Текст книги "Мальчик со спичками (СИ)"

Неделя выдалась сумасшедшей, пусть я и не слишком налегал на проект по работе, чем усыпил подозрительность шефа. Заниматься катком оказалось интересно, и я отдавал этому всё свободное время. Сначала закончил оптимальным простым вариантом, но позже пришла в голову одна идея, и я решил переделать ещё раз… и ещё раз…

В итоге, вместо одного проекта у меня получилось три его варианта, какой уж там владельцу понравится.

Не скажу, что в работе я видел смысл жизни или чувствовал что-то особенное, но это было то, что я умел делать, едва ли не единственное, что хорошо получалось и пробуждало интерес в виде проекции конечного результата. И я держался за это, как держится потерпевший кораблекрушение за осколки разбитого детского кораблика.

С другой стороны, заниматься чем-то другим меня тоже не очень тянуло, это ведь требовало морального напряжения, дополнительных сил для поиска, для неудачных попыток… сил, которых у меня не было, потому, что всё уходило на то, чтобы удержать себя в собранном состоянии, а не в виде рассыпавшегося кубика Рубика или горки никак не состыковывающихся друг с другом пазлов.

Главное – считать, переходить от одного количества к другому, от десятков к сотням и тысячам, и наоборот. Числа упорядочивают всё, отвлекают меня, успокаивают.

Успокаивают…

С наступлением пятницы я решил забить и найти кого-нибудь на ночь. Не святой же я, в конце концов.

Не знаю, хватило бы во мне романтичности хранить верность Жеке, будь там хоть один шанс – аки благородный рыцарь, отрекающийся от всего ради дамы сердца (что, скорее, свойственно литературным рыцарям нежели реальным), здесь же и так без шансов – нет смысла делать себя более несчастным.

Где-то по пути я встретил знакомого, и мы пошли в клуб… не совсем стандартной ориентации, ну и пошло-поехало… Очнулся я только к ночи воскресенья и, не особо прощаясь, укатил к себе.

Настроение было двойственное – тело болело тупо везде, но это была приятная боль, вызывающая чувство законченности. С другой стороны, неудобно получилось, что я не предупредил Жеку, а все входящие тупо игнорировал, боясь подшофе сказать что-нибудь не то.

Я вполз в прихожую, горло горело – так хотелось пить, и сразу шмыгнул в кухню.

Там неожиданно сидел Жека. Пил чай, клацал телефон.

Я умудрился не заметить его вьетнамок на дорожке, наверное, потому что у меня, в принципе, куча его обуви валяется.

– Првет, – хриплю, добираясь до воды.

– Привет, – отвечает хмуро. Осматривает с ног до головы: – Ты не отвечаешь на звонки.

Заглатываю литру – так, что льётся за шиворот.

Утолив жажду, отвечаю легкомысленно:

– Телефон разрядился, сори.

Поджимает губы:

– Хоть бы предупредил.

Мне становится смешно:

– Хорошо, мамочка.

Закатывает глаза:

– Это называется дружба, чел. Когда ты понятия не имеешь, где шатается твой бро, то начинаешь беспокоиться и звонить.

Фыркаю:

– Спасибо дружище. Ты меня ждал?

– Почти. Мать опять развела детский сад с этими внуками. Достало.

– Ого. Так ты просто ушел или вы поругались?

Он отвечает выразительным взглядом, и я понимаю, что конечно же он не срался с ней, а просто сказал четкое «нет» и ушел. Хорошо хоть, куда уходить есть, ибо мать у него временами… настойчивая.

А теперь загорелась ещё и этой идеей, хотя сыну только двадцать пять.

– Пошли посмотрим кинчик?

– Ммм, не, я приставку принес, может в контру поиграем или погоняем в танчики? Как тебе?

И мы играем, пока не светает, потому что Жеке днём на треню, а я поживу и с двумя-тремя часами сна в запасе.

И таки просыпаюсь через три часа.

Поднимаюсь, иду в душ. Когда захожу обратно в гостиную, друг сонно поднимает голову:

– Чё? Ты уже?

– Ага, – сажусь рядом с ним на диван. – Там на кухне флешка с проектом, отдай Палычу, он будет рад.

– Понял-принял, – голос у него хрипловатый со сна, а выражение расслабленное и совсем домашнее.

Это потихоньку, исподтишка скрывает мне крышу, но я притворяюсь, что всё нормально, что внутри не мечется, не рвёт по-живому.

Это так сложно, но уже так обыденно, что я почти не замечаю усилий, пока не сжимает в груди до упора. Ненавижу это чувство, но вынь его, и от меня ничего не останется. Потому, что в моей жизни и нет ничего, кроме этого долбаного чувства и влачащейся за ним потрёпанной, потасканной боли.

Встаю, потому что не могу больше на него смотреть, но не успеваю сделать и шага, как он хватает меня за руку:

– Ну что такое? – говорю, оборачиваясь.

В его глазах ни капли былой сонливости. Только глубина ласкового оливкового цвета.

Завораживающее талое марево с тонкими лучами зелёного и чуть ли не желтого цвета.

– Не нравится мне это твоё выражение, – заявляет прямо.

Напрягаюсь. Наверное, я слишком устал, чтобы притворяться или отшучиваться, и он не может не заметить – как и всего, что со мной происходит.

Я знаю. Знаю это.

И сейчас, как никогда рвутся с языка правдивые шальные слова. Я почти вижу – предвижу – себя произносящим это, почти осязаю его реакцию и наслаждаюсь хотя бы тем мелким чувством эгоистичной победы – непонятно над чем – что будет отведена мне на считанные секунды, прежде чем я потеряю его насовсем.

Какие шансы, что он – не то, что поймёт меня, а просто – не отвернётся в отвращении?

Эй, Жека, понимающий, ответственный мальчик, как ты относишься к гомикам? Что стоит за твоим общепринятым пренебрежением и пацанскими шуточками на тему?

Да-да, знаю, мы все шутили по поводу, и я в том числе, никогда бы не согласившийся признаться в бисексуальности.

Успокаиваю себя.

Успокаиваю.

Считаю до пяти.

Говорю.

– Я просто устал, Жек. После моего отдыха нужен ещё отдых.

– Некит…

– Ненене, чувак, серьёзно, у меня голова трещит. Будешь меня мучить, карма отминусуется.

– Бля… но мы поговорим, понял?! Я всё равно у тебя торчу, так что только приди!

Господи, какой же у него охрененный голос со сна…

– Уже боюсь, – шуточно хлопаю его по руке и спешно сваливаю.

Иду на работу уже уставшим. Засыпаю на брейке. Понимаю, что где-то ввел неправильные данные и придётся пересчитывать результаты целого блока…

Шеф смотрит на мою постную рожу подозрительно, а Ваня за соседним столом глядя в мою сторону выразительно насвистывает Скорпионскую «Холидей».

Уматываю домой, не задерживаясь, как обычно.

Дома Жека окопался на кухне с большой кастрюлей, содержащей, как я подозреваю, компот.

– Здравствуй, бро, – приветствует меня широким объятием, старательно имитируя женушку. – Я тут тебе и баньку натопил, и хлеб-соль испёк.

– Печеная соль, ммм, офигеть как вкусно, наверное, – ухмыляюсь, сдёргивая кеды. – Ты у бабули на даче был? Или на своей?

– На своей. Посдёргивал, пока наши не подвалили.

– Ясно. Надо было на бабулину. У меня всё руки не доходят, а там домик, надо хоть прибраться.

– Ого, я и забыл. Хочешь, поехали на выходных вместе?

Некоторое время раздумываю. Киваю:

– Лады. Только там одна узкая кровать, так что всё по-чесноку – спорим на цу-е-фа.

– Понял-принял. На следующей неделе. Обещаешь?

– Омг, опять ты со своими точными датами.

– Ничё не знаю. Слово пацана?

Он посмотрел на меня хитро и поплевал на руку. Я закатил глаза, но под этим взглядом сдался и поплевал на свою, после чего схлопнул с рукой впавшего в детство Жеки.

– Бля, ну и мерзостная хрень, друже, эти твои сопли.

Скалится радостно:

– Так, я только с тобой. Ты ж мне как брат, чел, так что слюнообмен – это природно.

Пытаюсь улыбнуться. Надеюсь получается.

Брат…

Перестань. Блять, перестань бить по больному!

И я вдруг замечаю эту осторожность в его глазах, это закрадывающееся беспокойство, и укол совести протыкает меня насквозь, потому, что на самом деле это я, а не он тут эгоистичная мразь.

Отталкиваю его, отталкиваю каждый раз подальше, а он как слепая собака тычется тёплым носом в больные места и лижет их шершавым языком.

Развлекает меня, пытается что-то делать…

А может и правда… ну, рассказать… сделать хоть для него легче, потому что – поболит и перестанет. Как детская рана на обнаженной коленке – подуй, поплачь, забудь и побеги обратно.

Через некоторое время заживёт – следа не останется.

И я решаюсь, потому что от моего молчания ни ему, ни мне не легче.

И позволяю себе последнюю роскошь. Как в грёбаной, блять, мелодраме.

– Я кофе хочу. Тебе сделать?

– Хах, спрашиваешь.

Иду варить кофе, варганя бутерброды из хлеба и всего, что осталось в холодильнике.

Мы садимся и пьём кофе. На газовой конфорке медленно варится компот, распространяя душистый, знакомый чуть ли не с младенчества запах.

Я, наконец, собираю сопли и, чувствуя себя отвратительно неловко, говорю:

– Жека, тут такое дело… (раз, два, т…) Я люблю тебя.

Он хмыкает:

– Скажешь тоже. И я тебя, чел.

Взять себя в руки снова занимает некоторое время. Выдыхаю:

– Я серьёзно.

Он хочет пошутить – по глазам вижу, но в следующую секунду до него доходит, заставляя замолчать. Перестаёт отпивать маленькими глотками кофе. Выдаёт:

– Серьёзно… это реально серьёзно? Типа…

– Типа реально серьёзно… – хмыкаю.

Ему нужно время, чтобы переварить, и мы снова молчим.

Чтобы избавиться от ощущения неловкости поднимаюсь и мою посуду. Непроизвольно начинаю считать. (раз, два, т…)

– И… как давно?

Пожимаю плечами:

– Не знаю. Наверно, давно.

Словно я знаю точную дату.

Поворачиваюсь: от волнения в горле комок, мешающий сказать нормально.

– Давай я проясню, окей? Я ничего от тебя не требую, то что я сказал вообще ни о чём не говорит, я просто хотел сказать, потому, что это тяжело видеть тебя каждый день и давить это в себе. Я думал, пройдёт или переживу, передавлю, но это душит меня, Жек, – засовываю мокрые руки в карманы, и от неловкости нахохливаюсь, – я не хотел иметь этим тебе мозг, но, извини, так получилось.

Он коротко кивает, опуская взгляд в пол. Поднимает, как поднимают тяжелую, наполненную вязкой, тёмной жидкостью чашу:

– Некит… ничего если я свалю сегодня? Мне… мне надо вшарить, и ты тут как-то…

Он ещё и извиняется.

Выдавливаю из себя кривую улыбку:

– Не вопрос, чувак. Я знаю, это жесть как неожиданно. Сори.

Он благодарно кивает, и я иду закрывать за ним дверь.

Вежливый надежный мальчик Женя.

Сердце у тебя теперь будет не на месте. Но, надеюсь, это скоро пройдёт, и всё будет как всегда… только без меня.

Медленно домываю посуду, выключаю конфорку под кастрюлей с компотом и иду на балкон, где постепенно затухает душная июльская жара.

Пойти бы и сегодня поблядствовать, да как-то нет настроя.

Есть настрой зарыться в подушки, точно маленькая девочка, и заснуть, но это не сработает – так колотится сердце, хотя внешне я спокоен, как удав.

И я решаю, как всегда, как последний трус, сбежать от себя в детство. В тумбочке на самой нижней полке лежит чемодан и куча коробок. Достаю их все и перетаскиваю на центр ковра в зал.

Открываю всё и сразу – тяжелый альбом с фотографиями, мозаику, железный конструктор, мешок с советскими монетами, большой прибор, покрытый пластиком, напоминающий очки, в середину которых можно вставлять просвечивающиеся фотокарточки, коллекцию марок, старых, словно пуленепробиваемых киндеров… много чего.

Когда бабуля была жива, она часто рассказывала об их с дедом поездках по всему СССР – показывала фото, памятные открытки, календарики. Бабуля вообще была знатной путешественницей, и ещё сопляком я помню, как к нам приезжали её многочисленные приятели буквально отовсюду.

Зарываюсь в воспоминания, заигрываюсь в маленького мальчика, забываюсь до глубокой ночи и, даже не сложив вещи обратно, едва добираясь до кровати, засыпаю.

========== Конец июля – август ==========

Следующим утром любые чувства и хотелки уступают место работе. И я радостно погружаюсь в неё, как в живой источник, (всё равно не едём мы с Жекой ни на какую дачу) пока, наверное, недели через две мне не звонит Палыч.

Это несколько удивляет, потому что на моей памяти он звонил мне раз пять за время нашего знакомства, но, думая, что дело касается проекта, отвечаю.

– Здравствуй, – ответствует Палыч; по звуку: убирает лицо от телефона и пхекает куда-то в сторону, затем снова говорит прям в микрофон, что бедняга аж рыпит: – Как у тебя там дела?

Хмыкаю весело:

– Палыч, всё тип-топ, но, давай сразу к делу, а то тебе плохо даются лирические отступления.

– Мда, – удрученно вздыхает. – Уж прости, как-то я не умею просто так звонить… тут такое дело… ты не знаешь, у Жеки какие-то проблемы?

У меня ухает сердце:

– Э-э, с чего ты взял?

– Значит, что-то случилось, – убеждается. – Он в последнее время сам не свой, никогда его таким не видел. На льду аки петух рассеянный скачет, а голова где-то не здесь. А тут ещё ты – один раз показался и опять нету. Вы поссорились, что ли?

Если бы.

– Не то чтобы. Но я с ним поговорю, Палыч, обещаю.

Сбалтываю сгоряча, не представляя, как это проверну.

– Вот и хорошо. Наши за него волнуются, а он, осёл, молчит. Даже Юльке не раскололся. Ты уж поговори, а то это не дело, так балду валять на тренировке.

Кому что, а Палычу лёд. Но, на том и порешили.

Я откинулся на спинку кресла, хмуро палясь в потолок. Вроде, хотел, как лучше, а вышло что? Идиот. И упивался ещё, что Жека не звонит, значит у него всё путем.

На часах маленькая стрелка силится достать шестёрку. Поднимаюсь, понимая, что если не сейчас, потом точно буду трусить и никуда не пойду.

От Жекиного дома до моего – десять минут ходьбы, а если считать старую однушку, которую они никак не продадут – вообще две.

Не помню номер квартиры, чтоб набрать на домофоне, но тут из подъезда выходит полноватая дама с собачкой, позволяя мне проскользнуть внутрь.

Третий этаж налево – вот это помню и нажимаю на дверной звонок, как добираюсь.

Открывает его мама. Раньше она не очень меня любила, считая невоспитанным придурком – терпела только ради сына, но потом свыклась и теперь, похоже, искренне рада:

– Давно не виделись. Ты так похудел.

Ох уж эти обязательные комментарии о внешности. Обаятельно улыбаюсь:

– А Вы ничуть не изменились и так же хорошо выглядите. Женя дома?

Она смеется:

– Смутил старую тётку. Женя дома. Закрылся в комнате и вперился в компьютер. Я его уже два раза кушать звала. Ты, кстати, с нами будешь? Скоро Коля с работы придет, вместе поедим, поговорим.

Этого ещё не хватало.

– Да я ненадолго совсем, – вежливо отказываясь, плетусь по квартире в поиске Жениной комнаты.

Здесь почти ничего не изменилось, разве что в зале переклеили обои и немного переставили мебель.

Тихо открываю дверь – Жека, спиной ко мне, сидит за компом в огромных наушниках и рубится в танчики.

Захожу, прикрывая дверь и, ещё не замеченный, осматриваю комнату: в углу висит форма, стоят различной расцветки клюшки и прочие пыточные приспособления; ещё один комплект, наверное, сушится на балконе; на полках в шкафу несколько наград – те, которыми он особенно гордится, (все остальные его мама хранит в другом месте, после того, как в приступе юношеского максимализма «пустяковые дипломчики» Жека пообещал выкинуть и сжечь), много фотографий в рамках – и наших с ним, и команды.

На раскладном диване покрывало с щитом кэпа Америки, подаренное мной с едва ли не первой зарплаты ему на ДэРэ.

Делаю шаг вперёд и зову:

– Жека…

Он оборачивается раздраженно, наверняка, чтобы огрызнуться и отшить предложение ужина, типа, он сам придет когда захочет – знаю я это выражение его лица, но видит меня и глотает так и не произнесённое, поворачиваясь на сто восемьдесят градусов.

– Привет?.. – с полувопросительными интонациями.

– И тебе не болеть, – с неловкостью хмыкаю и приземляюсь на диван, заставляя Жеку развернуть стул ещё немного влево.

Только сейчас понимаю, что сорвался с места, даже не обдумав, что сказать.

А может, несмотря на все свои благие намерения, уговоры, обещания и прочее, я так сильно хотел его видеть, что в словах Палыча нашел повод прийти? И так сильно прятался в работе от самого себя, чтобы не задуматься, как Жека на самом деле отреагировал…

Он мог бы ненавидеть меня сейчас, но, глядя в его глаза, я не вижу там ненависти – только глубинное напряжение под нарочито пацанской небрежностью.

– Палыч говорит, ты лажаешь на трене. Позвонил мне даже.

Морщится:

– Палыч преувеличивает, я расслабился чуть, но не сдал.

– Извини, – говорю невпопад. – Не надо было.

– Не-не, Некит, давай только без фигни, хорошо, – он неожиданно встаёт и нервно прохаживается до двери и обратно: – Я тут думал о всяком. Ну, типа, это ж не первый день, и ты… ну, по тебе всегда видно, когда тебя гложет, а я даже не подумал… И ушел тогда, как последняя скотина, когда ты сказал.

Он закусил губу, останавливаясь, сел обратно на стул. Я молчал, давая ему время собраться с мыслями, потому что хотел услышать до конца всё, что он мог сказать.

– Я думал, чем я такое сделал… в смысле, что я сделал, что ты подумал обо мне так…

– Воу, стоп, – перебил не выдерживая. Не хватало ему комплекса вины. – Ты ничего такого не сделал, это тупо моя блядская натура, понятно! С твоей стороны ничего не было.

Поджимает губы – в явном несогласии.

– Некит, ты не очень похож на… ну, ты понял.

Вздыхаю:

– Жек, я давно би. И сплю… по-разному. По настроению.

На его лице очевидный скептицизм, и я закатываю глаза:

– Мне надо видео снять, как меня трахает рандомный бодибилдер, чтоб ты поверил?

Он поджимает губы ещё сильнее, но от комментариев воздерживается.

Опять наворачивает несколько кругов по комнате, останавливается, вздыхает и присаживается напротив меня на корточки:

– Короче, я много чего передумал, но это хрень. И всё, что я точно знаю – я не хочу тебя потерять. Я помню, как ты не разговаривал ни с кем, когда твоя бабушка умерла, и я знаю, что тебе было херово, но мне тоже было херово, потому что ты не говорил со мной, ты тупо от меня свалил. Ники, я тогда серьёзно думал, что совсем тебя потеряю, но потом ты вроде снова стал нормальным, вроде всё наладилось, и теперь опять эта хрень…

Он выдохся после долгой речи, а всё, что видел я – эти его заколдованные глаза с длинными ресницами…

Блять.

Вырвал себя из марева, в котором был согласен на что угодно, иронично усмехнулся:

– И насколько далеко распространяется твоя толерантность на гомиков?

Он пожевал губу, видимо, пытаясь высказаться, но никак не решаясь.

– Некит, я подумал… лучше всего, если это будет как шутка. Как будто ты шутканул неудачно и я, типа, поверил, но ты будто сказал мне, что это ерунда и, типа, всё норм.

Внутри меня всё захлебнулось, но я сцепил зубы, чтобы выражение – как всегда, как обычно.

– Значит, – выдавил, медленно обретая над собой власть (раз, два, т…) обратно, – ты хочешь, чтобы мы притворились будто ничего не было?

Слова давались легче с каждой секундой.

Он кивнул сумрачно:

– Ты знаешь, я не смогу… ну, ты понял… я понимаю, что тебе надо было – сказать. Думаю, это лучше всего.

Я снова тонул в его взгляде – почти ощутимая сила полёта вниз – когда ухаешь в колодец и летишь, летишь бесконечно долго до самого нежно-изумрудного каменного дна.

И этот взгляд просит… нет, приказывает слушаться, сделать как велено, на том языке нечитаемых, неуловимых другими символов, которыми мы обменивались с самого детства.

И я не могу не подчиниться.

Опускаю голову, словно в знак покорности, говорю – хочу – как ни в чем не бывало, получается – глухо:

– Хорошо. Будь по-твоему.

Он в благодарность придвигается ближе, хлопая меня по холке:

– Спасибо, я знал, что ты поймёшь.

Чертов сукин сын. Всегда добивается своего.

И я, заставляя себя – словно происходящее нормально, перехватить эту ласковую руку и шутливо зарядить ему под рёбра, в открытое место.

– Эй, это против правил, – наиграно возмущается.

– Какие такие правила? Не знаю никаких правил.

Тогда он резким движением стягивает меня за ногу на пол и завязывается несерьёзная потасовка, в ходе которой мы толчками и несильными ударами выплёскиваем накопившееся напряжение. Он больше пытается обездвижить весом, на что я изворачиваюсь и бью в открытые места.

В итоге, на шум приходит его мама, укоризненно разгоняя нас по углам:

– Такие большие оболтусы, а дерутся, как мальчишки!

Мы переглядываемся и ржем. Я внезапно чувствую накатившую эйфорию и на мгновение думаю, что, наверное, нам действительно лучше оставаться друзьями.

– Останешься на ужин? – спрашивает, отряхивая мой рукав от пыли.

Это я, скорее всего, отхватил елозя задом под диваном.

– Не, у меня там макароны сваренные, надо доесть, а то пропадут.

Вру, но не хочу оставаться здесь – у него дома так уютно, что, чувствую, побуду дольше и опять затоскую по бабуле.

По его выражению вижу – догадался, поэтому не настаивает. Даю последнее указание:

– Чтоб меня Палыч больше не домогался с твоим самочувствием, понял?! Я держу слово, а ты – играешь аки примерный старательный мальчик, лады?

– Лады. Слово пацана.

Мы схлопываем руки, закрепляя сделку, и я сбегаю. На душе двойственно – и довольство, и неудовлетворение.

«Будто ничего не было». Целая история с продуманным бекграундом. Жека вообще мастак придумывать истории и верить в них – мы всегда играли по его сюжетам – будь то пираты, шпионы или армейское подразделение. Я охотно разделял его фантазию, продуманный мирок, расширял его пространство на двоих и принимал его выверты как должное.

Теперь тоже… Играю по его сюжету.

«Думаю, это лучше всего».

«Ты знаешь, я не смогу…»

Блять.

Медленно выдыхаю через нос. И считаю. Десятками. (раз, два, т… двести семьдесят четыре…) Складываю числа. Отнимаю.

До трёхсот и в обратном порядке.

Числа успокаивают меня. Упорядочивают.

Может, так лучше. Хотя бы ему.

Я ведь для чего это сказал – чтобы легче, чтобы проще.

Хоть кому-нибудь.

========== Август ==========

Он заявляется ко мне в субботу с утра и силком тянет на каток в качестве «талисмана для лучшего самочувствия». Я сопротивляюсь до последнего, потому что безумно хочу спать, и таки отрубаюсь в машине под шуточки Лазяря, которые помню очень смутно, а потом, вытащенный на лавочку для болельщиков, снова засыпаю, скрутившись под старой, обшарпаной формой Тёмы, забытой здесь так давно, что он, кажется, даже не помнит о её наличии.

На катке всегда адски холодно, несмотря на знойный август на улице, а я забыл нормально одеться. Да что там, я даже в душ не сходил.

Меня будит сердобольная Юля, и я шмыгаю в раздевалку – почему-то не додумался смотаться туда в самом начале.

Там снова дремлю.

Открываю глаза от прикосновения к волосам. Лицо Жеки на уровне моего, он мягко массирует кожу головы. Приятно до безумия.

– Всегда знал, что я для тебя грёбаный кошак, – хрипло комментирую. – Ты какие-то волны кайфа от этого ловишь?

Он, хохотнув, извиняется:

– Зря я тебя сегодня притащил. Спал бы нормально дома.

– Вот оно, несвоевременное раскаяние, – незло проворчал. – Поздно, Карл, обратный отчёт уже пошел, и счётчик Вашего долга мотается с каждой секундой.

Он улыбается, а я спохватываюсь:

– Треня закончилась?

– Не, я так, поссать забежал. Щас вернусь.

– Да уж, иди, а то Палыч будет ворчать, что ты там подгузник менял, а не ссал.

– Это да.

Он встаёт, такой весь мОлодец в форме, с мокрыми от пота волосами, и я, сонный, не успеваю выработать к зрелищу иммунитет, поэтому, меня накрывает. Хриплю:

– Жек…

– Мм-м? – оборачивается беспечно.

Прикусывая язык, выдавливаю вместо… вместо всего:

– Останешься у меня сегодня?

От удивления поднимает брови, но соглашается:

– Понял-принял. Только хавчик надо купить, а то у тебя ж ничерта нет.

– О да… и пиво.

Выметаясь, поднимает вверх большой палец.

Обречённо выдыхая, откидываюсь на лавку. Зря я. Мы же пытаемся играть в прежних друзей, но у меня херово получается. Очень херово.

Я просто не могу.

Не могу.

Этот отзвук больного голоса, больного восприятия орет и плачет, как бы я ни пытался запереть его в комнате, накрыв клетку тёмной тканью, словно попугайчика.

У меня не получается делать как обычно, когда он знает.

Он убедил себя, что ему приснилось?

Что он вообще делает? Что это был за жест?

Или… ну да, что это я, для него же это не несет двойного смысла…

Блять, всё, хватит. Хватит себя калечить!

И я вспоминаю его взгляд, его властную просьбу, и этим додавливаю вопящее во мне противоречие.

Хватит. Хватит.

Один, два, три, четыре…

Один, два, три, четыре…

Я пригласил его к себе. По крайней мере, я его увижу – нужно искать плюсы.

За размышлением попеременно со счётом не замечаю времени, но и уснуть не могу. Выхожу обратно на холод, сажусь поближе ко льду. Палыч устроил полноценную игру, и я с увлечением наблюдаю за матчем и разбором ошибок.

Это реально интересно – наверное, именно это в своё время отбило у меня всякое желание смотреть или заниматься футболом. По сравнению с хоккеем футбол кажется слишком медленным и ленивым – в хоккее невероятно много секундного напряжения, непрерывающейся полосы пиковых моментов. И я смотрю, забыв обо всём, радуясь, что Жека вытащил меня именно сегодня.

Когда тренировка заканчивается, жду друга снаружи, выкуривая последнюю сигарету из пачки.

Лазарь, в стильной кожаной косухе, выходит последним, и Жека просит его завести нас сначала в магаз.

Мы скупляем кучу противозаконной (читай, Палычем) жратвы, типа чипсов, сушеной рыбы, странной сладкой хрени, от которой Жеку тащит не по-детски, и разного вида пойла. Как оставленные без родительского присмотра малолетки, честное слово.

Под ироничным взглядом Жеки беру два кило картошки и десяток яиц.

– Чё, взрослый такой? – дразнится.

– Я тебе сделаю жареной картошки с омлетом и приправами, посмотрим, что ты скажешь.

Хмыкает, но верит, ибо я такие штуки много раз готовил. Вообще, он на правильном питании, но, когда со мной – срывается и хавает, что хочется.

Только на кассе понимаем: Лазарь где-то пропал. Звоним ему – сбрасывает, а после оказывается, он сидит на корточках возле машины и с кем-то увлеченно трещит.

Жека пинает его по кроссовку, но от нас отмахиваются и нежным, приглушенным голоском из серии «только для…» воркуют ещё пятнадцать минут, пока мы с Жекой чисто по приколу спорим, изменяет он или нет.

Оказывается – нет, и я выигрываю нами же купленную пачку чипсов, торжественно врученную Жекой.

– И не жалко роуминга? – хмыкаю, пока едем.

Лазарь кидает через водительское зеркало взор со смешанным чувством, в котором и тоска, и безысходность – не понятно, правда, по девице или денежке.