332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей В. Бойко » Автобиография для отдела кадров. Отчет о проделанной жизни » Текст книги (страница 2)
Автобиография для отдела кадров. Отчет о проделанной жизни
  • Текст добавлен: 4 января 2021, 23:30

Текст книги "Автобиография для отдела кадров. Отчет о проделанной жизни"


Автор книги: Сергей В. Бойко






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

На этот раз, после случая со следователем, ефрейтор по фамилии Мирголовов отчего-то замешкался со своим полосатым бревном – то ли не до конца поднял, то ли случайно опустил уже поднятый шлагбаум, – только бедный старлей врезался в него на полном ходу и вылетел из мотоциклетного седла прямиком в гарнизонный госпиталь на полгода. Да и то сказать – легко отделался на такой-то скорости. А ефрейтор Мирголовов после этого случая поехал в свой родной город Самарканд в отпуск – даже сортира не почистил на дорожку. А после возвращения в часть он вдобавок ко всему получил еще и звание младшего сержанта. Вот такие пироги!

* * *

Итак, под конец службы справедливость восторжествовала, и меня разжаловали в младшие сержанты.

Как я уже говорил, у нас в полку за серьезные правонарушения – и даже преступления! – взысканий не налагали, а иногда даже поощряли. Видимо, мой проступок по серьезности был настолько безобидным, что меня требовалось срочно и публично наказать по всей строгости.

Это было торжественно и чудно! Летом, на плацу, во время утреннего построения полка, под барабанную дробь. В этот понедельник полк, конечно, собрался не ради меня, – это был банальный развод подразделений части по объектам и боевым дежурствам. А тут и я подвернулся кстати – оживил, так сказать, рутину мероприятия.

– Сержант Бойко, выйти из строя! – скомандовал начальник штаба.

Я вышел и встал рядом с барабанщиком.

Сотни глаз с удивлением таращились на меня – сочувственно, испуганно и насмешливо.

Штабной писарь, чеканя шаг, вынес на плац красную бархатную подушечку, на которой лежали канцелярские ножницы, и остановился рядом со мной.

Начальник штаба зачитал приказ.

Под барабанную дробь дежурный офицер торжественно срезал мне по «сопле» с каждого погона – прямо как шпагу над головой сломал! Осталось только в кандалы – да на каторгу. Но обошлось.

– Встать в строй!

Я вернулся на свое место – уже младшим сержантом.

Вы меня спросите, за что тебе такая честь, Сережа? Да я и сам не знаю, если честно. За шоколадный загар, неотличимый от южного, вот за что!

Вы же знаете: я – солнцелюб и тучененавистник. Я приобрел этот загар в последнее лето своей срочной службы, принимая солнечные ванны буквально каждый погожий день, отдыхая между дежурствами, вместо того, чтобы спать в казарме. За этим делом меня и застукал на пляже начальник штаба. Я должен был дрыхнуть в своей постели, но я был тут, среди немногочисленных юных тел капитанских дочек и сынков – не отличимый от них, будто родной.

В это время высокая комиссия из округа внимала песням начштаба полка, майора Щербакова, который представлял им достопримечательности, созданные нашими руками. Он как раз хвастался перед генералом нашим чистым прудом с вышкой для прыжков и дорожками для плаванья, когда боковым зрением засек среди загорелых тел мои кирзовые сапоги. Они вызывающе торчали, привлекая внимание, а я лежал рядом и в это время безмятежно дремал – после ночного дежурства же!

По едва заметному кивку майора Щербакова штабной писаришка втихаря – я даже головы не успел поднять! – подхватил мои шмотки и ретировался ужом в сторону военного городка.

– В штабе заберешь, – уголком рта проговорил майор, проходя мимо меня.

Как я добирался нагишом до своей казармы – это отдельная история.

Короче, оказалось, что преступно военнослужащему срочной службы загорать на пляже во время личного отдыха! В любое время суток военнослужащий срочной службы во время личного отдыха между дежурствами должен находиться в казарме и спать в своей кровати – руки поверх одеяла!

Вот и всё происшествие.

Сам виноват.

На дембель я поехал в последней команде, «под ёлочку», когда уже пошел третий год моей службы – «моряк» в звании младшего сержанта.



Глава 3. Прокопыч

Субботнее утро 5 сентября 2015 года в Подмосковье выдалось прохладным и пасмурным. Федька – Эллочка Федяева – подвезла меня на своем черном «Тигуане» до самых ворот бетонного строения, высадила прямо в лужу – «Дверью не хлопай!» – и укатила к маме в Монино. Я пересек пустой заасфальтированный двор и вошел в гулкое безлюдное фойе. Отражаясь от стен, мои шаги топали за мной как «сопровождающие его лица». Я толкнул еще одну дверь – высокую и тяжелую…

В зале было полно народу.

– Вовка, прости, чуть не опоздал! – пробормотал я.

Мой букет – четыре бледно-розовых гвоздики – лег поверх целой горы из бордовых роз. За этой горой Вовку совсем не было видно.

Весь последний год мы с ним созванивались по мобильнику почти каждый день – в режиме «недолго, но часто», собирались встретиться и как следует «усугубить», но откладывали, ожидая улучшения Вовкиного здоровья. Дооткладывались до того, что его Татьяна сообщила мне по мобильнику про четвертую стадию, о которой они поначалу не знали, и попросила не говорить Вовке, что она мне об этом сказала, и я пообещал, и весь остаток этого последнего Вовкиного года ничего ему про это не говорил, только призывал разозлиться как следует на болезнь и победить, и он мне поначалу вроде бы «железно» обещал, но потом стал со смехом говорить, что, мол, попробует, но ничего уже обещать не может, а в последние недели усмехался, кряхтел от боли, опять усмехался и говорил, что сил на злость уже не осталось. Но приезжать к себе не позволял. Я так и не навестил его, хотя Вовка меня навещал со своей маленькой дочкой, когда я валялся в «травме» с переломанной коленной чашечкой. А я его не навестил. Мы так и не встретились в этот последний год, не «усугубили»…

Вовкина Татьяна обернулась, когда за мной гулко хлопнула дверь, узнала меня и кивнула. Я подошел, и она прошептала:

– Скажи что-то.

Я сказал так:

– Умер мой лучший друг. Меня стало намного меньше. Всё.

Меня становилось меньше уже не в первый раз. В порядке очередности – от Серёги Чурляева по прозвищу «Чюрлёнис» до Сашки Нехорошева по прозвищу «Бякин» – всего человек десять; до взвода не дотягивает, но на отделение наберется – бравых, надежных ребят: Ахмед аль Шатта, Валерка Дуднев, Мишка Вершинин, Витька Ивченко, Прокопыч, Базин, Матянчик. Это не поминальная записка – это список бойцов.

Теперь вот – Вовка Сельницкий…

Я думаю, скоро от меня совсем ничего не останется. Что они тогда будут хоронить? Да и кто «они», если никого уже не будет?

Смешно…

Но Вовка бы даже не рассмеялся!

Смех он всегда держал внутри, как будто был профессиональным комиком. Если смех все-таки прорывался у него наружу, он качал головой, укоризненно усмехался самому себе и смотрел на вас извиняющимися хохочущими глазами.

Комиком он никогда не был – ни шутом, ни клоуном, ни паяцем, ни простым кривлякой.

Мы – веселились.

Смеялись – над собой, друг над другом, над окружающими нас людьми, над своими и чужими шутками, доводя себя до изнеможения, а стороннего участника – до полного отупения, когда он уже переставал понимать, надо смеяться или нет – и над чем именно, и где тут смешно?



Мы все время повышали порог метафоризации, при этом любая шутка или остроумная насмешка сама становилась предметом издевательства, поэтому угнаться за нами не мог никакой шутник.

Нам нравилось задирать всех – скучно-серых и правильных, наивных и глупых, остроумных и высокомерных. Мы купались и плавали в этом маньеризме. Мы были счастливы!

Нас понимал и ценил по достоинству, а иной раз даже участвовал вместе с нами в наших забавах только один человек – старейший кинооператор военной киностудии Николай Прокопьевич Зуев по прозвищу «Прокопыч». Прокопыч к месту повторял: «Политика – это кто кого обосрёт, дипломатия – кто кого наебёт». К нему прислушивались и никогда не спорили, – он с Василием Сталиным работал!

Мы с Прокопычем сильно сдружились за последние командировки – на морфлот в Севастополь и на полигоны в Эмбу и в Калининградскую область. А тут – местная командировка, на Кубинку. Ради одного-единственного кадра. Туда-сюда можно за день обернуться и к вечеру быть уже дома. Мелкая досъемка для одного фильма. Ну и обернулись!

Приехали утром на военный аэродром со всеми своими причиндалами. Стали на место. Разгрузились. Я штатив «Пингвин» налаживаю, горизонт выставляю. Прокопыч с кассетами возится, с камерой. Кругом нас – генералы с полковниками. Ждут только нашей готовности. И вдруг Прокопыч подходит ко мне вплотную, берет за локоток, разворачивает на 180 градусов от публики и так тихо-тихо говорит мне, прямо в ухо:

– Бляхя-муха, Серёга, а где аккумулятор?

Гляжу в кофр – аккумулятора нет. Прокопыч глазами зыркает на нашу машину, я киваю, иду смотреть в салоне, но понимаю, что ничего там не найду, раз в кофре его нету. Забыли аккумулятор на студии – вот такая оказия! На зарядку вчера поставили – и забыли. Возвращаюсь на место с плохими известиями, но Прокопыч и без моих известий понимает, что снимать нечем, и съемки срываются по вине операторской группы. Такого позору с ним не случалось никогда! Но он виду не показывает и камеру «Конвас», как и положено, на штатив налаживает. Уточняет у генералов с полковниками, как именно и в каком направлении будут пролетать самолеты, куда отстреливать тепловые ловушки, и, выслушав ответ, меняет точку съемки. Встает подальше от людей в погонах. Я тащу за ним кофр без аккумулятора и штатив «Пингвин» с привинченной кинокамерой «Конвас». Прокопыч собственноручно устанавливает горизонт на штативе, подает мне конец шнура электропитания кинокамеры, я сую его в кофр и прикрываю крышкой – типа к аккумулятору подключил. Прокопыч одобрительно кивает одними глазами.

Консультант – суетливый подполковник – вьется вокруг нас, будто чует что-то неладное. Хочет спросить, да не решается. А Прокопыч все время норовит себя чем-то занять, чтобы не вступать с ним в разговор: меняет кассету в кинокамере, проверяет наличие запасных объективов и, в конце концов, снимает с турели все три объектива, два гнезда заменяет заглушками, а в третье устанавливает трансфокатор. Мы некоторое время тренируемся, как будем сопровождать самолеты во время пролета, уточняем, в какой момент мне надо будет сделать «наезд» и «отъезд» трансфокатором, в то время как Прокопыч будет панорамировать. Одним словом, озадачиваемся. Подполковник все это время ни на шаг от нас не отходит. Прокопыч не выдерживает и говорит, глядя куда-то за горизонт, на невидимые пока еще самолеты:

– Шли бы вы отсюда, товарищ подполковник. Чего вы тут?

– Да мне только… – запинается подполковник, – …по команде доложить. Про готовность вашу. И получить дальнейшие инструкции.

– Ясно, – супится Прокопыч, и я его понимаю: кинокамера «Конвас» при работе стрекочет так, что у звуковиков уши вянут, то есть громко до непотребности, поэтому чужие уши поблизости нежелательны, чтобы слушать нашу позорную тишину. – Ты как, Серёга? Готов? – спрашивает Прокопыч и глядит себе под ноги.

В ответ я пожимаю плечами, смотрю в небо над головой – хорошо бы дождь ливанул на целый день! – и на его «Готов?» отвечаю бодрым голосом:

– Как Гагарин и Титов! Будь готов! Всегда готов!

– Вот видите, товарищ подполковник! Он – всегда готов. Как пионер.

– Я так и доложу, – улыбается консультант.

– Идите, – кивает Прокопыч, все так же не глядя на офицера. – Так и доложите: операторская группа к работе готова!

Консультант отходит от нас и направляется к группе генералов и офицеров. Прокопыч негромко произносит:

– Иди сюда, «пионэр»…

И мы продолжаем тренироваться с панорамой и трансфокатором, пока не поступает команда: «На подлете!», и мы прицеливаемся встречать боевые крылатые машины всей нашей наглостью и неработающей кинокамерой «Конвас». Безоружные, одним словом. Как ополченцы в сорок первом…

Самолет вынырнул из-за горизонта, как черт из табакерки. За ним второй, третий. Все они сделали «горку». Потом один за другим спикировали на нас, выровнялись над землей и с оглушающим грохотом пронеслись перед неработающей кинокамерой. Мы с Прокопычем едва успели сделать панораму и «наехать» на последний хвост, а они уже сделали кабрирование, отстрелили тепловые ловушки и ушли на боевой разворот. Мне показалось, что летчик из последней машины помахал мне рукой.

– Здорово получилось! – крикнул консультант.

– Экран покажет, – изрек Прокопыч.

– Дублик еще нужен?

– Нужен! Тепловые ловушки в кадр не попали, – буркнул Прокопыч. – Пионер «отъехать» не успел. Надо повторить.

Летчики получили задание, и мы снова приготовились их встречать.

На этот раз я решил орать во весь голос, когда самолеты будут пролетать мимо, – все равно никто ничего не услышит. А мне – какая-никакая разрядка. И в нужный момент я заорал:

– Улыбайтесь! Вас! Снимает! Неработающая! Камера!

Я сделал трансфокатором удачный отъезд и «поймал» в кадр все тепловые ловушки, выпущенные самолетами, – точно салют на День Победы.

– Ну что? Экран покажет?

– Ничего он не покажет!

Через неделю кадр переснимали, но уже с вертолетами. Ничего не поделаешь – «проявка запорола», «брак кинопленки», бывает…

А однажды в командировке, это было в Севастополе в декабре месяце, мы с Прокопычем разыграли помрежа Петрову, очень любознательную девушку. Началось это, по-моему, на борту большого противолодочного корабля «Красный Кавказ», где мы тогда проводили съемку очередного эпизода. Я, как всегда, был у Прокопыча ассистентом кинооператора.

Любопытная Петрова увидела у меня в бумажнике солидную пачку денег, когда я доставал оттуда пятьдесят рублей, которые некстати попросил у меня взаймы Прокопыч.

– Откуда у тебя столько денег? – удивилась Петрова.

В бумажнике было шестьсот рублей, которые я получил прямо перед командировкой в кассе взаимопомощи – «на цели приобретения горных лыж и сопутствующего инвентаря». Так уж получилось, что экспедиция на Черноморский флот в декабре месяце стала для меня полной неожиданностью: вместо желанных хлопот по спортивным магазинам и катания на лыжах с подмосковных гор мне была уготована веселая командировка…

– Откуда столько денег? – переспросил я и подумал про Петрову: простота хуже воровства, даже сказать ей нечего; как она только ухитрилась деньги в бумажнике разглядеть?

Вместо меня, даже не задумываясь о последствиях, ответил Прокопыч.

– Он их этой ночью в рулетку выиграл, – сказал он, не моргнув глазом.

– Да, – подтвердил я и добавил уверенным тоном, за которым уже прятался дикий хохот: – В Турецкой слободке!

Глаза Петровой, что называется, вспыхнули.

– Правда? – спросила она у Прокопыча, как у старшего товарища, заслуживающего большего доверия, чем какой-то ассистент.

– Вот те крест! – подтвердил Прокопыч. – Этому балбесу повезло. А я проигрался. Теперь, вот, одалживаюсь.

В подтверждение он помахал перед носом Петровой зеленой купюрой с портретом вождя мирового пролетариата и спрятал ее во внутренний карман пиджака. Как настоящий балбес, которому крупно повезло, я скромно потупился и промолчал. Началась съемка, и Петрова отстала от нас – побежала хлопать своей хлопушкой, а мы с Прокопычем встали за кинокамеру.

«Экран покажет!», – сердито говорил Прокопыч иным бестолковым режиссерам, когда они напрягали его буквально после каждого отснятого кадра:

– Ну как, Николай Прокопьевич? Получилось?

В тот раз после съемок к нам подошел вальяжный Мацуль, наш режиссер.

Прокопыч сидел на яуфе – ящике упаковки фильмов – и разбирал кинокамеру: резиновой грушей продувал фильмовой канал и обтюратор, кисточкой смахивал оставшиеся пылинки, протирал замшевой тряпочкой объективы и рассовывал их по гнездам в операторском кофре.

Я возился с отснятым материалом: разряжал в зарядном мешке последние кассеты, компостировал и упаковывал пленку в черные пакеты, рассовывал пакеты по банкам, клеил на них соответствующие этикетки и писал заказ-наряды для цеха обработки кинопленки.

– Ну как? – поинтересовался Мацуль у Прокопыча и, опережая его традиционный ответ, торопливо спросил: – Экран покажет?

Вместо ответа Прокопыч отвернулся от режиссера и засопел в свой орлиный простуженный нос. Он всегда так делал, когда сильно раздражался – то есть, весьма часто, потому что режиссеры нашей киностудии что называется «доставали» его своей непроходимой тупостью.

Из-за спины Мацуля выглянула Петрова.

– А вы меня с собой возьмете, Николай Прокопьевич? – спросила она.

Режиссер удивленно глянул на Петрову, потом посмотрел на Прокопыча и поинтересовался с прищуром:

– Это куда еще?

– Никуда! – резко сказал Прокопыч и мотнул головой. – Иди уже, начальник, не стой над душой!

Когда режиссер ушел, Петрова снова подкатила к Прокопычу, но тот зыркнул на нее так, что она даже рта открыть не посмела.

– Ты чего язык распускаешь? – тихим голосом спросил Прокопыч, заговорщицки кося глазом в мою сторону. – Знаешь, что за это может быть?

Опустив голову, Прокопыч посмотрел на нее исподлобья «страшными глазами». Петрова стушевалась и глянула на меня, ища поддержки, но не нашла и вконец поникла.

– Иди, Петрова, – строгим голосом сказал я. – И смотри: никому! Клянешься?

Петрова молча кивнула, серьезно сдвинула брови и с видом соучастницы гордо понесла нашу общую тайну с корабля на берег…

Наше веселье продолжалось почти весь оставшийся съемочный период.

Петрова каждое утро интересовалась ночными похождениями, и мы с удовольствием сочиняли ей всякие небылицы из жизни Турецкой слободки. Полет нашей фантазии был прихотлив и затейлив. Мы вдохновенно врали ей про безжалостную игру по-крупному за зеленым сукном игорных столов, про международных шулеров и наглых монахов-сутенеров, предлагающих за боны своих послушниц и монашек-проституток. Про турецких и греческих скупердяев-контрабандистов и про щедрых матросов с иностранных кораблей. Про жестокие драки с поножовщиной и про стриптиз соблазнительных китаянок и негритянок. Про бармена-прокаженного, сбежавшего из малайского лепрозория, и про экзотические венерические заболевания, украшающие лица вышибал. Про «Веселый Роджер» на мачте мирного китобоя и про его мрачную команду, от которой шарахались даже бывалые морские волки. В общем, резвились напропалую. И нам было совершенно наплевать, что Севастополь – это закрытая военно-морская база и тут не может быть никаких иностранных моряков, не говоря уже о стриптизершах из Гонконга и малайской проказы.

Хоть на дворе и стоял застой 70-х, мы этого совершенно не замечали и просто скрашивали наши серые съемочные будни. Как еще можно было коротать время, снимая скучные «болты в томате»? Только так! В добавление к забавам с Петровой мы развлекались своеобразными рассказами Прокопыча, полными недомолвок и иносказаний, про то, как он занимался шпионской аэрофотосъемкой, когда работал «у Васи Сталина». Теперь «творческую атмосферу» нашей кинооператорской группы не могли нарушить никакие режиссерские «Ну как? Получилось? Уверены?» – Турецкая слободка нивелировала раздражение Прокопыча и не давала скучать нам обоим.

А потом прозвенел первый звонок…

Это случилось, как всегда это бывает, «одним прекрасным утром».

Петрова обиженно заявила нам, что ее брат, мичман из Балаклавы, ни про какую Турецкую слободку слыхом не слыхивал!

Кто ж знал, что у этой Петровой есть брат? и что этот брат – мичман? и этот мичман несет службу не где-нибудь в Авачинской губе или Североморске, а тут, под боком, в Балаклаве? Теория вероятностей совершила зигзаг и решила посмеяться над нами. Братец так ей и сказал: мол, нету здесь никаких слободок – ни турецкой, ни малайской, ни китайской – и наказал сестре передать своим киношным пустобрёхам, чтобы не забивали девушке голову всякой ерундой. Петрова выложила нам все это – с трепетом, обидой и возмущением. Но мы не растерялись и достойно парировали атаку, и Петрова снова нам поверила – и уже, к сожалению, окончательно. Мы ей сказали так:

– Да если бы про Турецкую слободку узнали – в два счета раскатали бы по бревнышку!

– Поэтому твой брат так и говорит.

– Тебя бережет.

– А может, и сам ничего не знает.

– Меньше знаешь, крепче спишь.

– Ты к нему с этим лучше не приставай.

– Подведешь парня.

– Болтай поменьше, дольше проживешь!

И Петрова снова нам поверила.

Лучше бы она нам не поверила и перестала донимать своими вопросами! Это был бы самый простой выход из создавшегося положения. Но нет! Мы не могли этого допустить! Мы были в игре – в ударе и кураже! Нами владел азарт…

Теперь Петрова затеяла приставать к нам с просьбами взять ее с собой «ну хоть один разочек». Вид у нее при этом был весьма храбрый и решительный. Но мы стойко держали оборону:

– Женщинам туда запрещено.

– Я могу переодеться, – предлагала находчивая.

– А если застукают? Ты что, Петрова? – возмущались мы. – Хочешь нас под монастырь подвести? Подумай сама…

Петрова подумала, подумала – и, в конце концов, согласилась нас не подводить и даже пообещала не шпионить. И все пошло по-старому: каждый вечер мы исчезали для всей киногруппы, а поутру выходили на работу хоть и трезвые, но с изрядного «бодуна»…

А потом вдруг фантазия наша иссякла – кто бы мог подумать? – и нам перестало быть интересно. Или наоборот, нам перестало быть интересно и весело, и наша фантазия начала давать сбои.

Нам стало скучно.

А Петрова не уставала! Энтузиазм ее не иссякал. Она каждое утро – как зубы почистить! – ждала наших донесений. У нее это вошло в дурную привычку. И мы, как говорят спортсмены и тренеры, уже с трудом и скрипом, на чисто «волевых», доигрывали свою партию, предчувствуя неутешительный финал…

Короче, нам наскучило каждое утро врать этой ненасытной дуре, но мы не могли позволить себе открыться и просто сказать, что пудрили ей мозги весь съемочный период. Это было бы «не комильфо».

Надо было срочно принимать какие-то меры…

Но какие?

Силы были на исходе.

Фантазии не хватало уже ни на что.

Мы были бессильны, как евнухи в гареме.

Еще немного, и мы открылись бы и повинились перед Петровой – так она нас достала своим энтузиазмом и вопросами!

И вдруг – о чудо! – выход нашелся сам собой.

Помог случай…

Возвращались мы со съемок всегда на катере – в Артиллерийскую бухту или на Графскую пристань. Но прежде чем отправиться в свою гостиницу «Крым», мы с Прокопычем каждый раз заходили в «кулинарию». Брали там пару готовых цыплят, кусок ветчины, упаковку холодца, батон хлеба, зелень, хрен, горчицу, майонез, прикупали в соседнем магазине пару флаконов водки – и вечером все это уничтожали у себя в номере.

– И без ужина ложились спать, – любил повторять Прокопыч, рассказывая потом про нашу Севастопольскую эпопею.

– Потому что мы никогда не ходили с киногруппой, – добавлял я, – в ресторан на ужин!

А в тот примечательный раз мы уж очень крепко откушали!

И то сказать: полтора литра водки с прицепом из пива осушили за вечер на двоих! При этом курили так, что едва не спалили сами себя и свой номер, стряхивая сигаретный пепел на неудачные огнеопасные салфетки.

Огонь мы затушили, распахнули окно, чтобы проветрить, и вышли в коридор подышать свежим воздухом. А навстречу нам – кто б вы думали? – Петрова!

Я предусмотрительно захлопнул дверь в наш номер.

– Откуда вы такие? – остановилась она и принюхалась, – И почему вы не там?

Петрова многозначительно кивнула в конец коридора, на темное ночное окно.

– Мы уже вернулись, – произнес Прокопыч, вытирая слезящиеся от дыма глаза.

– Так быстро? – удивилась Петрова.

– Чуть не погибли, – объяснил я.

– Могли сгореть, но спаслись, – добавил Прокопыч.

– Ямайский ром подкачал… – начал было я, но Прокопыч меня перебил.

– Ром тут ни при чем! – строгим голосом заявил он. – Не надо было жженкой плескаться из кружек. Не хочешь пить – поставь! Зачем на занавески лить?

– Что вы такое говорите, Николай Прокопьевич? – произнесла Петрова.

– Петрова! Ты что, Пушкина не читала? – удивился я сообразительности Прокопыча. – Жженка – это огненный пунш! Горящий и огнеопасный!

– И что? – тихо спросила Петрова, предчувствуя нехорошее.

– Не «чтокай»! – насупился Прокопыч.

Трагическим голосом он произнес:

– Турецкая слободка сгорела.

В глазах его блестели слезы.

– Дотла, – добавил я.

– Я так и знала, – прошептала Петрова и растерянно улыбнулась. – Я предчувствовала. Что же теперь…

Прокопыч задрал кверху свой орлиный нос и засопел в усиленном режиме. Я тоже пытался сохранять хладнокровие, глубоко вздохнул и выдавил из себя в несколько присестов:

– Сгорела… слободка… Турецкая…

– Одни угольки, – добавил Прокопыч.

Пьяные и сентиментальные, мы едва сдерживались чтобы не расхохотаться или не расплакаться. Мы поняли: наступила минута прощания. И нам самим стало жалко нашу выдуманную многострадальную Турецкую слободку – плод наших безумных фантазий. А тут еще на какой-то миг она будто материализовалась на физическом плане и в наших головах, и мы в нее поверили по-настоящему и поверили в ее гибель – ну прямо хоть плачь! На один краткий миг…

«Над вымыслом слезами обольюсь…»

У Прокопыча капля повисла на кончике носа – у него постоянно был насморк в той экспедиции, но в этот раз он даже позабыл достать из кармана платок. Петрова всхлипнула, отвернулась от нас и поспешила к себе в номер. Я так думаю – плакать. А мы постояли, постояли – да и пошли к себе: окно закрывать и хохотать до упаду. Декабрь же месяц, холодно…

* * *

На поминках Владимира Владимировича Сельницкого присутствовали незнакомые мне пожилые женщины. Они говорили стандартные по случаю тосты, восхваляя достоинства усопшего, понятия не имея, каков он был на самом деле. Мне пришлось негромко возразить. Вовка бы расхохотался над этими словами и просто выгнал бы их отсюда. Татьяна со мной согласилась.

Мы несколько раз выходили из кафе покурить с Вовкиными братьями и предавались воспоминаниям и новым осмыслением произошедшего. Мы как бы сближались, становились друзьями, хотя не встречались раньше никогда или виделись раз или два в далеком прошлом, но я понимал, что это временное сближение хоть и не гарантирует ничего в будущем, но сейчас очень нам всем необходимо. Это понимал каждый из нас. Мы любили друг друга в этот момент. Вовкина смерть объединила нас…

Уже достаточно «приняв», я встал из-за стола и громко сказал:

– Вовке в жизни очень повезло… до самой смерти… потому что у него была такая жена – Татьяна.

Таня грустно улыбнулась и мягко возразила:

– Сережа, ты неправ. Это мне повезло…

И мне стало досадно и неловко за свои слова.

Но я все равно уверен, что Вовке Сельницкому с женой повезло…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю