому мой любимый радостно произнес:

– О, твои многочисленные таланты сделают любого юношу воистину счастливейшим из смертных!

Да, нам не нужны были иные слова. Те слова, которыми всегда обмениваются влюбленные. Ибо он понял меня даже без них. Как я поняла его, лишь единожды взглянув в это прекрасное лицо, погрузившись в радостные бездны черных глаз, коснувшись своей, жаждущей любви душой его души…»

Шум прервал мечтания Амаль. Она с трудом вынырнула из омута сладких воспоминаний и попыталась сосредоточиться на раскрытой странице. Но, увы, понятные слова складывались в непонятные фразы, смысл ускользал, как может ускользнуть от руки маленькая рыбка в быстром горном ручейке. А вместе с попытками понять, что же написано в волшебном учебнике, пришли и горькие воспоминания о неудаче сегодняшнего колдовства. Так могло бы продолжаться до бесконечности, но громкие голоса родителей внизу заставили Амаль встряхнуться и выглянуть из своего убежища.

– Отец, матушка, ну что опять у нас случилось? Почему вы столь сильно шумите?

– Разве мы шумели, доченька? – удивленно спросил Дахнаш. – Разве мы шумели, прекраснейшая из женщин мира? – Эти слова он адресовал уже Маймуне.

Та в ответ лишь пожала плечами.

– Думаю, дорогая моя доченька, что мы с отцом просто громко разговаривали. Ты же знаешь, что наш уважаемый батюшка – лучший из мастеров по металлу, что его слушаются даже самые упрямые сплавы…

«Еще бы, – с гордостью подумал Дахнаш. – Ведь некогда именно мы, дети огня, ифриты, были единственными в мире, кто вообще мог совладать с железом и медью, свинцом и золотом…»

– …что ему может покориться любой узор!

– Да, матушка, слава моего уважаемого батюшки гремит от одного конца нашего города до другого.

– А сегодня, о великая честь для моего Дахнаша, да и для всей нашей семьи, ему поручили создать целый серебряный сервиз для того, чтобы преподнести его дочери великого халифа ко дню ее свадьбы…

Услышав последнее слово, Амаль вздрогнула. Маймуна же услышала ее мысли столь ясно, будто они были произнесены вслух: «Как бы хотела, чтобы мне преподнесли серебряное блюдо и дюжину серебряных чаш в тот день, когда я буду выходить за тебя, о мой прекрасный Нур-ад-Дин!»

Джинния не выдала своего знания и лишь продолжала рассказывать дочери об этом замечательном и таком почетном заказе. Но очень хорошо запомнила эти слова дочери и глубокой ночью, когда Дахнаш, все еще в облике почтенного кади, вернулся домой, рассказала ему о них.

Ну что мог ответить на это ифрит? Он лишь тяжело вздохнул, ибо был не меньше Маймуны озабочен этой влюбленностью малышки Амаль. Но джинния не могла удовлетвориться таким ответом.

– А что расскажешь мне ты, Дахнаш? Что ответил почтенному кади не менее уважаемый Нур-ад-Дин?

Против воли лицо Дахнаша расплылось в улыбке.

– Знаешь, жена, думаю, что я могу быть кади куда лучшим, чем сам кади. Ибо я посочувствовал старику в его горе, разделил с ним его боль и узнал о его надеждах…

Маймуна фыркнула:

– Старику! Да по сравнению с тобой он просто мальчишка, младенец… Напомни мне, сколько столетий ты странствовал по миру, невидимый и неосязаемый, до того дня, когда мы с тобой встретились…

– Ты права, любимая. Как всегда, права. И Нур-ад-Дин вовсе не стар. Да и разве его сорок лет – столь уж почтенный возраст даже по человеческим меркам? Он силен, уверен в себе. И…

В глазах Маймуны горел нешуточный азарт. Она почти угадала следующие слова мужа.

– …и он влюблен в Мариам, да?

– Он, скорее, мечтает о ней. Но сам навязываться не будет, ибо знает, сколь глубоко ее горе, и боится словами о своей любви оскорбить почтенную вдову.

Маймуна вздохнула. Удивительно, почему эти двое, столь долго страдавшие от одиночества и столь… столь уважительно друг к другу относящиеся, до сих пор не поняли, в ком же их судьба.

Теперь пришел черед Маймуны тяжело вздыхать.

– Я словно слышу слова Мариам… Она тоже полна прекрасных чувств к Нур-ад-Дину и тоже не решается первой преступить черту.

– Но что же нам делать теперь?

Джинния задумалась. О, она сейчас вновь пыталась вмешаться в судьбы детей рода человеческого. Дахнаш уже предупреждал ее об этом. Той ночью она так и не решила, продолжать ей или остановиться, пока не поздно. Но воспоминания о сладких грезах дочери и уверенность в том, что эта влюбленность не принесет девочке ничего хорошего, сделали свое дело.

Маймуна решительно произнесла:

– Ну, если они не решаются, мы их… немного подтолкнем.

– Как тогда тех двоих, которых мы уложили на одно ложе?

– О нет, мы сделаем все куда проще. Пойми, Нур-ад-Дин и Мариам и так все время думают друг о друге. Надо лишь сделать так, чтобы они друг о друге беспокоились. И тогда природа человеческая сделает за нас всю работу.

– Я не понимаю тебя, о моя звезда.

– Ты лишь доверься мне и чуточку помоги… Если в этом возникнет необходимость. А сейчас давай немного отдохнем – завтрашний день будет тяжким для нас обоих. И не только в человеческом обличье.

Луна, устав слушать этот странный разговор, покинула небосклон. Спал город, отдыхая от дневного жара и дневных трудов. Скоро в свои права должно было вступить солнце. Но сейчас, в эти минуты безвластия и безвременья, мир замер в ожидании удивительных событий, о каких не могли и помыслить дети колдовского народа.

Макама тринадцатая (Да вовеки торжествуют светлые силы над черными!)

О, никакая хозяйка ни в тихом городке под рукой повелителя правоверных, ни в любом другом городе, сколь бы мал он ни был, не отказалась бы от колдовской помощи! Ибо и ореховая метла могла бы сама, без вмешательства хозяйки, мести вечно пыльные камни двора, и казан мог бы сам варить плов или мамалыгу. А о лепешках, которые просто обязаны были бы замешиваться и сами печься, даже не стоит вспоминать.

Аллах великий, не отказалась бы от такой помощи и Мариам! Да что значит «не отказалась»? Она о ней даже мечтала. Ибо бывают такие дни, когда все валится из рук, ломается в тот миг, когда в этом «чем-то» возникает насущнейшая потребность.

Именно в такое утро и месила Мариам тесто для лепешек. Сначала мера с мукой едва не опрокинулась со стола, потом тесто упрямо прилипало к рукам, не желая превращаться в податливый комок. Потом, когда его наконец удалось усмирить, печь, всегда такая надежная, вдруг начала дымить и гаснуть, будто ее пыталась разжечь девчонка, а не умелая хозяйка. Наконец, вымотав Мариам донельзя и выпив из хозяйки все соки, утварь утихомирилась.

Вспомнив, скольких сил стоило замесить обычное тесто, Мариам мудро решила не брать в руки метлу. Ибо еще одного сражения с собственным домом она боялась не выдержать.

– Аллах великий, – проговорила почтенная женщина, – ну что будет, если двор сегодня останется неметеным? Небеса упадут на землю? Горы вознесутся в небо? Реки потекут вспять?

И, приняв столь разумное решение, хозяйка присела у печи, чтобы закончить, наконец, плести кушак сыну. Она много дней назад начала готовить этот подарок. О нет, не по случаю какого-то праздника, а чтобы порадовать мальчика, который так много и так тяжко работает для того, чтобы она, Мариам, не чувствовала, что семья осталась без кормильца.

Ловкие пальцы сплетали тоненькие кожаные ремешки, а Мариам мысленно унеслась в те дни, когда она о сыне еще и не думала, ибо была юна и только неделю назад вышла замуж за лучшего из мужчин, умного и заботливого Абусамада.

Точно так же, как сейчас, она сидела у печи и, ожидая, когда поспеют лепешки, плела кушак. О, тогда ее пояса и кушаки были столь же веселыми и яркими, сколь была веселой и жизнерадостной и сама Мариам.

Так же мелькали под проворными пальцами тонкие полоски кожи, когда муж осторожно забрал работу из ее рук.

– Прекраснейшая, как мне описать те чувства, что вызывает это замечательное зрелище – лучшая из женщин мира сидит у огня в моем доме и улыбается мне лучезарнейшей из улыбок?

Тогда Мариам призывно взглянула на мужа, словно говоря, что он может не произносить ни слова. Что его любовь куда яснее повествует о том, сколь отрадно для него это зрелище. О, взгляд мужа были столь красноречив, что юная Мариам легко смогла посмотреть на мир его глазами.

«Как она прекрасна! Ее кожа! О Аллах великий, она безупречна, совершенна! Более прекрасной кожи нет ни у кого под этой луной!»

Абусамад нерешительно протянул руку и коснулся ее. Осмелев, он позволил себе провести пальцами по ее лицу, шее и плечу. Он благоговейно ласкал ее округлое плечо, восхищаясь его дивной пропорциональностью. Казалось, его рука двигалась сама собой. Она скользнула вниз, миновала вырез фиолетовой шелковой рубахи Мариам и охватила ее теплую полную грудь.

Абусамад чуть было не вскрикнул во весь голос от той приятной муки, которую испытал при этом, и отдернул руку прочь, словно наткнулся на раскаленные угли. Он взглянул на свою ладонь с внезапным отвращением. Неужели его любовь к ней лишила его разума? О, она уже его жена, но так робка и так нерешительна… что он самому себе кажется насильником. Он закрыл лицо руками и застонал от стыда. Потом до его ушей донесся ее голос:

– Абусамад, что с тобой? Почему ты остановился?

Он медленно поднял голову, и тут его серые глаза встретились с ее глазами – светло-карими с золотистыми крапинками.

Долго-долго они пристально смотрели друг на друга, пронзая взглядом. Потом он наклонил голову, и его губы встретились с ее губами в глубоком и жгучем поцелуе, в поцелуе, которого он так давно ждал. «О, наконец он решился», – мысленно улыбнулась Мариам. И когда его жадный рот приник к ее нежному рту, а ее губы ответили на его поцелуи столь же пламенно, ей с поразительной ясностью открылось, что именно этого мужчину она ждала всю свою жизнь.

«Как же это могло случиться, – думала она с удивлением. – Как? Почему я поняла это только сейчас? Почему не видела раньше?»

Вопрос быстро промелькнул у нее в голове, и она отдалась чуду его объятий. Его поцелуи становились все более пламенными, и она почувствовала, как он дрожит от подавляемой страсти. Она подняла руки и крепче прижала его к себе.

Ее грациозные, сильные руки ласкали его шею, пальцы перебирали его густые каштановые волосы. Она скользила пальцами сквозь их мягкий шелк, ощущала на своих губах его язык. Он нежно побуждал ее позволить ему это первое, самое интимное объятие, и без всяких колебаний она покорно согласилась. Бархатный огонь наполнил ее рот. Он исследовал, изучал и ласкал его с бесконечной нежностью. Первая волна тепла разлилась по ее телу, и она задрожала от восторга.

С трудом остановившись, Абусамад поцеловал уголки ее рта. Потом его губы двинулись к нежному местечку у нее под ухом и дальше, вниз по ее тонкой шее к ямочке на границе между шеей и плечом. Там Абусамад на мгновение спрятал лицо, вдыхая прекрасный запах ее тела, смешивавшийся с гиацинтовым ароматом благовоний.

Наконец он вздохнул, поднял голову и заглянул ей в глаза глубоко проникающим взглядом.

– Я хочу большего! – просто сказал он, оставляя решение за ней.

Мариам не сказала ни слова и поднялась. Ее глаза ни на минуту не отрывались от его лица, пока она избавлялась от одеяний. Кафтан соскользнул на прохладный каменный пол. За ним последовала и длинная шелковая рубаха, позволяя наконец рассмотреть те прелести, что скрывались под ней. Она подняла руки и вытащила из своих черных как полночь волос украшенные самоцветами шпильки. Волосы свободно рассыпались. Ее взгляд говорил яснее всяких слов.

Он встал и быстро разделся. Все это время его серые, о Аллах, какие прекрасные, глаза не отрывались от Мариам. «Если бы само воплощение любви сошло на землю, в мир простых смертных, – подумал он, – то оно, должно быть, было бы похоже на Мариам». Ее тело очаровало его. Это было самое прекрасное тело, какое ему когда-либо приходилось видеть. Ее не портило ничего. И даже пальцы, исколотые сотнями булавок, заставляли его сердце биться столь быстро, что невозможно было вздохнуть.

Теперь, уже обнаженный, он протянул руку и обнял ее за тонкую талию. Мариам была на полголовы ниже его. Он привлек ее к себе и почувствовал небольшую округлость ее живота, прижавшегося к нему. Она протянула руку и погладила его по щеке. Они не испытывали ни стыда, ни застенчивости.

Он приподнял ее лицо, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Я люблю тебя, – тихо сказал он. – Я всегда любил тебя. Я любил тебя в незапамятные времена и буду любить тебя еще долго после того, как всякие воспоминания о нас сотрутся с лица земли.

Он поднял ее на руки и положил на ложе, а потом сам лег рядом с ней.

Несколько минут они лежали рядом, взявшись за руки. Потом она произнесла голосом, тихим от смущения:

– О мой муж, мой прекрасный, мой Абусамад, я желаю тебя. Я хочу, чтобы ты любил меня. Хочу этого с каждым днем все больше. Почему?

– Потому что нет для меня на свете женщины лучше, прекрасней, сильнее и слабее, чем ты. И что бы ни случилось в мире вокруг нас, для меня ты навсегда останешься единственной.

– О счастье!

При этих словах он снова обхватил ее сильными руками и поцеловал с такой страстью, что она не смогла удержаться и ответила ему. Она возвращала ему поцелуй за поцелуем, словно пробуя его на вкус. Она опаляла его своим огнем, пока внутри него не начало взметаться пламя, пламя, рожденное от вечно теплящегося огня его любви к ней. Оно горело и плясало, и его желание обладать ею становилось все горячее и горячее.

Он развел ее ноги в стороны, сел на корточки, протянул руки и коснулся ее грудей. Он смотрел и восхищался ими. Ее глаза были закрыты, и, пристально глядя сверху вниз на ее веки, покрытые пурпурными тенями, он задавал себе вопрос, осознает ли она вообще его присутствие.

– Мариам! – произнес он.

Ее глаза открылись, и она улыбнулась ему.

– Я здесь! – Она легко коснулась губами его губ. Они снова стали целоваться, и их страсть разгоралась все сильнее. Теперь он дал своим рукам ту свободу, которой они так жаждали – свободу ласкать любимую. Он гладил ее спину, доходя до изумительных выпуклостей. Потом перевернул ее лицом вниз и начал восторженное поклонение ее телу. Он медленно и жадно целовал ее, двигаясь по той же самой дорожке, по которой до этого скользила его рука. Однако он не остановился на ягодицах, а продолжал свое движение дальше, по ее ногам и узким ступням.

Мариам с наслаждением вздохнула. Абусамад – нежный любовник, внимательный и страстный. О, как же ей повезло, что ее мужем стал именно он, а не какой-то другой мужчина! Он осторожно подготавливал ее. Она никак не могла понять, почему не чувствует себя виноватой. Возможно, потому, что она не искала этого чуда, этого восторга, и найти его столь легко было великим даром Аллаха всесильного. Большего она и не могла бы просить.

Он снова повернул ее на спину и, прикасаясь к ней легкими поцелуями, двинулся по ее ногам вверх, дошел до бедер, но остановился. Это – особое удовольствие, и он решил приберечь его до следующего раза. Он стал раздражать языком ее пупок, и она вся извивалась от удовольствия, когда он снова добрался до ее грудей. В этот раз он сосал ее соски цвета меда до тех пор, пока от полноты ощущений они не встали упругими ядрышками.

Своим большим телом он накрыл ее. Их губы снова слились, и она почувствовала, как он тяжел. Со вздохом она раздвинула ноги, давая ему дорогу, и прошептала:

– О да, мой прекрасный, желанный, да!

Нежно, с бесконечной осторожностью, он проник в ее тело. Мариам сразу же ощутила его желанный, прекрасный жезл и слегка вздрогнула. Он остановился, чтобы дать ей время привыкнуть к себе. Потом начал глубже проникать в нее, и, к своему изумлению, она ощутила волшебное начало.

«Слишком быстро!» – подумала она, почти негодуя на себя, но была не в силах помешать этому.

Задыхаясь, она вскрикнула, открыла глаза и увидела, что его пылающий взор устремлен на нее.

Он видел, как медовая глубина ее глаз покрылась поволокой в то мгновение, когда ее омыла первая волна наслаждения.

– Нет! – всхлипнула она. – Это слишком быстро!

Но он стал успокаивать ее:

– Это только начало, любимая! Я дам тебе море наслаждения!

И он сдержал слово. Он доводил ее до вершин блаженства несколько раз и лишь потом позволил себе излиться в нее.

Они заснули, держа друг друга в объятиях. Их прекрасные сильные тела переплелись.

Сейчас же, вернувшись из тех далеких дней, Мариам улыбалась чуть печально. Это воспоминание словно пролило целительный бальзам на измученную тоской душу. Словно из-за порога ее муж простился с ней, забрав боль и дав долгожданный покой. Пальцы плели кожу, душа отдыхала.

И в этот миг на нее обрушился водопад! Мариам вскочила, пытаясь понять, откуда взялись эти потоки … И увидела почтенного Нур-ад-Дина, который все еще сжимал в руках теперь уже пустое ведро.

– Аллах всесильный, Нур-ад-Дин! Что ты делаешь, безумец?!

– Я спасаю тебя из пожара, глупая женщина!