Текст книги "Солдат никому не пишет (СИ)"

Автор книги: Маркеллиан Летучий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

Морфит бегло кинул косой взгляд на маячившего впереди чародея и бегло заговорил:

– Так вот, я вспомнил, что в одной древней книжке, испытавшей на себе весь произвол времени, мне встретилось упоминание Великих Древ, обладавших, как там заявлялось, огромной магической потенцией. В результате определённых событий, точней, загорской войны между морфитами и гротдорами, Древа были уничтожены или осквернены бородачи, но всё определенное количество древесины удалось сохранить. И вот из этой самой древесины начали изготовлять особые посохи, способные актуализировать магическую потенцию по желанию хозяина, пусть он даже и не обладал бы никакими способностями к чародейству, при условии, конечно, что индивид обладает развитым интеллектом. Так вот, мне кажется, что с помощью этих самых посохов можно предаваться чародейству даже в реалиях Упадка Магии, ведь в них в самих заключён некий запас энергии, который теперь почти отсутствует во внешней среде.

– То есть, – подытожил Рохард, – если бы заберём у старика палку, то он станет точно таким же жалким смертным, как и мы?

Олфирр утвердительно кивнул.

Подойдя к апсиде, волшебник взялся за висевший в правом углу шнурок и эффектным жестом потянул его. Пунцовая материя дрогнула и разошлась в разные стороны, предоставив взору присутствующих великолепный алтарь, возвышающийся посреди апсиды, как гора над равниной. Он состоял из трёх пирамидально сложенных плит, рёбра коих была испещрены древнефлодмундским письмом, слишком каллиграфическим, чтобы поддаваться чтению. На этом стилобате возвышался постамент из двух айгерров – существ из местной мифологии, обладающих головой орла, туловищем волка и хвостом быка, – пропавших в порыве благоговения телом к земле, сцепив хвосты друг с другом, и мраморного держателя, из которого возвышалась секира невиданной красоты. Безукоризненная и гениальная работа говорила о том, что кузнецами этого предмета искусства были явно не люди, таинственный же металл, серебристого цвета с голубым отливом, так же свидетельствовал о необычном происхождении артефакта. Верхняя часть ручки секира была укрыта серебром и инкрустирована опалами, топазами и аметистами, выложенными в виде стрелы.

Волшебник благоговейно отвесил поклон в сторону секиры и быстро произнёс:

– Не лучшая идея.

– Какая? – недоуменно раздалось в ответ.

– Пытаться отнять посох, – невозмутимым тоном ответствовал волшебник, окинув взором Олфирра и Рохарда.

Смущённые до глубины души, они не выдержали взгляда старика и отвели глаза в сторону, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Если бы вы даже отняли у меня посох, то это не повлияло бы на мои силы так кардинально, как вам хочется думать, – пояснил чародей, лукавого поглаживая свою бороду, видимо, он был в крайне благостном состоянии.

– Итак, вы знаете, что это?

Присутствие живого волшебника, восставшего из тумана прошедших дней, пребывания в сокрытом в горных недрах подземном чертоге и общая атмосфера таинственности, царившая в этом месте, подталкивали только к одному ответу.

– Секира Бурь, – отчеканил Рохард.

Аргус утвердительно кивнул.

– Полностью верно, это не что иное, как достославная реликвия нашей страны и королевского рода Эфферов, оберегать которую я поклялся ценой собственной жизни. Согласно завету моего учителя, я денно и нощно храню Секиру уже несколько столетий, ожидая часа, когда предначертанное наконец-то сбудется. Давным-давно, когда я ещё был учеником Вернелла, пребывавшего в то время на посту придворного чародея, он вызвал меня к себе и, убедившись, что нас не подслушивают, повел сокровенную речь. Вернелл возвестил мне, как доверенному лицу и будущему преемнику, что он ощутил скверные потоки, сгущающиеся над Флодмундом и долженствовашие рано или поздно разразиться великими бедами. Пользуясь своим ясным и великим умом, он расписал мне варианты развития наиболее вероятных событий, среди коих присутствовала и, увы, сбывшаяся трагедия. В случае пресечения венценосного рода или раскола державы под произволом соискателей престола я был обязан изъять Секиру из королевской сокровищницы и скрыться с ней в надёжном убежище в толщи Тьёорхунских гор, построенном некогда самим Вернеллом для собственных нужд. Завет учителя, как видите, я исполнил, пусть и с необходимой проволочкой, вызванной непредвиденными обстоятельствами, но не будем об этом. Итак, в чём заключалась моя дальнейшая миссия? Как всем известно, Секира Бурь была подвергнута особому заклятию, благодаря которому владеть ею мог только законный и полновластный властелин Флодмунда, но, что же делать, если по каким-либо причинам наша земля иссякнет законными самодержцами? Ответ моего учителя, уж не знаю каким мистическим образом, просочился в народную среду и стал известен, как Пророчество Секиры Бурь, согласно коей, тот, кто обнаружит и овладеет этой реликвией, станет новым королём Флодмунда, который вновь водворит мир на многострадальных землях. Простолюдины однако, то ли из невежества, то ли из глупости, вычеркнули из формулы один важный компонент: не всякий сможет обнаружить и овладеть Секирой, а тот и только тот, кто будет предназначен к этому и достоин совершить предначертанное, либо помочь в осуществлении.

Аргус умолк и в отрезанном от мира подземном чертоге воцарилось напряжённое молчание. Все повстанцы обескураженно и потрясённо поглядывали то на друг друга, то на чародея, испытывающего, в отличие от них, полнейшее, ничем не зыблемое спокойствие. Когда, наконец, нервы каждого начали рваться от напряжения, о ком же из них идёт речь, волшебник прервал драматическую паузу.

– Рохард Гейбрин, сын Мелькора, ступай ко мне! – провозгласил Аргус.

Нервно сглотнув ком в горле, Рохард полусознательно огляделся налево и направо, а затем неуверенно сделал три шага в сторону чародея.

– Вы уверенны, что вам нужен именно я?

– Без малейших сомнений, всё складывается так и именно так как предвещал учитель, а раз именно вам принадлежит честь открыть проход, совершив ритуальное преклонение колен, то, согласно предречённому, именно вам и следует испытать судьбу.

– А что будет, если избранным окажусь не я? – дрогнувшим голосом спросил Рохард. – Вдруг всё это глупая ошибка или козни злых духов?

– Если верить наложенному заклятию, то всякий, кто дерзнет взять Секиру не имея на то законных прав умрёт, – беспристрастно ответил старец, но заметив вспыхнувший страх в глазах Рохарда поспешил его успокоить: – Но переживать нечего, – ошибки быть не могло, а козни злых духов отпадают по причине отсутствия их существования. Поэтому дерзай смело и не вкладывай сомнения в сердце своё.

Легко сказать, но трудно сделать. Вполне закономерно, что после озвученного Рохарду стало не по себе, ведь кому хочется умереть просто потому что не срослось? Прикусив левый край губы, медленными, тяжеловесными шагами, словно бы в ботинки налили свинец, он переставлял ноги, подходя всё ближе к Секире. Сердце начинало болезненно биться, а лёгкие, казалось, лишились доступа к воздуха и задыхались от напряжения. Что, если не он? Что, если кудесник ошибся?

Неожиданно, когда Рохард уже вплотную приблизился к постаменту, Аргус троекратно ударил посохом об пол, после чего сплетённые хвосты айгерров дрогнули и медленно разъединились, уйдя каждый в свою сторону. Оживший было камень вновь неподвижно замер и не подавал более никаких признаков движение. На занятого собой Рохарда это происшествие оказало меньшее впечатление, чем можно было ожидать.

Вступив на площадку перед блистающим лезвием Секиры, он пошатнулся от резко нахлынувшей темноты в глаза. Ладно, он сам умрёт, не велика потеря, но что же будет делать его семья после кончины единственной опоры и кормильца? Стоит ли поставить против неё возможность спасти Отчество и водворить мир на напитавшихся кровью землях? Не велика ли ставка? Ответ пришёл в мучимую терзаниями голову Рохарда с чёткостью и ясностью молнии, прорезающей собой тёмные глубины грозовых облаков.

С движением более дерзким и импульсным, чем подобает по этикету для подобных случаев, Гейбрин схватился за рукоять Секиры Бурь и, зажмурив глаза, попытался извлечь её из многовекового хранилища. Ему показалось, что сердце остановилось и всё нутро упало в бесконечное, тягучее, содрагающее душу ничто, смотрящее прямо на Рохарда.

Не в силах вынести обжигающего взгляда бездны, смотрящей одночасно поверх него, окрест него и внутрь его, как бы стараясь погрузить в свои недра саму сущность охотника, причастив его великому ничто, Гейбрин раскрыл глаза и увидел в правой руке великолепное орудие и священный артефакт Флодмунда, лениво поигрывающий под мягким светом искрами своих самоцветов.

Прежде чем повстанцы покинули сокровенную обитель Аргуса, он пообещал вспомоществовать им и отрезать от повстанцев назойливый гон карателей. На вопрос, каким образом, чародей лишь самодовольно улыбнулся.

– Глаза служат лучшими свидетелями, чем уши, – повторил он сентенцию Уальфа, древнего флодмундского философа, и показал гостям выход из своей обители.

При повороте одного из медных светильников, расположенного с края левой стены, чертог оживился звуком методичной работы механизма, вслед за которым не замедлило явиться и наглядное его появление: плита, закрывающая до этого часть стены, начала быстро опускаться вниз, освобождая тёмный проход позади себя.

– Этим путём вы окажитесь в той же пещере, откуда вы сюда попали, – пояснил чародей, когда плита окончательно скрылась из вида.

Прежде чем все попращались и скрылась в сумраке прохода Олфирр успел кинуть вдогонку вопрос.

– А что, есть и другие?

– Быть может, – загадочно ответствовал волшебник, – я стар и многого уже не помню.

Вновь преодолев путь в потьмах, повстанцы очутились перед глухой стеной и подозрительно выглядящим рычажком, тянущимся на себя. Испробовав его услугу, Рохард заставил отступить ложную стену и он вместе со спутниками вступил под тёмные базальтовые своды пещеры, из которой столь недавно и столь, как ему сейчас казалось, давно он ушёл в таинственный проход, роковым образом обрушивший на его голову высочайшую ответственность, какую только и можно представить.

Не успел он толком приспособится к новой обстановке, как со стороны входа в пещеру, а если быть более точным в деле локации, то снаружи, донёсся страшный грохот, будто низвергнулась сотня водопадов или кто-то подпалил в горах мощный пороховой заряд. Изрядно перепуганный, Рохард вместе с друзьями и некоторыми проснувшимися сотоварищами прожогом вынурнул из укрытия и тотчас дрогнул под оглушительным ударом шквала снега и льда. Вынужденные отступить перед неумолимой силой стихии, повстанцы забрались обратно в своё тёплое и безопасное убежище, решив, что спорить с природой бесполезно, – придётся осматриваться завтра утром, когда метель стихнет. Окончив с вопросом, повстанцы сызнова рухнули на свои лежбища и крепко уснули. В расстелившимся по пещере озере дремоты и сна чуждо возвышалось лишь пару островков бодрствования, представленные Рохардом и его друзьями. Снова и снова воскрешая в памяти минувшие события, они вновь и вновь натыкались на настырную мысль: не было ли это всё сном, миражом, маревом, наваждением? Мысль логическая и соответствующая здравому смыслу, но после одного взгляда на Секиру Бурь, проявляющуюся здесь во всей своей чёткости и полноте, так, что мысль о её эфемерности казалась безумием, доводы здравого смысла пристыженно смолкали. Особенно же был подавлен грузом произошедшего Рохард, переживавший неописуемую бурю страстей и помыслов, поедающих друг друга и впивающихся острыми когтями в страждущую душу Рохарда. Ворочась с бока на бок, он тщетно отбивался от нашествия мыслей, подобных рою комаров, шепчущих ему всевозможные варианты развития дальнейших событий, которые несомненно последует за рухнувшей на его плечи огромной ответственностью, все те страшные перипетии, которые могли бы ринуться на его голову и погребсти под собой, лишив его жизни, а семьи единственного защитника и кормильца. Вконец исстрадавшись и измучившись он заснул под самое утро, сражённый усталостью.

Проснувшись от шума, поднятого начавшими пробуждаться сотоварищами, он грузно поднялся, точно побитый палками, и поплёлся в разведку, дабы узнать о причине вчерашнего шума. Плотный плащ метели спал и открыл закрытую доселе панораму, значительно изменившуюся за последний день. Позади входа в пещеру, всего в каких-то жалких ста шагах, горная тропа была сплошь раздавлена, покрыта и закрыта колоссальными снежным массивом с многочисленными вкраплениями горной породы. Путь назад был отрезан. С одной стороны, это наверняка избавляло от гнетущей опасности погони, ведь теперь перехватить повстанцев не представлялось возможным, с другой, вернуться назад теперь также было проблематично, ведь при наступавшей зиме пройти по другим перевалам было весьма рискованным делом, так как при холодной поре эти тропы превращались в сущие могильные холодильники, опасные для всякой живой твари. Что ж, подумал Рохард, наверное, это к лучшему, придётся идти избранным путём до конца.

Из воздушной серой горы одинокими путниками вылетали мелкие снежинки, медленно сниспадающие в трагическом танце. Земля уже была укрыта узорчатой кружевной скатертью, затейливо извивающуюся над сенью вечнозелёных игольчатых дерев, будто нарочно созданных для сурового климата Севера. Но не всё было столь безмятежно в глубинах скральдсонского леса.

Тёплый алый ручей, вязко текущий по промерзлой земле, мрачно растапливал снежные узоры, заменяя их ужасным следом кровавой реки. На одинокой просёлочной дороге, затерянной в чаще глухого леса, виднелась остановившаяся процессия из трёх повозок и более двух дюжин крепких скральдонских коней. Подле скакунов виднелись и их всадники: мужественные и грубоватые дети северных снегов с одинаково суровыми лицами и схожими выражениями лицами, наводящими на нелепую мысль о том, что все одни изготовлялись в одном ремесленном цеху. Облачённые в тёплые меховые мантии, искусно сопряжённые с кольчугой и бронёй, они неспешно возились над ещё горячими трупами, беспорядочными горстями рассеянными как по дороге, так и вокруг неё. Тела располагались в различных позах, разнообразие коих, однако, не мешало их обобщить в одном понятии, – все они были преданы насильственной смерти. Присмотревшись внимательнее к застывшим лицам, мы можем различить как, судя по лицам и обмундированию, товарищей северных мужей, сражённых в самом расцвете молодых сил, так и разнобитный сброд, облачённый в броню различных материалов и типов. С уважением оттаскивая трупы первой группы на самодельный помост из хвороста, привязанный к крайней повозке, воины сосредоточили особое внимание на представителях второй, по большей части, благодаря неожиданному разнообразию их карманов на всевозможные безделушки, подчас достаточно ценные или небезынтересные. Обирание мертвецов подчас сопровождалось грубыми насмешками и выходками, призванными унизить достоинство поверженных противников.

В самом окончании этой странной картины, подле наибольшего экипажа, роскошно украшенного виртуозной резьбой по дереву и запечатленному весьма внушительным геральдическим гербом, стояло два человека, одновременно похожих и не похожих друг на друга. Первый был молодой русоволосый человек, чрезвычайно высокий по людским меркам, с телом атлета и новой мыслителя, что делало его весьма схожим на ожившую статую какого-нибудь талантливого халфского скульптора. Подобное впечатление несколько скрашивалось виллером, – длинным зимним дартадским плащом, сделанным из тёплой материи и отороченным северной пушниной, делавшим фигуру молодого человека менее чёткой. Под порывами студёного ветра, долетающего сюда из самого моря Бурь, дартадец каждый раз невольно ёжился от холода, а побеспокоенный плащ давал различить характерный металлический блеск множества мелких пластин, скрытых под его надёжной опекой. Сосредоточенные серые глаза незнакомца неспешно бродили по округе, изредка одаривая своим вниманием собеседника. Этот мужчина был значительно ниже, но старше своего соседа, пребывая в доподлинном расцвете душевных и телесных сил, что превосходно оттенялось богатой соболиной шубой. Немного вытянутое умное лицо украшалось бурной светлой шевелюрой и вычурной бородкой, треугольником торчащей вниз. По уровню возбуждения он значительно превосходил молодого человека, – холодные синие глаза повсечастно разражались снопами искр, а из уст выплывали сложносочинённые конструкции. В чём же была схожесть этих двух людей? Как можно было уже понять, отнюдь не в внешности. Объединяла их общая манера держаться, насквозь пропитанная аристократизмом и чувством собственного достоинства, а также едва уловимая схожесть в чертах, доступная лишь для опытного наблюдателя.

Когда возле собеседников один из воинов перевернул с живота труп, облачённый в изумрудную бригантину с багровым пятном возле сердца, молодой человек внезапно оживился и что-то кинул старшему соседу. Тот молча кивнул в ответ. Отойдя от экипажа, дворянин отстранил воина от тела и, нагнувшись над ним, принялся всматриваться в неподвижные черты лица усопшего.

– Рохард, что же ты наделал, – задумчиво протянул он философским тоном, отдающим и некими скорбными нотками.

Но стеклянные глаза покойника не ответил на укор. Повысив голос, молодой человек спросил, не осматривал ли кто тело флодмундца до этого. Первоначально ответом было всеобщее молчание, смешанное с раболепными взглядами, устремлёнными на светловолосого господина, – без его приказа воины не шалохнут и пальцем, так велит местный обычай.

– Что молчите псы? Отвечайте на вопросы господ, если не желаете познакомится с палками, клянусь бородой Торегина! – прогремел он, возвысившись в угрожающей позе, подобно разъярённому медведю.

Из почтительно согнувшихся воинов выступил один шрамированный муж, сообщивший, что в пылу битвы из-за бригантины Рохарда выпало некое письмо, которое он после поднял и имеет при себе. Под действием свежего выговора, он беспрекословно отдал молодому человеку испещрённый чёрными знаками кусок бумаги.

Эйфире Бре, Улица ВязовНе знаю, дорогая, дойдёт ли теперь до тебя когда-нибудь это письмо, но возлагаю упование на духов, что они смилуются над нашими душами и доставят его тебе. Как ты уже знаешь, наш план по воссоединению с треском провалился под землю и мне с соратниками пришлось бегством спасть жизнь от цепных псов пожирателей нашей Отчизны. Загнанные в угол, как лесные звери во время травли, у нас не осталось иного выбора, как уйти в горы и скрыться в чуждом краю отверженными скитальцами. Совершив это, мы смогли уйти от преследования, но подверглись страху голодной смерти из-за наступающей зимы. Не знаю, как мы её переживём, но обещаю тебе, что всё закончиться благополучно и, когда всё уляжется, я всё-таки заберу тебя с детьми. Крепись духом и мужайся, придёт час, когда мы вновь встретимся, обещаю тебе это. Твой любящий муж, Рохард.

Прочитав письмо до конца, Магнификус дважды сложил кусочек бумаги пополам и спрятал в недрах виллера. Быть может, не воспитай его столь строго, он закусил бы в задумчивости губу, но этого не произошло. Тяжёлая история. Окинув охладевшее тело Рохарда ещё раз и с трудом узнав в нём того, кого он некогда повстречал в тёмное переулке, Квинтиллиан быстрым шагом подошёл к беловласому человеку и попросил его об одной услуге.

– Для вас всё что угодно, вы спасли мне жизнь и я обязан вам отплатить, – торжественно заявил северный аристократ, подтвердив слова широким жестом руки.

– Охотно ловлю на слове. В таком случае, прошу, распорядитесь, чтобы ваши люди предали земле для вечного покоя кости этих людей.

На широком лбе беловласого человека вырисовалась недовольная складка, а изящная бородка гадливо дрогнула.

– Прошу прощение, Вы желаете, чтобы мы оказали последнюю честь этим псам, желавшим обчистить нас донага, как конунгские сборщики податей, а затем и вовсе посечь наши жизни мечом?

– Я желаю оказать последнюю честь тому человеку, которому поклялся сам себе отдать долг, если на то по божьему произволению выпадет возможность, – чётко и размеренно, словно машина, отчеканил Магнификус, вперив в собеседника свой фирменный взгляд, прожигающий, по уверению многих, насквозь. – Как потомственные дворянин я обязан сдержать это слово и, более того, так как мне положено отдавать с лихвой, я хочу, чтобы все спутники этого человека также были преданы в пуховое лоно земли. Всё, если Вы откажите, то, клянусь, я сделаю это сам. Как говорят у меня на Родине, dixi.

Раздумав с некоторое время, достаточное для тщательного обдумавания, но и достаточно короткое, чтобы не оскорбить собеседника, беловласый человек ответил согласием.

– Ринхерд, – крикнул он.

К нему подступил офицер, почтительно прислонив правую руку к сердцу.

– Предайте этих… – видимо, аристократ хотел отсыпать нелестный эпитет, но вовремя осёкся, – людей земле. И как можно быстрей, я не намерен стоять здесь вечность.

Пока солдатня была занята рытьём могил, Магнификус обратил внимание на лежачую подле Рохарда секиру, коей он раньше не предал особого внимания, поглощённый мыслями о её хозяине. Подняв орудие, он удивился как её удивительной лёгкости, так и поистине виртуозной работе, если он не ошибаелся, принадлежавшей гротдорским мастерам. Металл лезвия живо напомнил ему юношескую поездку в Урванийские горы, в Монтибус, когда он сопровождал отца, явившегося с чрезвычайной проверкой работы Горной Коллегии. Вполне естественно, что таскать с собой юнца по пыльным кабинетам Коллегии и знойным плавильным цехам не было особого смысла, поэтому его сбагрили на руки одному чиновнику, с поручением провести экскурсию и вообще как-то развлечь поросль Магнификусов. Тогда, среди последних достижений дартадской металлургии, он и видел подобный сплав, вызвавший у чиновника Горной Коллегии особую гордость, так как, по его заверениям, это было гигантским прорывом, сулящим многие выгоды. Да, крайне занимательная вещь, интересно, откуда она взялась у Рохарда? Даже если он и отобрал её у кого-то силой, то это кажется неправдоподобным, ведь качество исполнение и диковиность материала слишком высока для Флодмунда.

– Чрезвычайно интересная вещица, не правда ли? – заметил чей-то голос прямо из-за спины, словно считав мысли Квинтиллиана.

Обернувшись, Магнификус увидел своего беловласого собеседника. В его взгляде чувствовалась некая таинственность и жадный интерес, будто бы артефакт интересовал его не просто, как произведение искусства, но как нечто большее, качественным образом большее.

– Бесспорно, – лаконично подтвердил Магнификус, тщетно пытаясь угадать причину столь странного взгляда.