Текст книги "Системный рыбак 14 (СИ)"
Автор книги: Ленивая Панда
Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
Глава 2
– Ты сегодня ел хоть раз, мастер на все руки? – спросила Каталина, пока я разминал поясницу.
Стоп. Мне послышалось, или в голосе хозяйки минного поля появилась забота? Утром эта женщина держала меня на прицеле трёх десятков багровых пилюль и обещала выгнать через минное поле без тропы, а вечером её вдруг заинтересовал мой желудок. Быстро мы поладили. Ещё пара таких визитов, и она начнёт вязать мне носки.
– Твой живот ревёт так, что мыши в клетках вздрагивают, – Каталина кивнула на дверь в башню. – Идём, поужинаем. И раз уж ты наворотил у меня столько работы, покажу тебе одно место. Особенное.
Особенное место в доме алхимика. По моему опыту, именно такими словами обычно описывают пыточную. Впрочем, после целого дня с ключами и кореньями я согласился бы и на пыточную, лишь бы там кормили.
Перед уходом я ещё раз проверил куб. Голубая ниточка пламени не дрожала, рунический контур держал температуру сам, а обе отводные линии оставались холодными. Теперь аппарат можно было оставить без присмотра: ближайшие двенадцать часов от нас требовалось одно – не лезть к нему с умными руками.
Оставался кучер.
До гребня и обратно ушло минут двадцать. Мужик выслушал новость, что обещанный простой растянется до утра, тяжело посмотрел на башню и потребовал ещё две серебряные монеты «за работу в зоне боевых действий». Я дал три. Последнюю – за то, чтобы он не рассказывал в городе, как приличные рестораторы заставляют людей ночевать в телеге.
Когда я вернулся, Каталина ждала у двери в башню и нетерпеливо постукивала носком по камню.
– Теперь всё? – спросила она.
– Если по дороге к столу не найдётся ещё одного забытого человека, то да.
Мы прошли через холл в овальный зал, и Каталина свернула к винтовой лестнице, той самой, что уходила в верхнюю башенку.
Лестница оказалась старше всего, что я видел в этом доме. Ступени были выбиты прямо в камне, и за века подошвы продавили в них гладкие лунки, по две на каждую ступень. Сотни ног ходили тут изо дня в день, поколение за поколением, а теперь на всю лестницу осталась одна хозяйка, и та поднималась молча. В стенных нишах вместо факелов теплились магические светильники, и добрая половина уже выгорела до тусклой точки.
Я ставил ноги точно в чужие отпечатки, и размер, к слову, совпадал. Видимо, у звездочётов и поваров похожая судьба: и те и другие всю жизнь бегают вверх-вниз по лестницам.
Подъём закончился люком. Каталина упёрлась ладонями и толкнула створку.
СКРРРЫ-БАМ!
Старые петли провернулись с визгом, дерево хлопнуло о камень, и в лицо ударил ночной ветер. Пропустив меня вперёд, она вышла на площадку вслед за мной.
Я огляделся и присвистнул.
Посреди площадки, под остатками разбитого купола, стоял телескоп. Труба в два моих обхвата и длиной с рыбацкую лодку целилась в небо. По бронзовому корпусу вились руны, между кольцами крепежа мерцали кристаллы, а вся эта махина сидела на поворотном механизме из шестерней, каждая размером с тележное колесо. Где в нём кончалась механика и начиналась магия, разобрал бы разве что сам покойный звездочёт.
И при этом телескоп словно жил. Кристаллы на корпусе мерцали в своём ритме, шестерни блестели свежей смазкой. Купол над ним рассыпался, перила крошились, а трубу продолжали чистить день за днём.
Каталина прошла мимо телескопа не глядя, для неё эта громадина давно стала привычной мебелью. Обогнув шестерни, она направилась к одному из зубцов площадки. Там, где не задувал ветер, стоял столик с парой кресел, на подлокотнике лежал сложенный плед. Она повела рукой над столешницей, и, послушно выныривая из пространственного хранилища, на дерево один за другим опустились горшочек, миска и пара ложек.
Я же подошёл к краю площадки и встал между зубцами.
Внизу лежала темнота холмов, за ней темнота степи, а на самом горизонте рыжим светом горели огни города Звезды Полуночного Раскола. Над всем этим стояло небо, забитое звёздами от края до края.
– Теперь понимаю, почему ты здесь поселилась, – сказал я. – За такой вид можно простить этой башне и лестницу, и минное поле в придачу.
– Садись ужинать, – отозвалась Каталина. – Вид красивый, спорить глупо. Только дело вовсе не в нём.
А в чём тогда? Ладно, зайдём с другой стороны, тем более что живот уже проголосовал за стол всеми внутренностями.
Я подошёл и оглядел сервировку.
Каша с мясом в горшочке и миска солёных огурцов. Всё. Скромнее ужинают разве что монахи в пост.
– Я в город за припасами давно не выбиралась, – Каталина вдруг отвела взгляд и поправила косынку. Кажется, впервые за день ей стало неловко. – Живу тут просто. Ем что есть.
Одиннадцать лет наедине с котлом кого угодно посадят на кашу. Так, хватит. Это мы сейчас исправим.
– Кашу оставь на завтрак, – сказал я. – Сейчас я тебя угощу. Из своих запасов.
– Кухня внизу, – она подняла бровь. – Пока спустишься, пока растопишь плиту, пока приготовишь. Час, если ты быстрый.
– Всё нужное у меня с собой, и почти всё уже готово. Мне нужно пять минут и край твоего стола.
Каталина смерила меня долгим взглядом и опустилась в кресло.
– Удивляй. У тебя это, признаю, выходит.
Я запустил руку в перстень.
На стол легли круглый хлеб в твёрдой корке, пара помидоров, пучок салатных листьев и увесистая колбаска, перетянутая бечёвкой. Мясо мега-крокодила, копчёное и выдержанное, моя походная гордость. Следом я поставил две походные чашки. Пару солёных огурцов позаимствовал из миски хозяйки, пообещав себе вернуть их ей же, но в лучшем виде.
Дальше руки всё сделали сами. Тысячи вечеров у разделочного стола дают о себе знать.
Нож прошёлся по хлебу, и ломти легли стопкой, роняя крошки. Бечёвка треснула, и от первого же лепестка колбасы по площадке поплыл запах дыма и копчёного мяса, густой и тяжёлый, от такого просыпаются соседи. Помидоры пошли кружками, брызгая соком на доску, огурцы легли вдоль, пластинами. На кончике пальца вспыхнул фиолетовый язычок Пламени Бездны, укрощённый до свечного огонька, и я повёл им вдоль ломтей. Хлеб зашипел, по краям выступила золотая корочка, и к дыму колбасы добавился запах гренок, тот самый, на который в любом доме сползается на кухню вся семья.
Собрать сэндвичи было делом недолгим: тёплый хлеб, лист салата, лепестки колбасы внахлёст, кружок помидора, пластина огурца, снова хлеб. Придавить ладонью, чтобы держалось.
В кастрюльку я налил воды и высыпал горсть ягод, местную родню облепихи. Фиолетовый огонёк обнял дно, вода тронулась паром, ягоды всплыли и заблестели. Я положил ладонь на бортик и запустил «Концентрацию»: энергия сжалась, рассыпалась мелкой пылью и ушла в отвар вместе с ягодной кислинкой. Семь тактов дыхания на закрепление, и под поверхностью заиграло тёплое золото.
Я разлил отвар по чашкам, убрал лишнее обратно в кольцо и отступил на шаг.
– Прошу к столу.
Мы устроились в креслах. Каталина взяла сэндвич двумя руками и, поднеся его к глазам, осмотрела со всех сторон. Понюхала. Заглянула под верхний ломоть хлеба. Полный протокол проверки незнакомого реагента.
– Отравить мастера алхимии в её собственном доме, – заключила она. – Затея настолько глупая, что на неё способен разве что гений.
И укусила.
ХРУСТ.
Корочка треснула под зубами, как первый лёд. Следом раскрылось остальное: лепестки копчёного мяса отдали дымный жир, помидор брызнул сладким соком, огурец ответил солью и вторым хрустом, а тёплый хлеб собрал всё это в один долгий вкус. По запястью Каталины сбежала капля томатного сока, и она слизнула её на чистом рефлексе, забыв про манеры.
Каталина замерла с набитым ртом.
Прожевала, медленно, с закрытыми глазами. Строгое лицо, которое она держала весь день, смягчилось, на скулах проступил румянец. Второй укус вышел уже по-человечески жадным, крупным, с хрустом на всю площадку, и на пару минут хозяйка башни выпала из разговора целиком. Красивая смуглая женщина сидела под звёздами, ела сэндвич и жмурилась от удовольствия.
– Это восхитительно, – сказала она наконец, ещё раз оглядев надкушенный край. Видимо, искала там формулу. – Я за свою жизнь перепробовала всякое, от гильдейских банкетов до походной сухомятки. Но такое ем впервые.
Она потянулась к чашке и отпила.
Сейчас кислинка, следом мёд, а потом тёплая волна раскатится по каналам от горла до кончиков пальцев. Проверено на себе. Брови Каталины поползли вверх, и чашку она опустила куда медленнее, чем поднимала.
– Глубина какая, – она покрутила чашку, глядя сквозь пар. – Ты снова умудрился меня удивить. Насыщение такого класса дают ученикам в старших сектах. В Гильдии подобные техники большая редкость, их запирают в архивах для верхних рангов.
– Так я и есть ученик, – я пожал плечами. – Личный ученик грандмастера алхимии Игниса. Просто именем учителя я предпочитаю не размахивать. Чужое имя – не мастерство. А вкусно кормить людей вообще моё призвание.
Я взял свой сэндвич и наконец поужинал сам.
А что, недурно. Копчение легло ровно, жирок распределился как надо. Разве что остроты бы сюда. Горчицы. Обычной ядрёной горчицы, от которой прошибает до затылка. Здешний мир прекрасно освоил перец, а вот горчицу проспал. Ставим зарубку: найти подходящее зерно и исправить это упущение. Озолочусь на одних сосисках.
Мы доели, и я разлил остатки отвара по чашкам.
Сытость расползлась по телу тёплой волной, кресло держало спину, плед перекочевал на колени хозяйки. Внизу тлели огни города, над головой висели звёзды, и молчать под ними было легко и просто.
– Так почему всё-таки башня? – спросил я, когда чашки опустели наполовину. – Ты сказала, дело в другом. Если вид ни при чём, тогда что тебя здесь держит?
Каталина долго молчала. Потом коротко кивнула, и кивок этот предназначался ей самой. Кажется, одного дня, исправленного куба и сэндвича хватило, чтобы я перебрался из посторонних в какую-то другую, пока безымянную категорию.
– Мой прапрапра-очень далёкий дед построил эту башню, – сказала она. – Основатель рода. В хрониках его звали Небесным Звездочётом.
Дальше она говорила долго, глядя поверх зубцов в темноту, и я слушал, стараясь пореже звякать чашкой.
Основатель наблюдал звёзды и создавал из их узоров техники. Каждая рождалась из рисунка неба конкретной ночи и потому выходила единственной в своём роде. Он поднялся до пятой ступени, а когда пришло время покидать этот мир, оставил роду башню с телескопом. Ученики разошлись по свету и унесли техники с собой. Род начал слабеть: каждое поколение рождалось с меньшим талантом, чем предыдущее.
Каталину растили наследницей. Каталоги созвездий и карты восхождений от зари до зари. А её тянуло к алхимии: звёзды далеко, а человек, которому плохо, всегда рядом, и ему можно помочь прямо сейчас, было бы зелье. Семья запретила ей даже думать об этом ремесле: для рода Астрелл алхимия была торгашеским делом и позором. Тогда она собрала вещи и сбежала в город, в Гильдию.
В Гильдии дела пошли хорошо. Она училась днями и ночами, мечтала создавать эликсиры, которые спасают безнадёжных больных, получала ранг за рангом, и мастера обещали ей место преподавателя. Там же она встретила мужа, целителя из соседнего цеха. Они спорили обо всём подряд, от дозировок до устройства мироздания, и несколько лет её жизнь была ровно такой, какой она хотела.
На этом месте голос Каталины впервые дрогнул. Дальше будет плохо. Такие истории почти всегда заканчиваются одинаково.
Потом заболел муж – той самой болезнью, лекарство от которой сейчас томилось во дворе. Целители развели руками, архивы Гильдии оказались бесполезны. Каталина поклялась, что сделает лекарство сама. Муж отговаривал, просил провести отпущенный ему год рядом, а она жила в лаборатории, потому что ей всё казалось: ещё один синтез, ещё одна попытка, и она успеет. Она варила. Ему становилось хуже. В конце она всё же сидела у его постели, с последней версией состава в руках, и он умер, держа её ладонь. Состав она вылила.
Дальше было просто. Так она и сказала, «дальше было просто», ровным сухим голосом. Она перестала брать заказы, продала дом, скупала редчайшие ингредиенты и выпрашивала доступ в закрытые архивы. Коллеги считали её сумасшедшей. Потом один из её синтезов разнёс цех Гильдии. Стены выдержали, люди уцелели, но этого хватило: её лишили ранга и изгнали. Единственным местом, где она могла работать дальше, осталась родовая башня, из которой она когда-то сбежала. Родители к тому времени умерли от старости, и дом стоял пустым. С тех пор пошёл одиннадцатый год.
Каталина подняла глаза к небу, и последние слова достались уже звёздам.
– Мужа уже вернуть нельзя. Но лекарство будет создано. Чтобы следующая, которая сядет у чужой постели с пробиркой в руках, успела.
Она замолчала и осталась сидеть так, запрокинув голову к звёздам.
Вот теперь всё на своих местах.
Одержимость, минное поле, мыши на полках, каша с огурцами на ужин. Одиннадцать лет человек платит по счёту, который выставил себе сам. Клятва умирающему мужу весит побольше любой клятвы Небу: Небо хотя бы отпускает, когда долг закрыт, а такая держит до последнего вздоха.
Оставив её наедине с этой тишиной, я откинулся в кресле и стал смотреть на небо.
Звёзды висели густо, слоями, от крупных и ярких до серебряной пыли. Взгляд сам собой сполз с них на трубу телескопа, задранную в ту же высь, и обратно на звёзды. Потом снова на трубу.
И тут мне захотелось в него посмотреть. Так в детстве тянет к запертой двери, за которой взрослые прячут интересное. Подойди и загляни. Хоть одним глазом.
– Можно? – я кивнул на телескоп. – Любопытно взглянуть на звёзды через такую махину. Как им пользоваться?
Каталина повернула голову, оторвавшись от неба.
– Приложи ладонь к кольцу у окуляра и влей энергию. Труба сама наведётся и раскроет фокус, так её строил основатель. – Она помолчала. – Только предупреждаю сразу. Последнюю сотню лет телескоп молчит. Силы рода иссякли, дед вливал в него всё, что имел, а труба оставалась холодной. Чужаков же она отвергала всегда, с самого первого дня. Так что попробуй свою удачу, если хочешь.
Проверим, насколько хороша моя удача.
Я подошёл к телескопу и, встав на приступку у окуляра, приложил ладонь к бронзовому кольцу. Металл обжёг ладонь холодом. Я потянул из Звёздного Моря ровную нить силы и повёл её в трубу.
Труба забирала энергию молча.
В окуляре стояла темнота. Глухая, сплошная.
Ну вот и ответ. Отвергла труба гостя, сто лет молчала и ещё сто промолчит. Жаль, я уже настроился…
По краю темноты вспыхнула звезда.
За ней вторая, третья, десятая, и вот уже весь периметр окуляра горел кольцом огней. Кольцо дрогнуло и поплыло по кругу, медленно набирая ход. А в центре из звёздной пыли начали собираться рисунки: фигуры зверей, весы, колесницы, серпы и короны. Символы сменялись слишком быстро… стоп, а перевёрнутый смерч мне знаком.
Узоры мелькали всё быстрее, чистая перемотка.
Точно. Подводный грот. Седьмая фреска, чёрная плита с девяноста девятью точками, водоворот из звёзд над бесконечной степью. Даэгон и его шестеро товарищей, чьё наследие перестроило моё море души.
Выходит, основатель рода Астрелл черпал из того же колодца, что и Основатели поселения? Небесный Звездочёт, который снимал техники прямо с неба, и Даэгон, вырезавший звёздные моря в базальте. Между ними либо знакомство, либо общий учитель, либо звёзды в этом мире вообще раздают техники всем, кто умеет смотреть. И как в эту компанию вписалась женщина, которая варит лекарство в перегонном кубе?
Круговерть в окуляре встала.
Разом. Перемотка оборвалась, и звёздная пыль стянулась к центру, складываясь в один образ.
Два огромных человеческих глаза, сотканных из звёзд. Закрытых. Веки из серебряных нитей, ресницы из искр, и от края до края каждого глаза уместилась бы вся площадка этой башни.
Спят, значит. Ну да, логично. Сто лет труба молчала, тут кто угодно выспится. Только вот жёлтый глаз с крестами зрачков в моём Звёздном Море уже есть, теперь ещё пара новых, звёздных. Коллекция чужих глаз растёт с каждым месяцем, скоро можно открывать кунсткамеру.
А потом глаза открылись.
Мгновенно, без предупреждения. Зрачки из звёздной черноты нашли меня. Сквозь линзы и бронзу, сквозь бездну, от одной мысли о которой стыла спина. Взгляд подцепил меня, как крючок рыбу, и потянул.
Площадка под ногами растворилась. Холод бронзы под ладонью исчез, звуки ночи стихли, и моё сознание сорвало с места и понесло туда, в звёздную космическую даль, навстречу распахнутым глазам.
Полёт оборвался без удара: меня просто поставили, как фигурку на игровую доску.
Так, без паники. Сердце молчало, дыхание пропало, веса не было. Знакомый комплект из погружений в Звёздное Море: тело так и стоит у телескопа с ладонью на бронзовом кольце, а сюда уехала только моя светлая голова. Проходили. Вопрос лишь в том, прилагается ли к поездке обратный билет.
На воспоминание происходящее походило мало. Воспоминания крутятся сами, как заезженная пластинка, а здесь всё висело и ждало. Ждало, подозреваю, меня.
Я огляделся.
Подо мной лежала круглая каменная площадка, и висела она прямо в открытом космосе. Чёрная бездна во все стороны, звёзды лежали слоями, и от этой глубины подташнивало. Вокруг площадки вращались кольца, штук пять, одно в другом, и по каждому ползли звёздные карты созвездий. Линии и точки сплетений выглядели как карты энергетических узлов из отцовских свитков, только вычерченные по небу.
Край площадки, сразу за краем бездна. Гостей сюда, судя по всему, доставляли исправно, а обратную дорогу каждый искал сам. Прекрасная планировка, архитектору моё почтение.
А потом в центре чёрного неба разгорелись они. Те самые глаза из окуляра, каждый размером с хорошее озеро.
– Ну и что на этот раз? – поинтересовался я у космоса.
И космос мне ответил.
Взгляд упал на меня, и следом ударил луч, белый и плотный. Он прошёлся по мне сверху вниз, как просвечивают рыбу, выискивая кости. Кольца обсерватории начали останавливаться, одно за другим.
БОМ-М. БОМ-М.
А среди звёзд проступило лицо. Огромное лицо старика: брови из туманностей, борода из серебряной пыли. Холодный интерес продержался в его чертах секунды три. Потом лицо перекосило яростью.
– КРОВЬ ВИНТЕРСКАЙ! – от голоса зазвенели кольца и задрожала площадка. – Род клятвопреступников, предавших Небо и павших! Ваши имена будут стёрты из-под звёзд, а кровь выкипит до последней капли. Само небо забудет, что вы были!
Что ещё за хрень? Вот так подарочек от фамилии. Мало мне клана с его отрядами зачистки, теперь ещё и лицо в небе с личным счётом к моей крови. Но ответить ему я ничего не успел.
Звёзды раскалились добела, свечение сжалось и хлынуло на меня со всех сторон разом. Давление обрушилось такое, что мысли захрустели, как ледок под сапогом. Проекцию начало продавливать и стирать: по краям сознания поползли трещины, и в них утекало что-то моё, важное, без чего я перестану быть собой.
– Вот чёрт!..
Глава 3
И в тот же миг под ногами шевельнулся камень.
Сквозь пол проступила серая плита. Моя плита, из Звёздного Моря, защитный тотем, выращенный на спаррингах с демонами. Она наложилась на центр площадки и легла так ровно, словно здесь для неё заранее вырезали паз. Недостающая деталь чужой конструкции. Об этом стоило подумать, но сначала предстояло выжить.
Давление нарастало.
Я рванул из системного слота Пятизубую Острогу. Перехватив древко обеими руками, вбил зубцы в плиту и опёрся, как на посох. Спина выпрямилась. Трещины перестали расползаться, хотя свет продолжал давить, будто на плечи лили расплавленное серебро.
– Я по чужим счетам платить отказываюсь, – выдавил я сквозь гул. – Есть претензии к Винтерскаям, которые умерли тысячи лет назад? Предъявляй им. А того, кто стоит перед тобой, суди по его собственным поступкам.
Красиво сказал. Только расклад был очевиден обоим: ещё один такой удар в полную силу, и от моей проекции останется пустота.
И тут всё замерло.
Свет застыл, как остановленная киноплёнка. Гул смолк. А Острога дёрнулась в руке, вырвалась из плиты и пошла вверх, к звёздному лицу: старик тянул её одним взглядом. Пальцы я разжал в последний момент, чтобы меня попросту не уволокло следом.
Острога зависла перед глазами-озёрами. Под этим взглядом на её древке начал проступать знак: багор, волна и звезда над ними, сплетённые в одну печать. На своей Остроге я помнил каждую царапину. А это клеймо вылезло на древке впервые.
– Невозможно, – произнёс старик, и ярость в его голосе впервые ослабла. – Кровь клана, чьё предательство погубило моего друга… и избранный продолжатель его Пути. В одном сосуде.
Он хмурился долго. Кольца стояли мёртво, застывший свет держал меня за горло, и где-то там, наверху, шёл спор обо мне, на который меня пригласить забыли.
– Путь моего друга не мог сделать случайный выбор, – сказал наконец Звездочёт. – Да будет так.
Острога скользнула вниз и вернулась в ладонь, послушная, как всегда. Давление исчезло разом, будто с плеч сняли гору. Проекция снова слушалась меня от макушки до пяток.
Прятать Острогу в слот я поостерёгся.
Вместо этого расправил плечи, перехватил древко поудобнее и несколько секунд смотрел вверх, проверяя, что старик действительно закончил. Закончил: свет держался ровно, кольца стояли, лицо среди созвездий ждало.
– У вас тут со всеми гостями так, – я кивнул на застывшие кольца, – сначала распыляют, потом знакомятся? Или для меня подготовили особую программу?
Извинений от лица в небе я не ждал: существа такого масштаба извиняются примерно никогда, я это ещё по черепахе усвоил. Зато откуда взялась эта вражда, мне требовалось выяснить позарез. Чтобы защищаться от чужой истории, её надо хотя бы знать.
– Откуда ты знал Небесного Рыболова? – спросил я уже без усмешки. – И почему в его гибели виноваты Винтерскаи?
Звездочёт нахмурился. Между звёзд полыхнула вспышка, белая до рези, и мир сложился, как карточный домик, чтобы тут же собраться заново.
Космос исчез. Я стоял на мраморном полу, среди колоннады, уходившей вверх на добрых полсотни метров. Обсерватория, только внутренняя: купольный потолок с живыми созвездиями и телескоп в центре зала. Рядом с этой махиной труба Каталины сошла бы за детскую подзорную трубу.
А у телескопа стоял старик. Уже в человеческий рост, из плоти, во всяком случае с виду. Халат до пят, из тех одеяний, в которых удобно только левитировать, белая борода до пояса, волосы стянуты нефритовой заколкой. Образцовый мудрый старец, хоть сейчас на гравюру «наставник встречает ученика». Вот только пять минут назад этот наставник обещал выкипятить мою кровь, и о таких мелочах я предпочитаю помнить даже в мраморных декорациях.
– Слова лгут даже тогда, когда говорящий честен, – произнёс он. Голос стал человеческим, только внутри него по-прежнему гудело что-то огромное. – Я покажу тебе свою память. Смотри сам и суди сам.
Поведя рукой, он погасил купол. Созвездия стекли к краям, а в центре развернулась проекция, широкая, как небо над степью.
Рана. По-другому это назвать язык отказывался: в самой границе неба, там, где мир должен заканчиваться ровным куполом, зияла рваная прореха с лохмотьями света по краям. Из прорехи лился поток. Живой, чёрно-багровый, из тысяч крылатых, рогатых, чешуйчатых и многоруких тел.
Легионы шли волнами, и навстречу им поднимались армии: секты на летающих мечах и имперские колонны, а над всеми возвышались одиночные фигуры такой мощи, что от их ударов гнулся горизонт. Сверху же, из повреждённой небесной сети, сыпались осколки. Они падали в разные земли, как звёзды, и там, куда били, вспухали новые проломы поменьше. Из каждого тоже лезло.
Мировая Рана. Теперь понятно, почему местные летописи поминают демонов так буднично. Было время, когда эта дрянь сыпалась людям на головы в прямом смысле.
Картина сменилась.
Тот же старик, только моложе лицом, стоял над звёздной картой размером с площадь и двигал по ней светящиеся фигуры. Расчёт читался без пояснений, я такие схемы рисовал на кухонной доске перед каждым большим банкетом: кто какой участок держит и кто наносит главный удар. Главный удар здесь был один. Фигура рыбака с исполинским багром должна была зацепить края Раны и стянуть их, как стягивают расползшийся мешок.
Пока он тянет, он беззащитен, поэтому вокруг союзные армии держали опорные узлы, закрывая его от демонических владык. Так, а кто держит узлы? Один из них, ближний к Рыболову и самый жирный на схеме, был отмечен знаменем: переплетённые змеи, кусающие друг друга за хвосты.
Герб с перстня на моём пальце. Клан Винтерскай поклялся привести на этот участок свежую армию.
Третья картина ударила под дых.
Назначенный час настал, а участок под знаменем змей стоял пустой. Просто пустой: голый кусок поля между камнями. Соседние рубежи держались из последних сил. Построения сект таяли, старейшины закрывали собой бреши, обещанные чужой клятвой. Потом оборона лопнула.
В прорыв хлынули демонические владыки, туши размером с холм, и покатились туда, где висел в воздухе Рыболов, уже связанный собственной техникой, с багром, вросшим в края Раны. Отпустить он мог в любой момент. Отпустить, уйти, и никто бы его не упрекнул. Но он остался.
Удары владык падали на него один за другим, а он висел и тянул, и Рана закрывалась метр за метром, пока приток новых легионов вовсе не иссяк. Война переломилась в этот час.
Тело оседало, свет вокруг фигуры с багром гас. Такие раны уже никто не лечит.
Четвёртая картина оказалась самой мерзкой.
Демоны, отрезанные от подкреплений, выдыхались и пятились. И вот тогда, именно тогда, на поле вышла свежая армия под знаменем змей. Отдохнувшая, сытая, в полном составе. Винтерскаи ударили по измотанному противнику и покатили его, как тесто скалкой.
Следом шла вторая волна, и от неё меня передёрнуло. Над каждым поверженным демоном воины клана вставали в круг, вспыхивала родовая техника, и из тела вырывали накопленную силу и ядра. Досуха. Конвейер. Знакомая картинка: другой зал, другой круг и младенец в центре. Тысячи лет клан применял этот подход к врагам, а потом привычным движением применил его к собственной неугодной крови. Ко мне. Только в отличие от демонов забрал вместо ядер звёзды.
Проекция показала ещё немного. Запоздалый удар объявили решающей победой Винтерскай, знамя со змеями чествовали по всем землям, а остатки вторжения дочищали ещё долгие годы. Один из вторичных проломов, тот, что зиял на месте упавшей звезды, запечатывал практик в белых одеждах. Сине-серебряная дымка, Звёздный Провал… Этим запечатывающим практиком был Небесный ключник.
Уцелевших там владык и военачальников его печать превратила в то, что город теперь вежливо называет Непокорёнными Демонами и использует как тренажёрный зал.
Купол погас. Созвездия вернулись на свои места.
Я стоял и складывал мозаику, и она, зараза, складывалась без зазоров. Багрот называл себя командиром элитного отряда легиона, и вот он, его легион, тот самый поток из Раны. «Багряный Разлом» с его десятью тысячами жизней родом из войны, где убитых считали сотнями тысяч. Да и Звёздный Провал под боком у города оказался шрамом всё того же сражения. Я месяцами ходил по следам одной древней войны и до этой ночи шёл по ним вслепую.
И родословная. Огонь Винтерскаев, который гасит демоническое пламя и перемалывает его в укрепление тела. Удобное свойство для клана, веками вырывавшего силу из демонических туш, правда? Такое либо даруется свыше, либо выращивается практикой, поколение за поколением, трофей за трофеем. Гипотеза, всего лишь гипотеза. Вслух я её выкладывать погожу.
Но был в этой мозаике один зазор, и я в него упёрся.
Клятва нарушена, это факт, пустой участок я видел своими глазами. Рыболов погиб из-за прорыва именно там, тоже факт.
А вот почему армия опоздала, проекция промолчала. Задержали намеренно, выжидая, пока обе стороны истекут кровью? Или их самих перехватили и разбили по дороге? Между подлостью и бедой лежит пропасть, и приговор целому роду зависит ровно от того, на каком её краю стоит правда.
– Я видел пустой участок и видел, чем это закончилось, – сказал я. – Клятву нарушили, тут спорить глупо. Но покажи мне доказательство умысла. Чем подтверждено, что Винтерскаи опоздали нарочно?
Звездочёт молчал долго. Созвездия на стенах успели проползти пару делений, прежде чем он ответил.
– Ничем, – сказал он ровно. – Истинная причина задержки скрыта даже от звёзд. Прямых доказательств умысла у меня нет.
Надо же. Признал. Существо, способное стирать сознания взглядом, признало пробел в собственном обвинении. За одно это я готов был накинуть ему пару баллов уважения.
– Но клятва была нарушена, – продолжил он, и голос снова налился тяжестью. – Мой друг принял на себя удары, предназначенные для чужих щитов, и раны его оказались смертельными. А Винтерскаи явились к дележу победы, свежие и жадные. Для меня они предатели, и такими останутся, пока звёзды помнят ту войну. Тебя же… – он смерил меня взглядом, – тебя выбрал Путь моего друга. Этот выбор я оспаривать права не имею. Жить будешь.
Внутри отпустило. Всё-таки тысячелетия в одиночестве пощадили дедов рассудок: гнев гневом, а факты от вымысла он отделял. С такими можно иметь дело.
– Но запомни, наследник Рыбака, – Звездочёт поднял ладонь раньше, чем я успел выдохнуть. – Выбора Пути достаточно, чтобы сохранить тебе жизнь. Для того чтобы я признал тебя достойным продолжателем, его мало. Достоинство подтверждают поступком. Ты покинешь эту обсерваторию, лишь приняв поручение наследия. Моему другу осталось на этой земле незавершённое дело. Заверши его, и право развивать наследие Рыболова станет твоим по заслугам, а благословение павшего перестанет быть авансом.
– Что за дело?
– Тебе рано это знать, – отрезал старик. – Ты слаб. Настолько слаб, что само знание раздавит тебя раньше срока. Путь к Мировой Ране и повреждённому звёздному узлу откроется тебе на четвёртой ступени совершенствования, и тогда же ты узнаешь суть поручения. До того часа от тебя требуется одно: принять обязательство.
Четвёртая ступень. Я на второй, и то без году неделя. Щедрый рассрочный план, ничего не скажешь.
Взвесим. С одной стороны, это билет на выход отсюда, единственный в кассе. С другой… а с другой и взвешивать оказалось нечего. Система Рыболова вытащила меня из умирающего избитого тела на острове. Кормила, когда я подыхал с голоду, вооружала, когда меня шли убивать, и подняла от ловца раков до главы возрождающегося дома. Я обязан Рыбаку жизнью, причём дважды: той, что забрала Москва, и той, что началась на острове. По счетам надо платить. Это правило я держу с первой своей кухни, и ломать его на самом крупном счёте в жизни было бы паршивой идеей.
– Принимаю, – сказал я. – Незавершённое дело твоего друга будет завершено. Как только дорасту до четвёртой ступени, приду за подробностями сам.
