Текст книги "Любовь Хасана из Басры"

Автор книги: Шахразада

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Кто будет рассказывать, любимая? – мягко спросил он.

В ответ она вытащила костяные шпильки, которые удерживали ее чудесные волосы у затылка. В этот миг Хасан с ужасом заметил, как похожа сейчас его любимая на каменную девушку из далекой страны. Но, выпущенные на свободу, волосы хлынули вниз колдовским водопадом, и наваждение развеялось.

У него перехватило дыхание, когда он увидел ее такой, какой дано видеть возлюбленному свою прекрасную любимую. Протянув к ней руки, он медленно привлек ее к себе и заключил в объятия. Он стоял, прижимая ее к себе, чувствуя тепло ее тела, просто наслаждаясь ощущением ее близости. Она не двигалась в кольце его объятий. Он нежно гладил волосы, восхищаясь этой шелковистой волной и купаясь в прекрасном аромате, и от волшебной тяжести его руки по ее телу пробегала восхитительная мелкая дрожь.

Наринэ сделала движение, чтобы освободить руки, и они медленно заскользили вверх. Ее ладони остановились, и она стала гладить мягкие волоски, которые покрывали его грудь. Он терпеливо переносил это восхитительное раздражающее движение, пока игра наконец не утомила ее. Ее руки скользнули вверх и обвили его шею.

Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Они слились воедино. Неистовая страсть вспыхнула между ними. С тихим возгласом он наклонил голову и завладел ее ртом. С нежным вздохом она покорилась ему, ее губы смягчились под его губами.

Вместе они упали на колени, все еще держа друг друга в объятиях. Они целовались и целовались, пока она наконец не отняла губы и не рассмеялась, задыхаясь.

Он признался:

– Я не могу насытиться тобой, любимая!

Она тихо ответила:

– О, мой прекрасный! И я не могу насытиться тобой. Мне все время кажется, что ты лишь телесно здесь, со мной. Что душа твоя столь далеко отсюда, И я боюсь, что вскоре у меня не достанет сил, чтобы удержать здесь, подле себя, твое тело.

Хасан покачал головой.

– О нет, прекраснейшая! Твои объятия для меня слаще целого мира. И только здесь, рядом с тобой, я могу быть настоящим, живым человеком. Только подле твоих ног я забываю и о деспотичном отце, и о слабости своего умения. Здесь я живу. А там… – Его лицо омрачилось. – Там я пытаюсь кому-то что-то доказать, чего-то несбыточного добиться. Там – мое поле боя, а тут… о, тут моя тихая пристань.

Легкая тень беспокойства легла и на ее прекрасное лицо, и он почти застонал:

– Наринэ, неужели так будет всегда? Неужели лишь в тиши твоих объятий смогу я оставаться самим собой?

Она обвила его руками и прижала к себе.

– О нет, мой любимый! Ты сможешь, я верю, найти в себе силы, чтобы избавиться от гнета требований отца, от отвратительного ощущения бессилия – ибо ты прекрасный художник, чистый сердцем человек.

– О, большего я и не хочу… Но… – Тут его глаза блеснули, и Наринэ с удивлением увидела, что страдающий мечтатель исчез, а рядом с ней появился удивительно сильный и удивительно пылкий любовник. О, это было воистину колдовское превращение, достойное и этих каменных стен, и обещанной волшебной сказки. – Но как же быть с твоим обещанием?

– О-о-о… Теперь замолчи, Хасан! – приказала она и, притянув к себе его голову, нашла устами его уста в долгом и нежном поцелуе.

Его сильная рука ласкала ее груди, и Наринэ с наслаждением погрузилась в его объятия. Каждая их встреча была словно первая. Она удивлялась этому своему ощущению, но отделаться от него не могла. Он наклонил темноволосую голову и прильнул к ее груди. Она прижала его к себе так крепко, как только могла.

– Ох, Хасан, – прошептала она, – ты сочтешь меня слишком нетерпеливой, но меня так переполняет желание насладиться тобой. Это словно первое прикосновение – оно жжет и распаляет! Не играй со мной долго, умоляю тебя!

Он оторвал голову от ее упругих грудей и, чуть-чуть изменив положение, мягко вошел в ее тело. Она вздохнула и отдалась ритмичным движениям любви.

– Ах, моя маленькая дикая кошка, – прошептал он, – я люблю тебя!

– Я люблю тебя! – прошептала она в ответ.

И Наринэ закружила буря страсти, которая начала бушевать в ней. Она стонала и металась, когда ее желание снова и снова достигало пика. Но он все еще не давал ей удовлетворения, и когда она, не выдерживая более этой сладостной пытки, взмолилась, он засмеялся во весь голос, но не стал торопиться, пока не понял по ее стонам, что она уже не может более этого выносить. Только тогда он бросился вместе с ней в темную пропасть страсти, испытывая неодолимое желание обладать ею всегда.

Светильник на выступе слабо мерцал, дрожь охватила обнаженные тела любовников в маленькой влажной пещере.

Макама тринадцатая (И вновь да убережет нас Аллах всесильный от взгляда Иблиса Проклятого!)

Так, в праздности долгих прогулок, прошла целая неделя. Лето все еще царило в горах, но листва уже начала желтеть, предсказывая осень. Хасан не мог насмотреться на эту вечную карусель и потому лишь поздно вечером появлялся в своей комнате. Чаще всего его спутниками были Мехмет или Наринэ, но иногда юноша отправлялся в горы один.

В тот вечер Хасан осмелился наконец показать свои работы учителю. О, конечно, Георгий издали все время следил за своим учеником, но решил положиться на целительную силу природы. Сейчас же, рассматривая многочисленные рисунки, он не мог сдержать восторга.

– Мальчик мой, я горжусь тем, что был твоим учителем… Эти работы сильны, они прекрасны. Они лучше всяких слов говорят о том, сколь замечательный художник вырос в стенах моей школы.

– Увы, учитель, боюсь, что как бы ни были хороши мои рисунки, художник я все же плохой, посредственный. Ибо я в силах нарисовать лишь то, что вижу. Придумать же, как выглядит нечто, о чем я слышал или прочел, я не могу. Ибо девушка для меня всегда лишь моя Наринэ, дуб – всегда лишь столетний дуб у твоего, учитель, дома, веселый трактирщик – всегда Арутюн-толстяк…

– Но что же плохого в этом, юноша? Ты освоил изображение того, что видишь. И значит, тебе осталось лишь увидеть как можно больше, чтобы мир твоих рисунков в один прекрасный день обогатился и плодами твоего собственного воображения.

– Быть может, учитель, это так. Но я же читал, как мучили великих рисовальщиков прошлого непонятные им самим картины, как они просыпались среди ночи потому, что эти картины жгли их разум, что, лишь излив их на полотно, могли они начинать новый день…

– Мой юный Хасан, в этом мире столь много людей. И среди них столь же много художников… Каждый обладает своим даром, своей душой, своим воображением. Не пытайся походить на других. Быть может, твой удел – удел того, кто накапливает впечатления, дабы потом изобразить увиденное…

Хасан кивал, но Георгий видел, что мысли его витают где-то очень и очень далеко. «Увы, – пронеслось в голове учителя, – рана в душе юноши много глубже, чем мне казалось ранее. Он столь придирчив к себе, что это может быть лишь взращено извне. Должно быть, недоверие, презрение, нелюбовь отца запомнились Хасану много крепче, чем это обычно бывает…»

Георгий колебался. Он понимал, что единственный путь исцеления – изучение мира и усердное чтение, но мысль о том, что Хасан должен вновь войти в библиотеку, страшила мудреца. Он вновь и вновь вспоминал лицо Хасана в тот миг, когда юноша наслаждался объятиями каменной статуи. О, то было лицо безумца! Притом еще и наслаждающегося своим безумием.

Учитель понимал, что говорит банальные слова, произносит то, что уже повторял добрую сотню раз. Но, увы, выхода не видел. Запретить юноше рисовать, как того хотел отец? Запретить учиться? Или заставить рисовать все время дня и ночи, чтобы и сам процесс уже стал Хасану отвратителен?

И в этот миг появилась спасительная, как тогда показалось Георгию, мысль.

– Знай же, усердный мой ученик, что вскоре найдется ответ на твои вопросы. Я получил письмо от прекрасного художника, достойного и уважаемого человека. Он известен в подлунном мире уже не один десяток лет. И известен именно тем, что воплощает в картинах и фресках то, чего не видел никто и никогда, приводит в наш мир из небытия образы столь же удивительные и необыкновенные, сколь это только может представить себе человеческий разум…

Лицо Хасана чуть прояснилось.

– Художник, учитель?

– Да, мальчик, прекрасный, необыкновенный художник Ерун Ван Ахен. Он просит у меня разрешения поработать в библиотеке… О, не вздрагивай, мальчик. Он знает, что в моей библиотеке хранятся трактаты не только по мастерству рисования. Ему интересны ученые записи мудрецов тех стран, куда первым приходит солнце. Должно быть, его необыкновенное воображение готово явить миру новые, небывалые образы, и ему интересны описания чудес… Увы, этого я не знаю. Знаю лишь, что этот уважаемый человек отправился в путь вместе с письмом и, значит, вскоре появится и сам.

– Но будет ли разумно мешать ему? Ведь я простой мальчишка-рисовальщик. Уместно ли мне будет спрашивать у него совета?

– Юный мой Хасан, знай же: совета спрашивать уместно всегда. И конечно, мудро спрашивать совета у большого мастера. Ведь ты же хочешь научиться многому, а не только какой-то крошечной детали…

Хасан кивал. В его душе затеплилась надежда. Теперь, он это чувствовал, его будущее зависит от появления этого, еще неведомого ему мастера. И быть может, ему предстоит все же стать не советником при дворе царя и не визирем, а человеком, мастером, о котором с необыкновенным уважением будут говорить такие воистину великие люди, как учитель Георгий.

Окрыленный этим известием, Хасан решил пересмотреть вечером свои рисунки, чтобы понять, можно ли что-то показать большому мастеру, или все его усилия пока достойны лишь мусорной корзины.

– Аллах милосердный! – едва ли не со слезами в голосе произнес юноша, закрывая объемистую папку. – Но разве я, ничтожный червь, могу сказать, что это работы художника? Разве можно эту путаницу линий и штрихов представить на суд мастера? Да он просто засмеет меня так, как всегда высмеивал отец. И будет прав, сто тысяч раз прав. Ибо я не заслуживаю не то что имени рисовальщика, но даже и клички маляра!

Жаль, что этих слов не слышал Георгий. Ибо это дало бы ему ключ к пониманию недуга, который терзал мятущуюся душу Хасана. И тогда, быть может, все в судьбе юноши сложилось бы совсем по-другому. Но, увы, учитель не слышал этих слов ученика.

Утро застало Хасана у площадки для тренировок. Но сегодня ни выпады, ни удары, ни даже падения, казалось, не задевали разума юноши. Он столь сосредоточенно о чем-то думал, что пропустил и миг, когда тренировка окончилась, и слова, с которыми к нему обратился приятель.

– Хасан! Да Хасан же! – Мехмету пришлось тряхнуть юношу за плечо, и лишь тогда Хасан обратил внимание на своего друга. – Очнись! Тренировка окончена. Учитель уже покинул площадку… О чем ты все время столь усердно думаешь, дружище?

– Знаешь, Мехмет, – проговорил Хасан. – Должно быть, я нарушу запрет учителя. Вскоре здесь окажется великий художник. Я надеюсь, что он позволит мне задать ему несколько вопросов. А быть может, о великое счастье, согласится посмотреть мои работы… Ведь учиться-то надо у великих, верно?

– Аллах всесильный, Хасан! Да ты же рисуешь всегда… И твои работы чудо как хороши… Какой же запрет ты собираешь нарушить?

– Мне надо – о нет, мне необходимо попасть в библиотеку. Я должен… должен найти…

– О нет, Хасан, в библиотеку ты не пойдешь. Учитель запретил тебе. А выше запрета учителя нет ничего!

– Выше запрета… Глупец, но я же не могу показать ему эту мазню… Она навеки покроет позором мое имя…

– Ну, значит, ты не покажешь этому заезжему мастеру ничего… Но в библиотеку я тебя не пущу!

– Не пустишь? Что же ты сделаешь? Забьешь ее двери досками? Или привяжешь меня к постели?

– Да, безмозглый червяк! Я забью досками двери, я привяжу тебя к стулу в трактире у весельчака Арутюна! Я сожгу книги…

Хасан содрогнулся как от удара, но Мехмет этого не заметил.

– Пусть я и безмозглый червяк, Хасан, но я лучше убью тебя, чем пущу туда, где над твоим разумом опять возьмет верх это каменное чудовище!

– Глупец, – прошипел Хасан. – Послушный глупец! Пойми, мне надо, мне необходимо немедленно начать заниматься! Там разложены руководства и наставления… Там я видел высокие образцы… Там… Только там я смогу нарисовать что-то, что достойно будет лишь одного взгляда великого мастера!

– Быть может, я и глупец, Хасан, – устало проговорил Мехмет, – но ты – упрямый безумец. И я запру тебя в твоей комнате, а сам лягу на пороге. И быть может, так уберегу тебя от тех глупостей, которые ты уже готов сотворить.

– Ты? Запрешь меня? Неумный хвастун! – Хасан рассмеялся. Но то был смех безумца, а не веселого юноши. – Никто и ничто не удержит меня сейчас!

– Даже учитель?

– Даже учитель! Ибо сам учитель и рассказал мне о скором появлении великого мастера. Должно быть, не для того чтобы усмирить мой разум и утешить меня, будто щенка! Думаю, он сделал это намеренно – дабы я достойно подготовился к беседе с этим уважаемым человеком. Наверное, учитель хочет, чтобы с художником беседовал художник, а не мальчик, которому можно поручить лишь отмывать кисти!

И Хасан поспешил к библиотеке. Мехмет же, поняв, что остановить его столь же невозможно, как остановить дождь или гром, вернулся к себе, решив все же при случае рассказать обо всем Георгию.

Макама четырнадцатая

И вновь вокруг Хасана были толстые каменные стены, вновь его друзьями, собеседниками и наставниками стали книги. Словно сам Иблис Проклятый вселился в юношу – он лихорадочно перелистывал страницы, пытаясь найти что-то, когда-то уже виденное. Или, быть может, пытаясь за считанные мгновения впитать те знания, какие не дались ему за весь предыдущий год. Калам легко скользил по бумаге, но даже многократно переписанные слова не могли превратить его в мастера-рисовальщика. Так, во всяком случае, думал сам Хасан.

Наконец он в изнеможении откинулся на спинку деревянного кресла, которое ему отдал сам библиотекарь, видя, сколько времени проводит Хасан в каменных стенах приюта знаний и как сильно он горбится, стараясь поуютнее утроиться на деревянной лавке.

– О Аллах всесильный! Но как мне понять, поднялся ли я хоть до одного образца? Могу ли назвать свои рисунки достойными хотя бы звания ученика?.. Кто подскажет мне верный путь занятий?

«Тот, кого ты спросишь об этом, малыш», – казалось бы, со всех сторон сразу зазвучали эти слова. И голос… О, он сразу узнал этот голос – холодноватый, спокойный, нежный голос мудрой женщины, любующейся своим нерадивым, но старательным учеником.

– Кто ты?

«Ты не узнал меня, глупенький Хасан? Ведь это же я – Айна».

– Айна? – голос Хасана задрожал. – Я не знаю никакой Айны…

«Мальчик, но ты же сам назвал меня так… Ты ласкал меня, мечтал о том миге, когда сможешь оживить меня… Насладиться мной».

– Это ты? – Юноша встал и пристально взглянул в глаза статуе. Ему показалось, что она ответила теплым долгим взглядом.

«Да, это я, малыш».

– Но тебя же нет. Ты – лишь наваждение… Бред моего уставшего воображения.

«Быть может и так… Но может быть и иначе. И я – плененная камнем девушка, сотни лет ждавшая того мига, когда пылкое сердце разглядит мою живую душу за серой холодностью камня. Или я – девушка, которая смирилась со своей участью, но готова всю свою нерастраченную любовь отдать тому, кто сможет принять ее?»

– Или ты – ловец душ, зачарованный самим Иблисом Проклятым для того, чтобы изловить мою душу…

«Быть может все так. Но разве открылся бы тебе ловец твоей души? Или возвращалось бы к тебе наваждение вновь и вновь лишь для того, чтобы возродить твою веру в себя и свое умение?»

Увы, Хасан был бессилен понять, чудится ему все это или происходит на самом деле. Каменные уста не шевелились, но слова лились как мед, обволакивая разум, услаждая самые тонкие струны души, убаюкивая.

– Мою веру? Во что? В то, что я, глупый и никчемный мазилка, не в силах провести ни одной верной линии?! Веру в то, что изображения, сотворенные мной, столь же похожи на живых людей, как и глупые огуречики трехлетнего малыша?

«Нет, мой прекрасный Хасан. Веру в то, что твоя душа сильна и артистична. Что ей под силу увидеть прекрасное даже в камне, разглядеть жизнь там, где, быть может, уже многие тысячи лет живет лишь неподвижность…»

– Но достаточно ли этого для того, чтобы стать творцом? Скажи мне, прекраснейшая из женщин мира! Достаточно ли, чтобы набраться смелости и показать свои наброски мастеру мастеров, о котором мой уважаемый наставник отзывается с такой теплотой?

«Быть может, твое перо еще неуверенно, а твои линии – еще линии ученика. Но разве это должно остановить тебя, удержать от беседы с великим? Быть может, его слова раскроют тебе тайну, которую ты жаждешь… быть может, они подарят новый, огромный мир. Мир, который ты пока не можешь творить или на который просто опасаешься взглянуть?»

– Быть может, так оно и есть…

«Но разве эта мысль не заставляет тебя немедленно взяться за штудии? Разве не должен ты сразу же начать упражняться? Ведь вокруг столько необыкновенных видов, столько статуй, такая бездна прекрасного! Отрази все это на бумаге… Не бойся задержаться здесь после заката – все твои усилия будут оценены и вознаграждены сторицей!»

– О, если так говоришь ты, волшебница, то мне и в самом деле стоит сейчас же приступить к занятиям. Да и времени, быть может, осталось совсем немного… Ты права, я должен начать без промедления!

«Мудро, мальчик мой…» Эти простые слова, которые еще успел услышать Хасан, были последними перед тем, как он вновь погрузился в наставление об изучении и изображении живого существа, которое создал великий мастер живописи, живший в блистательной стране Аль-Андалус долгих пять сотен лет назад.

Хасан словно одержимый вновь перечитывал строки, которые, казалось, выучил уже наизусть. Но теперь для него каждое слово звучало иначе, по-новому. Он то и дело прекращал выписывать нечто важное, чтобы провести линию так, как это рекомендовал древний живописец. Вскоре все его записи были густо изрисованы, а руки юноши дрожали так, будто он долгий день таскал тяжелые камни и теперь вдруг присел отдохнуть.

– Аллах великий, сколь удивительно это мастерство, сколь оно прекрасно! Но почему же мне все время кажется, что наставление это не проясняет мой разум… Словно у птицы спросили, как она летает. И вот теперь птица высоким штилем пытается это объяснить. Но не упадет ли она вместо того, чтобы взлететь высоко в небеса?

«На твой вопрос нет ответа, юный Хасан, – вновь послышался голос Айны. – Есть художники и художники… Они столь различны, сколь непохожи друг на друга земля и небо».

– О чем ты, мудрейшая и желаннейшая?

«Я говорю тебе, мальчик, о том, что есть художники, создающие свои творения по науке. Они рассчитывают каждую линию, каждый мазок кисти, каждое движение пера. Их творения превосходны, как превосходны творения зодчих, где без точного расчета места каждого камня не обойтись. Но есть и другие художники. Их ведет воображение, порой не просто пылкое, а воистину необузданное. Оно не оставляет времени для расчета каждой точки на холсте или деревянной доске, оно рисует картины столь яркие, сколь только способна выдержать душа. И творения этих мастеров иногда не просто прекрасны, они оглушительно хороши, они волшебны – ибо раскрывают дорогу в иные миры, дарят возможность общения с существами, в реальность которых никто не верит».

– Я понимаю значение каждого из твоих слов, но смысл сказанного ускользает от меня, прекрасная греза…

Тяжелый вздох сотряс все вокруг.

«Юный Хасан, я пытаюсь тебе сказать, что ты принадлежишь к этим вторым. Твоя чуткая душа разглядела меня в толще камня. Твое воображение не сковывают цепи и вериги. А ты уроками и зубрежкой, наставлениями и поучениями пытаешься загнать себя в рамки ремесленника».

– Но ведь, добрая Айна, мастера для того и написали свои книги, чтобы мы, ученики, не делали глупых лишних ошибок. Чтобы мы учились на ошибках чужих!

«Твоя наивность поистине великолепна! Никто и никогда, запомни это, человечек, не учится на чужих ошибках. Все учатся лишь на своих. Избегать чужих ловушек и ставить свои люди учатся только сами. А тот, кто этой науки не постиг на собственной шкуре, в конце концов попадает в такие сети, из которых уже не выбраться до самой смерти. А иногда и после нее».

– В такую ловушку попала и ты, желанная? Тебя заковали в камень потому, что ты была молода и наивна? И долгие сотни лет никто не замечал, что ты жива? Никто не пытался тебя вызволить?

Хасану показалось, что каменные уста дрогнули в улыбке.

«Вот видишь, Хасан, ты и научился делать выводы. Время тебе подскажет, истинными они были или ложными…»

Юноша не смог ничего сказать в ответ. Да и нужно ли это было? Ведь сейчас ему казалось, что девушка, его Айна, его истинная любовь, рядом с ним, что она улыбается ему. Что смеются в полутьме ее глаза, что волосы пахнут теплом весенней степи. О, каменное изваяние перестало быть каменным. Живая, желанная, любимая девушка стояла почти у стола Хасана. И пусть она была неподвижна, но она была куда более живой, чем все остальные девушки мира. И – о счастье! – она была куда мудрее, чем все они.

– Айна, я хочу задать тебе еще один вопрос. Ты позволишь?

Прекрасные плечи статуи чуть дрогнули. Или то была лишь игра света и тени?

– Скажи мне, а тот мастер, которого ждет учитель, тот великий художник? Он какой? Он высчитывает место для каждого мазка краски? Или его ведет за собой пылкое и необузданное воображение?

«Это тебе придется узнать самому. Ибо в те мгновения, когда он не пишет, он самый обычный горожанин и заботливый муж. Когда он принимает заказ на новую картину, он ничем не лучше рачительного торговца, который должен привести в равновесие все цифры. Но когда он с кистями и красками подходит к полотну… О, он необыкновенно преображается, становясь совсем иным человеком. Впрочем, я повторю, что это тебе предстоит узнать самому. Как предстоит узнать, во что он ставит тебя».

– Должно быть, ставит невысоко… Не более чем муравья у ног слона.

– Быть может и так. Сколько бы ты ни пытался сейчас штудировать мудрость великих, ответ тебе предстоит держать самому.

Хасан понял, что более не следует спрашивать мудрую Айну о том, что столь сильно беспокоило его. Но можно наконец увидеть в ней прекрасную как сон девушку.

– Желанная, ты разрешишь мне обнять тебя?

«Но разве я могу запретить тебе это?»

– Но ведь мое прикосновение может оскорбить тебя… Может унизить твою неземную красоту!

«Глупый, глупый Хасан! – Юноше показалось, что в глазах Айны появились слезы. – Разве ты спрашивал о таком у остальных девушек, которых любил, которых вожделел?»

– Но ты же единственная! Другой такой нет во всей вселенной…

С шипением погас в стене факел. Статуя молчала. Хасан попытался задать ей еще какой-то вопрос, но понял, что не может произнести ни звука – не может двинуть ни одним мускулом на лице, не может разлепить губ. Даже промычать что-то неразборчиво ему не удалось – голос тоже отказался повиноваться.

Юноша спал. Спал сидя. Он обнимал огромную инкунабулу и шептал: «Но почему же ты молчишь, моя греза?»

Каменная красавица молчала. И неизвестно даже, произнесла ли она хоть слово. А если то был лишь сон?..