Текст книги "Крайняя точка привязанности (СИ)"

Автор книги: Rasoir

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

***Ключ к силе – это воспоминания, да? Скрытые, они зарыты глубоко в разуме Джейн, в гиппокампе. Пусть бы там и оставались – если бы не одно, вместе с ними, цепляясь за память что репей за одежду, покоится ее сила. Остатки. Она потерялась, вытекла, забылась. Может, из-за того укуса в Молле. «Это странно», – Джейн думала. Конечно, Папа объяснял, как это работает, но слишком поверхностно. Слишком непонятно. Почему ее способности так неразрывно связаны с памятью?

В любом случае, она уже получила свою законную силу. Только вот, далеко не всю. Папа прогнал ее по памяти галопом, пропуская многие, слишком многие моменты. Поэтому там, глубоко, было еще. Больше силы – в общем-то, Джейн и сейчас было достаточно, но если Папа когда-то и был в чем-то прав, так это в том, что с нынешним набором способностей, ей никогда не победить Векну. Генри.

Девушка закусила губу – сейчас, свернувшись калачиком на неудобной кровати, она думала. Была уже глубокая ночь, но уснуть Джейн не могла, банально из-за переизбытка информации. Перевозбуждения. И страха. «Всего одна ночь, Элевен», – Папа уверил ее. Одна чертова ночь – зачем вообще она понадобилась? В любой момент Генри мог убивать там, в Хоукинсе, ее друзей. Мог портить, извращать этот мир, перекраивать и уничтожать.

Мартин Бреннер так и не смог нормально объяснить, зачем и почему ей нужно провести в этом холодном месте еще немного времени. Может, он считал, что на данный момент – это небезопасно. А может, он, как и сказал ей однажды Генри, опять обманул ее – и планировал оставить девушку здесь больше, чем на одну ночь. Неделя? Две? В любом случае, до тех пор, пока способности Джейн не вернутся к ней полностью. Глупый Папа может даже и не понимал, что Генри, с его потенциалом и силой, сможет превратить этот мир в пепел меньше чем за неделю – медлить было нельзя.

Ну, в любом случае, согласилась Джейн не просто так. Конечно, даже сейчас, она легко могла противостоять Папе и всему его персоналу – даже одним мизинцем. Тем не менее, не смотря на весь страх за друзей, за других людей, Джейн понимала, что ей нужно восстановить силы до конца. Хотя бы процентов на восемьдесят. Тогда против Векны у нее появятся хоть какие-то шансы, а сейчас… Сейчас они тоже были, пусть и крайне небольшие, – но лучше перестраховаться. Джейн не хочет потерять своих друзей из-за глупой спешки.

«Всего одна ночь», – она повторила для себя. Может, даже меньше. Эл молилась чтобы за это время ничего плохого не случилось. Чтобы ничего не произошло. Ей нужно так мало, так мало для того, чтобы закончить.

Чтобы успокоить себя хоть слегка, она проверила своих друзей, причем несколько раз. Вроде как, все было относительно нормально, если в их ситуации вообще уместно такое говорить. Правда, сколько бы она не искала, она никак не могла отыскать Майка, Уилла и Джонатона. Это действительно серьезно ее напрягало. С другой стороны, вряд ли с ними что-то случилось: если бы это было так, остальные ее друзья не вели бы себя так спокойно (относительно). Так что Элевен надеялась на лучшее и пыталась не думать о плохом.

Надеялась на лучшее и думала – думала, пыталась сосредоточиться. Сейчас она искала, блуждала по собственному разуму в поисках себя же. Собственной памяти и сил. Однако, ничего не помогало. Это было гнусно; обидно до слез. Неужели ей еще не хватает сил? Или просто так это не работает? Но у нее нет времени вообще – одна ночь это ни о чем.

Девушке необходимо было успокоиться и взять себя в руки. Нервами и переживаниями делу не поможешь. Это, все-таки, ее воспоминания, ни Доктора Бреннера, ни Генри, ни видеокассет, ни кого-либо еще. Ее и только ее – а значит, только она способна восстановить их до конца. Просто нужно больше концентрации и меньше напряжения.

Несколько глубоких вдохов, полная фокусировка на прошлом, крепко закрытые глаза – и пусть никакая подвальная сырость не станет Джейн помехой.

***

Вероятно, погружение происходит. Правда не слишком удачно: в глазах все расплывается, картинка нечеткая, всё вокруг как дефект на пленочной фотографии. Тем не менее, это уже что-то. Джейн пытается полностью захлебнуться в своей памяти, откинуть все заботы на второй план, перенестись в прошлое – это помогает частично. Теперь девушка хотя бы может различить силуэты других людей и свое местонахождение. Единственное, что ее смутило – глухой звук. Раздражающие и отвлекающие голоса она начала слышать в первую же секунду попадания в воспоминание. Только вот, разговаривали будто на другом языке. Словно смесь английского, французского и корявой латыни. Так непонятно и смазано говорили люди в картинке памяти.

Джейн примерно поняла, на что это похоже – на сон. Сны такие же неявные и нечеткие, расплывчатые и странные. Да, конечно, до метода Папы с проектом «Нина» ей далековато, но все таки, у нее хотя бы есть результат. И если она еще чуть-чуть поработает, буквально подкорректирует собственный разум и сознание то – …

Картинка станет четче. И звук ярче. Вот так: уже неплохо. Девушка фокусируется.

И осматривается.

Тусклый свет, жужжащие ламп над головами, черные плиточные стены и всё отчего-то такое бесцветное. Это комната для групповых испытаний – определенно. Джейн несколько раз моргает, но избавиться от мути в глазах у нее никак не получается. Сейчас так называемый псевдо-сон проходит от первого лица, и девушка, с неким любопытством осматривает свои ноги и пол соответственно. Серые спортивные штаны, темный кафель. Как обычно. Потом, не обращая внимания на громкие голоса рядом, выставляет вперед свои руки и смотрит на ладони – такие маленькие. Даже слишком. Смотрит по сторонам: по обе стороны от нее – люди, и они, пожалуй, какие-то чересчур высокие. Джейн приходится задирать голову, чтобы рассмотреть их. Надо же. Похоже, это одно из самых ранних воспоминаний. Сколько ей тогда было лет? Пять? Может поэтому ей так сложно разобрать то, что говорят люди возле. И поэтому все такое мутное. А еще ее глаза почти не различают цветов. Вряд ли это особенность комнаты или ее юного возраста – тут, скорее, виновато то, что воспоминание идет аналогично сну – а во снах все обычно такое выцветшее, как на старой картинке.

Внезапно Элевен начинает различать голос Папы. Он говорит: «Дети», а еще говорит: «Это испытание… задание». Мужчина, очевидно, объясняет правила. Элевен же, не слушая, с любопытством рассматривает комнату. Конечно ничего нового или странного в ней нет. Все точно такое же, как она видела во время секций с Бреннером. О, и да, похоже, это обычное испытание с лампочками. Папа сейчас объясняет его суть, а, хотя, видимо уже перестал – Джейн замечает, как первый ребенок идет проходить тест. Кажется, это Второй? Она не уверена – он выглядит гораздо младше с последнего раза.

Джейн подумывает, что ей стоит ответственнее относиться к происходящему. Все-таки, воспоминания источник ее сил. Во всех смыслах. Но она не может – в ушах свербит, звенит, и все, что она может делать самостоятельно – вертеть глазами в поисках чего-нибудь интересного. Все остальное теперь делается без ее ведома – даже руки она уже не может вытянуть, как в самом начале. Правильно, все-таки это в первую очередь уже случившееся воспоминание, а не осознанный сон. Но неужели она правда воспринимала мир так странно в пять лет? Какая-то глупость. Скорее всего, просто издержки способа.

Ну, в любом случае, время тянется, тянется то ли медленно, то ли быстро – то ли песок, то ли резина. Также тянется и голос Папы – он говорит и говорит, объясняет и инструктирует, но это не вызывает у маленькой Эл никакого интереса. Она с любопытством глядит по сторонам: смотрит на стены, на потолок, в пол, и отчего-то даже не глядит на своих братьев и сестер. Ей не интересно? Стоп, а почему сейчас Джейн уже даже не может управлять собственным взглядом?

Все точно идет по плану? Девушка, кажется, уже и теряет возможность думать в собственном сне-воспоминании. В ее голове белый шум и зудение люминесцентных ламп на потолке. Больше ничего. Это полностью выходит из под контроля Джейн – и все, что остается девушке: расслабиться и отдаться моменту. В любом случае, всё это должно быть полезно, даже если так не выглядит.

Эл, в целом, спокойна и поглядывает на собственные пятки тогда, когда ее вызывают. Она не разбирает половину слов Бреннера, но явственно слышит свое имя. «Элевен», – он говорит, и девочка мигом поднимает голову на голос. «Твоя очередь», – папа продолжает и Эл, не отвечая и не показывая даже кивком, что услышала, делает один несчастный шажок в сторону кресла перед испытательной конструкцией. Потом, еще шаг. И сразу после – резко останавливается. В общем, проходит достаточно времени в полной тишине – она просто стоит, будто задумавшись над чем-то. Ну, это не так: Джейн знает, что голова маленькой Элевен пуста. Абсолютна пуста – она стоит на месте просто так, не для чего. Каким же странным ребенком она была. Из ступора девочку выводит, во-первых, голос Папы, а во-вторых, тихие смешки за спиной. Хотя, на второе она не обращает внимание – вообще. Будто не знает, что и почему они это делают. Или, может, Эл вообще не осознает, что в этой комнате есть еще кто-то, помимо них с Бреннером.

В итоге, она все-таки доходит до места. Смешки стихают. Сами по себе, или кто-то силой останавливает их – не важно. Садится на стул. Такой мягкий – ощущения приятные, особенно после такого долгого и бесполезного простаивания на ногах.

А потом происходит крайне неприятная ситуация. Сначала, малышка Эл чувствует странный будто зуд на спине. Словно ее кто-то коснулся, и вся спина покрылась мурашками – это, конечно, не так. Пусть внимательностью девочка и не отличалась, но если бы кто-то подошел, она точно заметила бы. Вспоминается, что подобное она ощущала еще и тогда, когда стояла в ряду с другими детьми. Просто не такое явное. Это вроде, м, может… Ее разглядывают. Изучают – просматривают любопытно в спину, также, как она рассматривала свои туфли. Взгляд этого «кого-то» с самого начала был прикован к ней – и он все никак не мог наглядеться, сверлил и сверлил глазами. Что интересного он разыскивал в ее спине, черт возьми? Ну, в любом случае, малышке Элевен не хватает мужества узнать, кто этот странный неизвестный. Ей некомфортно и неприятно от чужих глаз; девочка ерзает на стуле и чуть ли не закусывает собственный язык. Впервые за все время воспоминания ее ощущения такие явные.

Папа внезапно что-то говорит, тихо, обращаясь к кому-то, и теперь в ушах Эл появляется новый звук, помимо мерзкого гудения, – осторожные и медленные шаги. И даже теперь она не осмеливается поднять голову и встретиться взглядом со своим страхом.

Решимость приходит к ней только тогда, когда это нечто, остановившись возле, и совсем потеряв страх, нагло касается ее. Трогает то ли затылок, то ли плечо – не суть. Маленькую девочку прошибает животным страхом, перемешанным с сугубо детской злостью – и она, желая показать свою смелость и готовность обороняться, поднимает глаза на «это».

Она видит его. Генри. Вернее, первое и последнее, что она замечает – его спокойные и надежные, контрастирующие со всеобщей тусклостью, чрезмерно яркие голубые глаза. У мужчины расслабленное лицо и сжатые губы: он просто пытается надеть на девочку рабочее оборудование.

К сожалению, узнать, что происходило дальше Джейн не суждено – после этого ее в ужасе выкидывает из воспоминания, будто взглядом она встретилась не с Генри, а со своим самым большим кошмаром в жизни. Что, в общем-то теперь, если подумать, одно и тоже.

Осознание приходит быстро – вероятно, это их первая прямая конфронтация. Первое воспоминание Элевен, где четко присутствует Генри. Разве что, почему именно он? Могло быть что-нибудь полезнее. Может, Джейн просто не повезло. Нужно пробовать еще – блуждая по лабиринтам памяти, рыща по закоулкам, как бездомный пес по помойкам, в надежде отыскать осколки собственных сил. В глубине души Джейн надеется, что больше с Генри она не встретится.

Ну, жизнь – рулетка в любом случае.

Она ныряет в воспоминание резко, профессиональным пловцом, так, чтобы ни в коем случае не потерять концентрацию и не вылететь оттуда шальной пулей, прямо в страшную и жуткую реальность.

И в этот раз оказывается в комнате с радужными стенами. Джейн воровато осматривается – пока еще есть время. Сейчас она сидит на низком стуле – перед ней стол, а на столе лист бумаги с разбросанными по всей поверхности фломастерами. Детские шалости – попытка в рисование, ничего интересного. Поэтому Джейн предпринимает попытку встать или хотя бы повертеть руками – поздно, она снова не управляет своим маленьким телом. Что ж, получается, еще немного, и она даже не сможет властвовать над собственным разумом. Несколько десятков секунд, возможно. За оставшееся время она решает осмыслить рисунок, лежащий на столе. Это не скажет ей ни о чем важном – просто банальное любопытство. На белом листе бумаги, красным фломастером изображены длинные линии, заходящие друг на друга, переплетающиеся, как пальцы, образующие в едином целом нечто круглое с отростками, похожее на ежа или солнце. О, и к счастью для Джейн, в этот раз картинка четкая и звук тоже неплохой – почти как в хорошем фильме. Уже намного лучше!

Девушка понятия не имеет, что ее маленькая протеже планировала изобразить – возможно, когда она это рисовала, в ее голове не было ни одной внятной мысли. Просто попытка убить время, попытка чем-то занять непослушные пальцы. Хотя то, с каким усердием малышка Элевен продолжала малевать лист просто поражало. И, что необычно, использовала она только один цвет – красный. Наверное, он просто привлекал ее своей яркостью и чем-то бунтарским, скрытым в его натуре.

Время шло, и все больше новых вещей начало появляться на рисунке. В этот момент, сознание уже пропало из обзора Джейн, и она (словно) опять стала маленькой девочкой, с ее мыслями и образами, которые, смею заметить, были странноваты даже для ребенка.

Теперь похожих на ежей фигур на рисунке стало несколько: какие-то побольше, какие-то поменьше. Все они стояли поодаль друг от друга, не соприкасаясь даже кончиками острых лапок, будто и не хотели совсем взаимодействовать со своими же родными братьями. Разве что, один из «ежиков» чуть выделялся – он был гораздо меньше остальных, и Элевен отчего-то не поленилась изобразить его пузатое брюшко. Его фигура была похожа на бархатного красного клеща, пришедшего на поляну с ежиками, явно не задумывая ничего хорошего. Вряд ли Эл хотела что-то подобное, банально потому что сейчас, даже во время процесса рисования, творчества, Джейн все еще не могла ощутить нормальные, связные мысли в голове своей маленькой «я». В ее разум будто залезли с миксером и крутили, перекручивали все, превращая в фарш мысли и образы.

Справедливости ради, когда девочка по каким-то житейским причинам отвлекалась от рисования, вроде тогда, когда надо почесать нос, здравые мысли и проскальзывали. Или когда она отвлекалась на голоса своих братьев и сестер за спиной. Но было это всё таким обрывочным, неполным. Кто-то забыл положить недостающие куски в тарелку ее головы.

Джейн все-таки надеялась, что связано такое в-первую очередь с ее нежным возрастом, а во-вторую с тем, что такой способ восстановления воспоминаний грозит некоторыми искажениями. Со всеми этими погружениями вглубь мозга и сознания… Несомненно, такое ведет к проблемам. Хотя был еще шанс, что в следующих обрывках памяти все нормализуется.

Еще девушка надеялась, что все эти профанации не помешают ей достигнуть главной цели.

Прошло еще немного времени за бесполезным творчеством, как вдруг девочка внезапно насторожилась. Джейн не уверена, но возможно такое слегка возбужденное и осторожное состояние сохранялось у маленькой Эл еще даже в самом начале – тогда, когда казалось волноваться было не о чем.

Несколько секунд и опять оно: чувство разглядывания в спину. В этот раз, правда, долго оно не продлилось, но произошло кое-что хуже. Снова. Шаги – те же самые. Вряд ли можно определить человека по звуку шагов, но Элевен была уверена, что это именно он – тот страшный белый мужчина с вьющимися волосами, буравивший ее взглядом какое-то время назад. Только в этот раз она не защищена: Папы здесь нет, а ее братья и сестры точно не станут помогать ей, если это чудовище решит что-то сделать.

Девочка напряглась и стала ждать, продолжая, тем не менее, рисовать, сильнее вдавливая мажущий кончик фломастера в бумагу. Превентивный удар она совершать не планировала. Всегда нужно выждать перед тем, как действовать.

Белый мужчина подошел совсем уж близко – он, казалось, дышал прямо в затылок Элевен. Тем не менее, повернуться и встретиться с ним взглядом девочка не решалась.

Прошло еще какое-то время. От нервов Эл уже просто глупо водила фломастером по бумаге в углу, сильно нажимая, по-сути, раскрашивая бумажное полотно глубокими красными штрихами. Она пыталась не показывать свой страх врагу; а мужчина почему-то стал ее врагом заранее, даже не совершив ничего плохого.

Однако, как выяснилось, человек знал, как обращаться с детьми. Он прочистил горло – и Элевен, как испуганное животное, олень на трассе, обернулась на звук. Боже, какой дешевый ход. Мужчина только что съел ее ферзя пешкой.

Санитар победоносно, издеваясь (во всяком случае, так решила Эл), слегка ухмыльнулся. Во всех его действиях, даже самых невинных, Эл видела угрозу. Он был высок и страшен – его худощавая фигура напоминала Элевен о своих самых потаенных, глубоких страхах, доставшихся ей от древних предков, живших еще в пещерах. Мужчина был похож на зверя – на хищника, и пусть никто, кроме нее, этого не замечал, девочка была уверена в своей правоте на все сто. Она поняла это еще тогда, когда впервые встретилась с ним взглядом – и сразу решила, что ни в коем случае более не станет с ним пересекаться. Этот санитар – самый опасный человек в лаборатории. Эл ощущала это всем своим нутром.

– Привет, – тем не менее, он произнес это самым невинным и добродушным голосом, кой Эл вообще доводилось слышать. – Могу я взглянуть, что ты рисуешь, – мужчина помедлил, бросая быстрый взгляд на открытое девичьей запястье, лежавшее на столе. – Элевен?

Девочка посмотрела в белую рубашку мужчины еще с минуту, задумываясь. В лицо его глядеть она не осмелилась. После, избрала самую удобную и, по-сути, единственную для себя тактику. Санитар был сильнее и умнее по всем параметрам, это понятно, поэтому Джейн резко отвернулась от противника и продолжила свое занятие – возможно, если она не будет обращать на него внимание, ему надоест, и он уйдет.

Ну, в любом случае, Генри был не из тех, кто легко сдается, да? Пусть он не то чтобы ожидал от ребенка полного игнорирования, все-таки даже для такого случая у него был план действий. Приблизительный.

Поэтому он просто встал сбоку от нее, – все еще на относительно приемлемом расстоянии, и слегка нагнулся к столу. Мужские руки были сцеплены за спиной – как знак того, что он безобиден и не причинит вреда. Хотя для Элевен это аргументом не являлось.

Девочка пыталась не придавать его настойчивому вниманию значения, полностью сконцентрировавшись на своем рисунке. Тем не менее, присутствие человека, да еще и такого, рядом нервировало – Элевен трудно было скрыть дрожь во всем теле.

– Ох, это… – санитар заговорил резко и сразу опешил на секунду; на секунду от его показной уверенности не осталось ни следа. – Этот похож на паука, – мужчина собрался с мыслями и бесцеремонно ткнул пальцем на выделяющуюся красную фигурку с брюшком и длинными конечностями. – Они, правда, все похожи, но этот – как настоящий. Почти.

Элевен, естественно, такое наглое вмешательство не понравилось; и она быстрым движением выдернула лист бумаги из под чужих рук. Яростно глянула на миг в лицо вторженца, – только не в глаза, чтобы показать: готова защищать свое личное пространство до конца. Конечно ни про каких «пауков» она знать не знала, и в целом ее эта информация мало интересовала. Особенно из уст этого человека.

Санитара, однако, это не смутило. Он молчал меньше десяти секунд, а потом снова продолжил свою речь птицей-говоруном:

– Ты, наверное, даже не понимаешь, о чем я говорю, да?

Своим звучным голосом этот парень отвлекал от рисования. Почему он еще здесь? Разве очевидное пренебрежение Элевен для него не стало сигналом?

– Позволь мне объяснить.

В этот раз человек перешел уже совсем все границы, взяв из лежавшей рядом стопки еще один лист бумаги, устраиваясь рядом с рабочим пространством Элевен, ближе к краю. Он нагнулся – поза неудобная, но его это не останавливало. Взял валявшийся поодаль черный фломастер и принялся рисовать. Боже, сколько ему лет?

Пару десятков секунд – и на бумаге появился огромный черный… кто-то. С большим брюшком и маленькой головой, с распускающимися из боков длинными острыми конечностями – по четыре с каждой стороны. Элевен глянула лишь мельком – чисто из любопытства, не подозревая, что этим жестом еще сильнее приблизила санитара к «мату» в их воображаемой шахматной партии.

– Вот, – мужчина пододвинул лист бумаги ближе к полю зрения девочки, – Это «паук», они почти как другие насекомые, но у них восемь лапок, а не шесть, как обычно. А еще они, между прочим, крайне умные и прекрасные создания, – санитар объяснял с явным энтузиазмом в голосе, и Эл, к ее сожалению, пришлось слушать.

– Может, даже самые прекрасные из всех.

В любом случае, сказанное было Элевен (поневоле) понятно. Образование у подопытных Бреннера было поверхностное: учили читать, писать. Базовая математика, 2+2 и все такое. С возрастом, конечно, давали знаний чуть побольше, но этого все равно было бы недостаточно для нормального существования в обществе вне лаборатории. Дети здесь были настоящими красноглазыми крысятами – да еще и слепыми, видимо.

О, и, конечно, девочка знала некоторые слова, которые в условиях лаборатории не имели смысла: «животные», «дом», «родители» и подобные. «Насекомые» в этом списке также присутствовали, но был один маленький нюанс. Будто нарочно, Мартин Бреннер давал своим воспитанникам только сырые замудренные научные определения – ни картинок, ни описаний. Просто текст, который нужно/можно заучить – и все равно малопонятно. Сейчас, благодаря странному мужчине, Элевен впервые смогла увидеть то, как выглядят существа за пределами этих стерильных стен, настолько белых и пахнущий хлоркой, что даже пауки побаивались тут селиться.

Однако, благодарности она за это к санитару не испытывала. Хотя чужой рисунок она во второй раз осмотрела внимательно. Детское любопытство, чтоб его.

– Правда похожи, да? Твой и мой.

Санитар еще раз внимательно рассмотрел два рисунка. Элевен трудно было понять, зачем он этим занимается.

Девочка в очередной раз проигнорировала попытки мужчины в разговор. Больше рисовать она не могла, просто глупо пялилась в бумагу. Этот парень выбил ее из колеи.

– Разве что, – мужчина хотел сказать еще что-то, но резко замолчал на полуслове тогда, когда дверь в радужную комнату распахнулась. Папа.

Парень отскочил от Элевен сразу после и, как ни в чем не бывало, удалился в свой законный санитарский угол. Да неужели. Это еще раз укрепило убеждение Эл в том, что от белого мужчины ничего хорошего ждать не стоит – если он боится Папу, значит, точно задумал что-то нехорошее. Как красный брюхастый паук на ее рисунке – выглядит безобидным и небольшим, но на деле…

Стоп, а почему паук?

После того случая Элевен не видит мужчину несколько дней – казалось бы, можно расслабиться, но из-за выходки этого глупого парня теперь она вся на нервах. Боится снова с ним встретиться.

Джейн, не выбирая и не выискивая, без своей воли, попадает в следующее воспоминание – всего через три дня после предыдущего. Девушке дается ясность сознания всего на пару секунд, а потом ее опять отключает, будто легким ударом по голове.

Снова радужная комната. Снова стол с рисунками. И снова красные существа на снежной поляне, теперь почти все с толстыми брюшками. Лишь один выделяется – такой же красный, но меньше остальных, а еще помимо брюшка, у него выросла голова. И длинных конечностей у него теперь определенное количество – восемь. Почему так получилось Эл сказать не может. Она рисует, как обычно, механически и по инерции. Чтобы занять пальцы; потратить время до прихода Папы как угодно, только не общаясь с другими людьми.

– И снова здравствуй, Элевен.

Девочка вздрагивает, но не оборачивается. Нет, в этот раз она не поведется. Конечно, уже по этому вкрадчивому голосу, она понимает, кто стоит за ее спиной. Честно говоря, Эл его не ждала. Как она вообще могла не заметить мужчину с самого начала? Может, в очередной раз была слишком сонная и просто не обратила внимания на стоящего в углу и внимательно наблюдавшего за ней человека. Хотя она в целом мало реагировала на других людей; не считая Папы.

– Опять рисуешь, да?

Мужчина немного наклоняется к рисунку девочки.

Элевен старается быть безразличной. Девочка продолжает рисовать, делая вид, что не замечает санитара.

– Смотрю, тебе понравились пауки. Это прекрасно, но, – мужчина повторяет то, что сделал в прошлый раз: берет новый лист бумаги и черный фломастер. – В тот раз я не успел рассказать кое-что еще.

Санитар начинает увлеченно рисовать. Он, видимо, старался вести себя как ровесник Эл. Это вообще нормально? Полминуты – на бумаге черный паук. Такой же, какой был тогда, но в этот раз мужчина не останавливается: берет в руки оранжевый фломастер; так бы взял красный, но он в чужих ладонях. Итак, теперь на животе паука появляется метка, похожая на песочные часы.

Элевен, в конце концов, не выдерживает, и бросает взгляд на детище человека рядом – выглядит рисунок устрашающе. Она понятия не имеет, что такого хорошего мужчина находил в этих существах.

– Это черная вдова, один из видов пауков, – он добавляет мелкие детали на рисунок, раскрашивает паука в черный. – Красивый, правда?

Мужчина заканчивает и поворачивает голову в сторону Элевен – выдается крайне редкая возможность встретиться с ней взглядом, и санитар решает закрепить этот момент легкой улыбкой. Ну, девочка не одабривает и резко отворачивается от человека. Глупая! Незачем было с такой дурацкой любознательностью разглядывать чужое творчество, неужели своего мало?

– Это я к чему, – санитар еле сдерживает смешок: все-таки ее нелепые реакции забавляют. Он еще не сталкивался с такими детьми, разве что, ну… – Во время рисования, можно использовать несколько цветов. Тогда рисунок выглядит интереснее. И еще важны детали – согласись, с ними стало гораздо лучше, а?

Девочка искренне пытается не слушать его неуместные советы, но проигрывает: или чудовищу с голубыми глазами, или самой себе. И снова смотрит на чужой рисунок – сравнивая со своим и неосознанно перенимая решения санитара на будущее.

Она виновата, да. Но все-таки, все-таки ее противник слишком способный. Он знает, как правильно общаться с детьми и Элевен в том числе. Профессионал. Единственный человек в окружении девочки, который может также – Папа. Элевен давно проиграла Папе и была полностью очарована им. Если бы она знала, что такое любовь, она бы сказала, что любит Папу так сильно, что готова уничтожить весь мир ради него. И ведь это была даже не детская безусловная любовь к родителю: просто Папа, в отличие от ее братьев, сестер и других людей, знал, что Элевен немного особенный ребенок и к ней нужен определенный подход. Здесь важно было вовремя подойти и вовремя отступить, быть мягким и терпеливым – понимающим, и, главное, ни в коем случае не переходить границ. Как самый ужасный исход для Элевен, этот глупый страшный санитар копировал все методы Папы, словно имитатор.

Эл была обречена на провал с самого начала – с того момента, как белый санитар впервые заприметил ее отрешенность от мира и других людей. Возможно даже еще раньше – тогда, когда он, некими окольными путями узнал о ее слегка необычном происхождении. Тогда, когда узнал, что она, вероятно, самый перспективный и многообещающий проект доктора Бреннера.

В любом случае, видение оборвалось тогда, когда Папа вновь вошел в радужную комнату.

Джейн швыряет по воспоминаниям, как надувной мячик. Она абсолютно теперь это не контролирует: куда ее занесет, и что она там увидит. Сейчас ее прогоняют по воспоминаниям раннего детства – примечательно, только по тем, где в той или иной степени фигурирует Генри. И вот, она в очередной раз…

Радужная комната. Рисунки паукообразных. Фломастеры. И, о, кое-что новое, но теперь неизменное – константа: страшный санитар с голубыми, фальшиво-невинными глазами. Он говорит много, даже больше папы, объясняет и улыбается. Рисует вместе с Элевен. Сначала девочка искреннее пытается не поддаваться чужому влиянию – но лед всегда тает от высоких температур, пусть и постепенно.

И уже на шестую секцию, на которую забрасывает Джейн – уже тошнит от таких резких смен, Элевен ждет его. Тогда, когда он подойдет, поздоровается и посмотрит на ее рисунок. Расскажет что-нибудь интересное или не слишком, мало-понятное, но все равно такое нужное для нее. Неясно зачем и почему – в пять лет мало какой ребенок может разобраться со своими чувствами, и Эл исключением не была.

Элевен себя проигравшей еще не считала, но заведомо таковой являлась. В каждой их новой маленькой ментальной шахматной партии ей ставили мат в два хода.

Девочка позорно проигрывает санитару полностью в их десятую встречу – удивительно, как долго продержалась.

Джейн больше не может даже думать – ни в начале, ни в конце, ни во время перехода. Ей кажется, что у нее кружится голова – это не так.

– Меня зовут Питер, – мужчина говорит словно невзначай во время того, как рисует очередное «что-то». – Наверное, стоило сказать раньше. Прости.

Элевен замирает. Из пальцев ненароком выпадает черный фломастер.

– Эй, все хорошо?

Девочка переводит взгляд со стола на лицо теперь уже Питера – он выглядит так, будто искренне за нее волнуется. Не то чтобы Эл обращала на такие мелочи внимание. Она смотрит в его глаза – ищет, изучает. Ненавидит смотреть в чужие глаза, терпеть не может, от этого начинает кружиться голова и краснеют щеки, но сейчас так нужно. Обязательно: ей нужно удостовериться в том, что ее проигрыш не ознаменует еще и ее скорую погибель.

– Питер, – сиплый шепот. Язык Элевен двигается плохо: это первый раз, когда она разговаривает с санитаром и первый раз, как она говорит за несколько недель вообще.

Это слово, его сладкое и нежное человеческое имя, не номер и не прозвище, мягко кувыркающееся на языке хриплым комком, метит абсолютный разгром Элевен. Добровольную капитуляцию.