355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Шахразада » Любовь Хасана из Басры » Текст книги (страница 1)
Любовь Хасана из Басры
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 03:50

Текст книги "Любовь Хасана из Басры"


Автор книги: Шахразада



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Шахразада
Любовь Хасана из Басры

© Подольская Е., 2009

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2009, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2009

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

* * *

– И нет на всем свете лучше мужчины, чем он!

– Девочка моя, но разве не слышала ты, как твой брат, достойный Рашид-эфенди, рассказывал, что твой избранник нечист на руку? Что он азартен и может проиграть все, даже собственные шаровары?

– Это все слова завистников, матушка! Он просто очень везучий, и мне повезет, если я буду рядом с ним!

– Малышка, до меня доходили слухи, что он сватался к молодой вдове ювелира, Джамиле-ханым. Говорили, что она приняла его предложение, что готовилась свадьба, что ханым пустила его жить в свой дом…. Но всего за два дня до торжества недостойный, о котором ты сейчас так хлопочешь, сбежал от ханым, обобрав ее до нитки! И котел с горячим пловом из печи прихватил, шакал!

– Не смей так говорить о моем любимом, мама! Он самый лучший! Да, я знаю, что он убежал от старухи Джамили! Почувствовал, что она собирается его отравить. А денег он вовсе не брал, ни одного золотого, – все деньги глупая вдова пустила в дело и даже пожалела сотню дирхемов на парадное платье моему красавчику!

Мать не верила собственным глазам, не верила своим ушам. Никогда еще ее дочь – почтительная и разумная Хусни – так горячо не спорила с ней, никогда еще не пыталась отстоять многочисленные, как ей казалось, достоинства своего любимого. Увы, мать знала цену этому негодяю. И слухов о нем ходило предостаточно, да и собственные глаза почтенной ханым еще не подводили ее – она отлично видела, как скользит по коврам и полкам с посудой жадный взгляд избранника ее дочери. Видела, как юноша с интересом оглядывает сундуки, не решаясь пока притронуться к ним. Видела, как пожирает глазами этот презренный камни и золотые накладки на оружии. Видела, увы, что без всякой любви и радости взирает он на свою невесту. Матери даже иногда казалось, что она слышит, как этот шакал подсчитывает выгоды от женитьбы на дочери уважаемого кади.


– Ох, доченька! Твой избранник, конечно, красив… Но не о нем я сейчас хотела говорить. Меня пугаешь ты, пугает твоя слепая вера в него, пугает твоя любовь. Увы, это больше похоже не на чувство, которое сделало бы честь любому человеку, а на любовь Хасана Басрийского…

Дочь с удивлением посмотрела на озабоченное лицо матери.

– Любовь Хасана Басрийского? А чем она так страшна?

– О, малышка. Она страшна тем, что отбирает у человека разум и ведет его к самому краю пропасти…

– Расскажи об этом, мама!

– Ну что ж, – проговорила почтенная ханым, – слушай. Было это в те давние уже времена, когда далекой и спокойной страной Ал-Лат правил Темир Благородный…

Макама первая

Было это в те давние времена, когда далекой и спокойной страной Ал-Лат правил Темир Благородный. Цвела под рукой мудрого царя страна Ал-Лат, радовался и гордился своей новой родиной и Рашид, визирь. И было у Рашида два сына. Старший, Бедр-ад-Дин, стал правой рукой наместника в далекой Александрии – городе, что гордо идет сквозь века и царства [1]1
  О приключениях и судьбе Бедр-ад-Дина рассказывает книга «Красавец горбун».


[Закрыть]
. Младший же, Хасан, в эти дни встретил свою семнадцатую весну.

Увы, не радовался успехам своего младшего сына Рашид-визирь. Ибо почтенный царедворец, как положено любому отцу, хотел вырастить из Хасана продолжателя своего дела, политика и царедворца. Хасан же родился с душой, открытой прекрасному. И его куда сильнее привлекали музыка и рисование, чем история и бесконечные свитки сводов законов.

Вот и сейчас он, вместо того чтобы слушать своего наставника, монотонно сравнивающего древние кодексы Хаммурапи и изобильные до одури законы сопредельных стран, увлеченно рисовал крошечных пичуг, что резвились в листве тополя прямо за окном. Наставник же, увлекшись правовой коллизией, насчитывающей уже не одно тысячелетие, не обращал никакого внимания на учеников.

И в этот миг распахнулись двери и вошел визирь Рашид. Ему хватило одного лишь взгляда, чтобы понять, что происходит. Вернее, чтобы понять, что ничего не происходит. Что сын рисует, а не внимает почтенному учителю. Что учитель заслушался собственной песней, как соловей, и перестал обращать всякое внимание на происходящее в классной комнате. Он не заметил даже прихода сурового визиря.

Еще несколько минут в комнате слышались непонятные непосвященному слова об уложениях, праве властителя и свободных гражданах. Лишь подняв глаза от свитка, учитель заметил, что его слушают не только Хасан и его друг Мехмет, но и сам Рашид. Причем лицо визиря холодно и сурово, а глаза мечут молнии.

– Да пребудет с тобой, о великий визирь, милость Аллаха всесильного во всякий день твоей жизни! – наконец поклонился учитель.

– Здравствуй и ты, мудрейший! – проговорил визирь, понимая, что сердиться надо не на наставника, а на нерадивых учеников. Вернее, на нерадивого ученика. Ведь друг и однолетка Хасана Мехмет, сын начальника дворцовой стражи, старательно записывал каждое слово почтенного учителя.

– Дети мои, – дрожащим голосом вновь заговорил учитель, – думаю, что теперь, после моих пояснений, вы поняли, в чем же суть установления справедливого закона и какими соображениями должен руководствоваться мудрый повелитель, если считает, что подданные его страны забыли долг перед ней…

– Да, учитель, – покорно склонив голову, проговорил Мехмет.

– Доволен ли почтеннейший учитель успехами своих учеников? – не без яда в голосе осведомился визирь.

– О да, достойный Рашид! Я более чем доволен успехами своих учеников. Ибо никогда еще мои слова не понимались столь полно и не иллюстрировались столь наглядно, как сейчас! Никогда еще мои ученики не подходили к каждому моему слову столь критично, как сейчас, когда я преподаю закон и великое искусство политики сыновьям царедворцев, Хасану и Мехмету! Ибо разум юношей свободен от посторонних мыслей, а души открыты справедливости так, как это может быть лишь в юности, когда соображения выгоды еще не затмевают более высокие государственные интересы…

Учитель готов был продолжить, но визирь понял, что сейчас может прозвучать нечто, не столь лестное уже для него, уважаемого Рашида, и потому перебил наставника:

– Ну что ж, уважаемый, твои слова отрадны для меня. Тогда я прерву на сегодня твой урок, ибо мне необходимо незамедлительно побеседовать с сыном…

– Слушаю и повинуюсь! – поклонился учитель. – А вас, дети, я прошу к завтрашнему уроку еще раз прочесть те отрывки из кодекса Юстиниана, о которых я говорил сегодня.

Ученики, встав, поклонились. Причем Мехмет понял намек своего учителя более чем хорошо. Ибо о кодексе Юстиниана было сказано всего несколько слов и в самом начале урока. А значит, запомнить это мог лишь тот, кто и в самом деле этот урок слушал.

Прижав свитки к груди, учитель поспешил покинуть комнату. Он почувствовал, что вот-вот разразится гроза, и очень не хотел присутствовать при этом.

– Мехмет, покинь нас, – приказал визирь.

– Слушаю и повинуюсь, – поклонился юноша.


О, как ему хотелось остаться и защитить друга! Ибо он, как и учитель, отлично понимал, что сейчас произойдет, но, увы, не мог спорить с визирем, чтобы доказать, что Хасану не нужны ни политика, ни своды законов. Что душа Хасана – это душа художника, чуждая интриг и хитрости, что она отзывается на все грани красоты мира… Увы, Мехмету оставалось лишь удалиться. Впрочем, он решил, что непременно спрячется за дверью и постарается сделать так, чтобы Хасан увидел его. Чтобы почувствовал, что его поддерживают хотя бы мысленно.

Не дожидаясь, пока Мехмет покинет комнату для занятий, Рашид наклонился над столом и начал рассматривать пергамент, где рядом со словами учителя резвились птицы, а каждый листик дерева был изображен куда более ясно, чем записаны великие законы.

– Сын мой! – Визирь старался сдерживаться. – Я вижу, что ты все так же поглощен занятиями, недостойными сына царедворца, как и ранее. Я вижу, что презренное ремесло маляра для тебя куда интереснее великих знаний, которыми должен обладать тот, кто хочет посвятить себя служению народу.

– Отец! – А вот Хасан даже не пытался сдержаться. Ибо разговор этот был, увы, не первым и даже не сотым. – Я не тот, кто решил посвятить себя служению народу! Ваша политика мне скучна, слова законов звучат для меня не понятнее длинных и древних заклинаний… В каждом цветке я вижу куда больше жизни и прекрасного, чем во всех знаниях царедворцев, вместе взятых. Никогда, слышишь, отец, никогда я не хотел быть тем, кто управляет судьбами людей. Никогда не хотел быть советником властителя, пусть даже такого уважаемого, как Темир Благородный, да пошлет ему Аллах долгие годы мудрости и спокойствия!

– Это хотел и хочу я, сын! И я не прошу тебя чего-то захотеть и чем-то начать интересоваться. Я приказываю тебе это! Ты должен стать царедворцем, чтобы со временем возвыситься до советника или визиря. Бери пример со своего старшего брата, Бедр-ад-Дина, который стал преемником вашего дяди, когда тот удалился от дел.

– Но я же не Бедр-ад-Дин!

– И это печалит меня, сын. Ибо тот, на кого я никогда не возлагал никаких надежд, стал достойным моего уважения, стал истинным политиком и мудрецом. А тот, в кого я вложил всю свою душу, оказался презренным маляром…

– Но, быть может, – это и есть моя судьба?

– Судьба сына визиря?! Судьба наследника великого рода?!

Голос визиря сорвался на крик. Хасан был единственным, кто мог в одно мгновение вывести из себя спокойного и уравновешенного Рашида. Никогда и ни на кого не кричал Рашид. Вернее, ни на кого, кроме младшего сына. И лишь собственный крик остановил его. Сделав над собой невероятное усилие, визирь вновь заговорил спокойно.

– Запомни, Хасан! Ты станешь моим советником в тот день, когда придет твоя девятнадцатая весна! И горе тебе, если ты дашь мне хоть один неверный совет. А до тех пор ты обязан впитать все знания, какими должен обладать хранитель мудрости! А о цветочках и птичках приказываю забыть! Равно как и о том, что значит даже само слово «рисование»!..

Как ни мудр был визирь Рашид, но его разума не хватало, чтобы понять собственного сына. Увы, так бывает куда как часто. И многие сыновья вынуждены подчиняться суровой воле старших, калеча при этом собственную душу в угоду родителям. Далеко не у каждого хватает душевной силы, дабы оставаться самим собой. Хотя, быть может, правильнее было бы говорить не о душевной силе, а о разуме, мудрости… Ибо куда проще изучать и уложения, и хитрости политики, и движения души человеческой, и законы, по которым создано все живое в этом мире… Но, увы, для этого надо быть более мудрым, чем был семнадцатилетний Хасан…

Приговором стали для Хасана слова отца. Уже давно ушел визирь из комнаты для занятий. Уже высохли слезы на глазах его сына. Но слова «забыть о том, что значит даже само слово “рисование”» еще звенели в воздухе.

И в этот миг не видел Хасан для себя никакого выхода. Ибо подчиниться отцу он должен был, но не мог…

Макама вторая

С ужасом слушал слова визиря и Мехмет. Ему даже не надо было подслушивать – ибо Рашид говорил столь громко, что это куда правильнее бы назвать криком. А представить кричащим визиря Рашида Мехмет не мог – на это недостало бы воображения у любого.

Не мог представить Мехмет и Хасана усердным учеником… О нет, усердия Хасану было не занимать! Но представить Хасана не рисующим Мехмет был не в силах. Ибо младший сын визиря рисовал всегда – он даже рисовать научился куда раньше, чем писать…

– Да пощадит Аллах всесильный душу моего друга! – пробормотал Мехмет.

– О чем ты, мальчик? Что случилось? – раздался за спиной юного Мехмета голос Валида, мудреца и младшего брата царя Темира [2]2
  О царе Темире и его братьях рассказывает повесть «Грехи царя Омара».


[Закрыть]
.

Мехмет замялся. Он колебался, стоит ли рассказывать о том, что его друг не может найти общий язык со своим отцом. Но, с другой стороны, может быть, мудрый Валид – а он действительно был необыкновенно мудр – сможет вразумить визиря. К тому же уважаемый мудрец был также и дедом Хасана, хотя поверить в это, увидев их вместе, было весьма непросто. Рассказывали, что некогда Валид, тогда еще мальчишка, учился вместе с царем Темиром у какого-то удивительного учителя. И одним из прощальных даров этого наставника стала вечная молодость.

Чуть запинаясь, в попытках подобрать самое точное слово, Мехмет рассказал Валиду все.

– А сейчас, о уважаемый, он приказал забыть даже само слово «рисование». И кому? Человеку, который только этим и живет!.. Он бы еще приказал ему руки отрезать!

– Ну, не стоит так сгущать краски, юный Мехмет. Надеюсь, что у визиря Рашида хватит разума отменить свой суровый приказ… Быть может, я потолкую с ним… Не волнуйся за своего друга, мальчик. Занимайтесь усердно. Думаю, тогда сердце сурового визиря смягчится.

И Валид удалился. Мехмету показалось, что он бормочет себе под нос что-то о вечной борьбе отцов и детей. Но даже простых слов «я потолкую» хватило, чтобы вселить надежду в душу юноши.

– Хасан! Хасан! – закричал юноша, вбегая в комнату для занятий.

Тот поднял голову и печально посмотрел на друга.

– Ты слышал, Мехмет?! Он запретил мне рисовать!

– Я слышал, друг. Но, думаю, что скоро все-все поменяется! Я, прости меня, болтуна, рассказал об этом мудрецу Валиду! Он обещал потолковать с твоим отцом!

О, и Хасан и Мехмет прекрасно знали, что Валид никогда слов на ветер не бросает. Значит, и в самом деле мудрец как-нибудь улучит минуту для того, чтобы воззвать к разуму визиря.

Поэтому слова друга вселили в душу Хасана пусть слабую, но все же надежду.

– Но Валид сказал еще, что мы должны усердно заниматься… Когда-то отец говорил мне, что на языке лазутчиков это означает «усыпить бдительность». Давай попробуем поступить так, как посоветовал Валид. И прячь, ради Аллаха, свои рисунки получше! Быть может, твоя матушка поможет тебе в этом.

Лицо Хасан осветила улыбка.

– Матушка поможет. Если бы не она, мы бы с отцом, думаю, не разговаривали бы уже никогда…

Мехмет приободрился. Плечи Хасана распрямились, в глазах засветилась радость. Собрав книги, каламы и пергаменты, юноши поспешили вон из душной классной комнаты, вполголоса переговариваясь. Следующим уроком было фехтование на мечах – урок, который любили они оба.

О, как легко поверить в чудо, когда ты молод!

Дни складывались в недели, недели – в месяцы. Наставники не уставали радоваться успехам Хасана, как и не уставали хвалить его перед визирем. Рашид, похоже, успокоился. Или, быть может, всесильный Валид все же нашел минутку, чтобы поболтать с ним. Во всяком случае, теперь визирь уже не устраивал набегов на комнаты для занятий, и даже, о чудо из чудес, несколько раз похвалил сына.

Но для Хасана все равно самыми сладкими были те минуты, когда он приходил в покои матери. Они беседовали о пустяках, и все это время юноша, не уставая, рисовал. Рисовал все то, что видел за день, рисовал то, что чувствовал. И даже – о, как хорошо, что наставники этого не видели! – рисовал все, что попадалось ему на глаза. Мать с улыбкой следила за тем, как появляются на пергаменте уверенные линии, легко узнавала птиц и растения из дворцового сада. И каждый вечер с удовольствием прятала рисунки сына в сундук.

Так бы все и продолжалось еще долгое время, если бы не появление посольства из далекой Александрии. И главой посольства был, конечно, Бедр-ад-Дин, старший сын визиря и сам уже второй год как визирь при наместнике.

Кто знает, что двигало Бедр-ад-Дином – государственные ли дела или просто желание повидаться с родителями, но в тот день, когда посольство ступило на порог дворца, изменилась вся жизнь Хасана, младшего сына визиря Рашида.

После долгого разговора с царем Темиром, после обязательных, не менее долгих бесед в диване Бедр-ад-Дин наконец ступил на порог родного дома и обнял родителей. Трапеза в тот вечер затянулась далеко за полночь, и звезды стали свидетелями сетований Рашида.

– Увы, Бедр-ад-Дин, твой брат вырос не таким, каким я хотел бы воспитать своего преемника. Он своенравен, резок… Он распыляет свои силы, учится слишком многому, и боюсь, что толком не учится ничему… И как бы в последние месяцы ни хвалили его наставники, я не верю, что он смог измениться и стать усердным учеником.

– Но, отец, я тоже не был образцовым сыном, я тоже рос шалопаем и ничего не хотел знать… И часы, которые я проводил в душных комнатах для занятий, казались мне специально для меня изобретенной изощренной пыткой.

Бедр-ад-Дин усмехнулся, вероятно, вспомнив себя семнадцатилетнего.

– Быть может и так, сын. Но я наделся, что у тебя хватит разума, чтобы понять, сколь необходимо все то, чему тебя учили в эти долгие часы. А брат твой, пусть и смирился внешне, но остался тем же бунтарем. Да, он перестал со мной спорить, да, я не вижу больше его рисунков. Но думаю, что все равно он в тайне от меня и наставников продолжает малевать. Ведь его только одно это интересует в мире.

– Но, отец, что же плохого в том, что душа брата открыта прекрасному? Что плохого в том, что он рисует?

– Плохо, сын, то, что он толькорисует. И только одно это интересует его во всем великом мире. Я же мечтал, что сын мой пойдет по моим стопам, станет царедворцем, быть может, дипломатом, быть может, даже будет правой рукой визиря…

Бедр-ад-Дин кивнул. Он уже давно понял, в чем так и не смог отец сойтись с Хасаном. И теперь раздумывал, как заставить Рашида чуть иначе взглянуть на мир. Раздумывал, тем не мене понимая, что сдвинуть отца в его убеждениях или, быть может, заблуждениях будет не проще, чем сдвинуть скалу с ее основания.

Увы, отец был упрям, и Хасан унаследовал это упрямство, умножив его стократно.

«Как было бы замечательно, – подумал Бедр-ад-Дин, – если бы Хасан тоже отправился в какое-нибудь странствие, как отправился некогда я. О, не для того, чтобы избежать преследования заговорщиков, да пребудут в стране Ал-Лат вовеки мир и спокойствие! Просто отец сможет иначе взглянуть на собственного сына, а Хасан чуть поостынет и попытается понять отца… Но куда же отправить Хасана? Быть может, разумно было бы взять его с собой?»

Уже и луна удалилась с небес, дабы вкусить сладкого отдохновения, уже и звезды угасли на небосклоне. Но все так же размышлял старший сын визиря об отце и судьбе младшего брата. Он чувствовал, что до решения всего шаг. Но понимал, что этот шаг сам сделать не сможет.

«Увы, Бедр-ад-Дин, тебе вновь, как тогда, много лет назад, понадобится помощь мудрого советчика. Тогда он уберег царство и царя, а сейчас должен всего лишь уберечь сына визиря и его душу. А заодно и самого визиря…»

Но тогда, много лет назад, с мудрецом говорил напуганный мальчишка, потерявший все в единый миг… Как же сейчас рассказать Валиду все, не умалив при этом ни чести отца, ни достоинства брата?..

Должно быть, Бедр-ад-Дин колебался бы еще не один день. И, как много лет назад, первым заговорил мудрец Валид. В то утро он просматривал свитки, которые с посольством передал диван наместника. Бедр-ад-Дин же, сидя у низкого столика, вкушал виноград и в который уже раз дивился необыкновенной молодости мудреца. Пролетевшие годы, а ведь их было уже немало, казалось, не тронули Валида, как не оставили они следов и на лице Темира Благородного. Сколь же велик Аллах всесильный, давший человеку такую бездну знаний и умений!

– Меня беспокоит, Бедр-ад-Дин, твой младший брат…

– Почему же, мудрый Валид?


Тот улыбнулся.

– Нет, скорее так: меня беспокоит твой отец и его отношение к твоему младшему брату.

– Увы. – Бедр-ад-Дин вздохнул. – Меня тоже это очень беспокоит. Сейчас они, похоже, чуть примирились, но, боюсь, это затишье перед бурей. Я же вижу, как горят глаза брата… Я вижу, как его пальцы сжимают несуществующий уголь или калам, как он, не отдавая себе в этом отчета, рисует палочкой на песке… Как выкладывает и живописном беспорядке камни для великой игры, которую народы у самого восхода называют «го» – «государство»…

– Да, – кивнул мудрец, – я тоже видел, как он рисовал кончиком меча по песку тренировочной площадки… И порадовался, что его наставник этого не видит… Или, быть может, не замечает…

– Но что же делать, Валид? Ведь это же не может продолжаться бесконечно… если брат и дальше будет сдерживаться, он просто сойдет с ума… А отец столь… упрямо уверен в правильности своих мыслей, что легче смирится с душевной болезнью сына, чем с тем, что можно и отменить свой суровый, но нелепый приказ. Я подумывал уже о том, что брату, как и мне в свое время, было бы недурно отправиться в путешествие. Думал, что, быть может, стоило бы забрать его в прекрасную Александрию – путешествие, да и сам город, способны дать человеку совсем иной взгляд на мир…

Валид согласно кивнул.

– Ты знаешь, Бедр-ад-Дин, я подумал примерно о том же… О нет, не о том, что ты должен забрать Хасана в далекую землю Кемет. Я лишь о том, что твоему брату следует отправиться к нашему учителю в далекую страну Аштарат. Думаю, что это путешествие изменит его взгляд на мир, смирит с отцовскими желаниями, научит многим необходимым, нужным и просто интересным вещам. А отец твой, думаю, совсем иначе оценит сына, как только тот покинет родительское гнездо.

Теперь настал черед Бедр-ад-Дина улыбаться.

– Я рад, мудрый мой дед, что научился делать выводы из уроков собственной жизни. Но как же заставить отца отпустить Хасана в далекое странствие? Как убедить матушку расстаться с любимым сыном?

– Думаю, друг мой, что не будет ничего плохого в том, что мы воспользуемся помощью Темира, царя и моего брата. Ведь забота о подданных – его первейшая и насущнейшая обязанность. Царю нет никакой нужды кого-то в чем-то убеждать. Ибо прекрасной стране Ал-Лат нужны ученые люди, а кто лучше учителя царей сможет выучить сына визиря?

Бедр-ад-Дин понимающе посмотрел на мудреца.

– Да, Бедр-ад-Дин, царь просто распорядится отправить Хасана и его друга, сына начальника дворцовой стражи, к учителю Георгию. Думаю, твой отец согласится, что наставник царя – это достойный учитель для сына визиря…

– Я благодарю тебя, мудрец!

Валид улыбнулся, быть может, чуть печальнее, чем этого бы хотелось ему самому.

– Поверь, более всего я забочусь о судьбе и душе твоего брата, друг мой. Твой отец суров и мог просто сломать характер сына. А истинные художники в этом мире столь редки и дар их столь драгоценен, что потерять его было бы не просто обидно, а нестерпимо больно.

И Бедр-ад-Дин кивнул, соглашаясь. Ибо и его куда больше беспокоила судьба брата, чем каменное упрямство отца.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю