Текст книги "Кимбаку-бой (СИ)"
Автор книги: Ie-rey
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)
Сэхун не может дышать нормально под прямым взглядом Чонина. Ему происходящее вообще напоминает дикую фантазию, о которой даже в одиночестве думать стыдно. Он стоит тут неподвижно, умирает от ощущений, позволяя неспешно себя раздевать полуголому и сногсшибательно красивому парню, скромно “одетому” в одно лишь полотенце. И это цветочки, если учесть, что после раздевания Сэхуна свяжут.
Чонин слабо улыбается, покончив с третьей пуговицей. Раздвигает ткань и невесомо касается ногтями кожи на груди Сэхуна. Сэхун безнадёжно пытается вспомнить, сколько вообще пуговиц на его рубашке и сколько осталось расстегнуть, но сложение и вычитание прямо сейчас находятся за пределами его умственных возможностей. Паршивый из него финансист и математик, однако.
Чонин добирается до следующей пуговицы, обжигая дыханием обнажённую кожу. Сэхун мысленно умоляет его коснуться груди губами, но Чонин не подчиняется – только вдохи и выдохи. По коже. Только ногти и подушечки пальцев. Сэхун не двигается, и от этого дыхание Чонина ощущается так… Словно нечто большее, чем просто дыхание.
Наконец с пуговицами покончено, и Чонин сдвигает ткань в стороны, раскрывая Сэхуна перед собой, ощупывает складки на плечах, но снять рубашку не спешит. Оценивает руками, как глазами. И смотрит тоже. Откровенно любуется. И этот взгляд заставляет Сэхуна гордо расправить плечи. Это… так непередаваемо сладко, когда на тебя смотрят с неподдельным восхищением, любуются открыто, будто ты не просто человек, а шедевр мирового искусства, подлинник – единственный и неповторимый.
Сэхун испытывает возбуждение всего лишь от слегка приоткрытых полных губ, от восторженного блеска из-под густых ресниц, от невесомых касаний пальцами. И вздрагивает, потому что рубашка всё же скользит по коже, а смуглые пальцы ловко расстёгивают пуговицы на манжетах, чтобы перебраться затем на пояс брюк. Тихо клацает пряжка, и пуговица проскальзывает в петлю. Ладонь на миг прикасается к промежности, и касание сменяется вжиканьем молнии.
У Сэхуна пылают скулы, потому что скрыть возбуждение уже нечем. И спрятаться тоже некуда. А брюки ползут вниз по ногам вместе с бельём. И Чонин тоже опускается вниз. У Сэхуна в голове полный хаос, набитый догадками и предположениями – от невинных до непристойных, но Чонин всё равно обманывает его ожидания и превосходит их. Он прикасается к Сэхуну по-прежнему только дыханием и самыми кончиками пальцев. Но когда брюки сползают до лодыжек, Сэхун готов кончить по-настоящему. Просто от того, как Чонин смотрит и как прикасается. Просто от того, что Чонин раздел его собственными руками, превратив это… Слово “секс” кажется недостойным и бледным.
Поначалу Сэхун стесняется. Желание прикрыться кажется непреодолимым, но растворяется без остатка под взглядом Чонина. Чонин смотрит снизу вверх – всё так же восхищённо и с искренним желанием. И совершенно не смущается из-за вызывающе возбуждённого члена Сэхуна практически у него перед глазами. Он поднимается, ведя пальцами по ногам и бёдрам Сэхуна, замирает на миг, тянет носом, принюхиваясь по-волчьи, и прижимается к Сэхуну всем телом. Сэхун не представляет, чего стоит сдержаться и сохранить неподвижность. Внутри него гибнет целая эта грёбаная Вселенная, а Землю разрывает на части взрывом, разносит в дождь из молекул, теряющихся в безмолвном космосе. И Сэхун раньше даже представить не мог, что способен быть настолько чувственным. Что простые касания в состоянии пробудить в нём столько эмоций – настолько сильных эмоций. Сэхун окунается в них весь и не может пошевелиться уже не из-за запрета, а потому что, чёрт бы всё побрал, не может – и всё тут.
Чонин отступает на шаг, чтобы кончиком пальца тронуть низ живота и легонько провести у основания члена. Ничего особенного, сущая мелочь, но у Сэхуна окончательно перехватывает дыхание. Это невинное касание кажется настолько интимным, что походит на таинство.
Пока Сэхун ловит ртом воздух и усилием воли пытается запретить лёгким взрываться от нехватки кислорода, Чонин подхватывает с кровати моток верёвки. Пропускает кончик меж пальцами и вкладывает Сэхуну в руку.
– Познакомься.
В ладони ворсистое и тёплое. Миллиметров шесть или восемь в толщину. Сэхун кусает губы, пока Чонин ведёт кончиком верёвки по его запястью. А ещё Сэхун дуреет от ощущения, что верёвка хранит тепло рук Чонина. Это неправильно и отдаёт фантастикой, но ощущение настолько реальное, что Сэхун просто не может не верить себе. И ему настолько нравится происходящее, что все сомнения и тревоги бесследно исчезают. Он согласился бы и на нечто более экстремальное, лишь бы Чонин продолжал смотреть на него вот так, как сейчас. Позволял осознать собственную ценность и привлекательность. Позволял прикоснуться к ним. По-настоящему.
Это невыносимо. Совершенно невыносимо. Но может быть и хуже, потому что Чонин снимает полотенце с себя. Чуть виновато улыбается уголками губ и не прячет собственное возбуждение. Чтобы до Сэхуна дошло, что страдает тут не он один. Это как признание: “Смотри, я тоже тебя хочу. Это не ложь. Это правда. Моё восхищение не подделка”.
Сэхун прикрывает глаза невольно, потому что верёвка прикасается к его коже, пробегает по спине, под руками и по шее, чтобы свиться в узел на груди, в центре. Узел Чонин накрывает ладонью, держит долго, потом подхватывает свободный конец верёвки и накладывает новый виток, плотнее охватывая верёвкой тело Сэхуна – под грудью.
Всего минута неподвижности, медленный вдох – и Сэхун ощущает собственное сердцебиение. Оно отдаётся даже в кончиках пальцев, бьётся испуганной маленькой птичкой под ногтями. После он чувствует собственное дыхание, замечает, как работают мышцы, как распирает грудную клетку во время вдоха. Это кажется волшебным. Всё. Своё тело – в первую очередь.
Но на этом ничего не заканчивается. Чонин протягивает свободный конец верёвки под витком. Мягкий ворсистый шнур тревожит кожу и свивается узлом. Чонин не спешит. Высунув кончик языка и слегка прикусив его, затягивает верёвку ещё одним узлом. Теперь Сэхун сам ощущает контуры мышц груди. А ещё – пальцы Чонина, когда Чонин проводит ими по верёвке так, что это здорово смахивает на благоговение. Каждое касание – подчёркнутое и удивительно волнующее. Верёвка оплетает рёбра и дразнит там, где Чонин опять делает узлы. Сам Чонин при этом выглядит как сосредоточенный на задаче ребёнок, чудом сдерживающий нетерпение и волнение. Трогает верёвку с таким видом, будто намерен заняться с ней любовью, но ревновать у Сэхуна не получается, потому что верёвка льнёт к его телу вместе с Чонином.
Чонин проводит по губам кончиком языка и обвязывает верёвкой пояс Сэхуна. Ещё узел на спине и два на животе. Чонин шарит рукой, находит ещё моток верёвки и снова обвязывает пояс Сэхуна. Потом верёвка обвивает бёдра, ощутимо проходит под ягодицами и щекочет кожу на внутренней стороне бёдер. Сэхун почти не дышит, когда Чонин пропускает верёвку у него между ног, смещается за спину и медленно тянет. Сэхун не видит, что Чонин там делает, но срывается на стон, едва верёвка проскальзывает между ягодицами, и прямо на вход слегка надавливает рельефный узел. Сэхун плавится от прикосновений к пояснице – Чонин протягивает верёвку под витком на поясе и снова пропускает верёвку между ног Сэхуна – со спины.
Сэхун задыхается, потому что Чонин уже перед ним и вяжет узел спереди. Узел прижимается к коже под мошонкой, а верёвка мягким кольцом охватывает основание члена и ползёт вверх. Возбуждение цепко держит Сэхуна коготками, умудряясь оставаться на одном и том же уровне, не позволяя себя преодолеть. А захваченный азартом Чонин прекрасен, как и блестящая у него на виске капля пота. Он настолько поглощён телом Сэхуна, что не заметит обвалившегося ему на голову потолка. Одевает Сэхуна верёвками, связывает и обвязывает. И Сэхун даже не шевелится, когда верёвка прижимает руки к бокам. Ему не страшно. Совсем. Только нестерпимо хочется прикоснуться к Чонину. Но он не может – руки уже связаны.
Чонин затягивает последний узел на поясе Сэхуна и на шаг отступает, чтобы оценить результат. Сэхун больше чувствует, чем видит. На груди верёвка складывается в ромбы. И в центре каждого ромба – сосок. Сэхун чувствует, насколько сильно возбуждён, и это возбуждение настолько осязаемое, что и впрямь можно потрогать. Ещё он чувствует каждый свой вдох и выдох, чувствует малейшее движение, чувствует верёвки вокруг ягодиц, между. И замирает от лёгких прикосновений Чонина. Тот обводит верёвочные контуры, словно показывая Сэхуну, какой он красивый в этих доспехах из узлов и переплетений. Чонин удивительно нежен в касаниях. Кажется, он опасается разбить Сэхуна или сломать ненароком. Любуется и упивается красотой. Как мастер, сотворивший несомненный шедевр собственными руками из лучшего материала.
Но выдержать это невозможно. Сэхун изнывает от прикосновений и лёгкого давления верёвки на тело. Изнывает от собственной беспомощности, которая сексуальна настолько, что лишь малости не хватает, чтобы накрыло оргазмом сию секунду. Чувство новое и непривычное, но оно в самом деле нравится Сэхуну. Всё, что он сейчас может, – это шагнуть к Чонину, прижаться к нему и хрипло выдохнуть прямо в губы:
– Возьми меня…
Он, правда, хочет этого. Ему необходимо знать, что Чонин пожелает сделать с ним вот таким – связанным и беспомощным. Как возьмёт и что заставит ощутить. Это важно. Очень важно. Важнее нет ничего.
Чонин молча хватается за верёвку у Сэхуна на груди, сжимает в ладони, приводя весь узор в движение. Целует в губы. Целует напористо. Сэхун невольно поддаётся и делает шаг назад. Ещё и ещё, пока не налетает на кровать и не валится на спину. Чонин смотрит сверху вниз, просовывает колено между ног, подаётся вперёд, нависая над Сэхуном. Клонится ниже и трётся подбородком о верёвку на груди, где в центре ромба розовеет сосок. Губами по коже, пока эти губы не обхватывают твёрдую вершинку. Прикрыв глаза, Чонин увлечённо посасывает сосок и заставляет Сэхуна шире развести ноги. Верёвка на бёдрах и в паху ощущается острее, дразнит ворсом, сладко трётся о кожу. Это по-прежнему необычно, но новые ощущения приятны.
Чонин играется со вторым соском, пока пальцами повторяет верёвочный узор и иногда чуть тянет в нужных местах, заставляя Сэхуна захлёбываться от обилия новых впечатлений, едва верёвки немного смещаются и ощущаются на теле иначе.
Но Сэхун хочет большего и пока не может получить. Он хочет прикоснуться к Чонину всё сильнее, но может лишь царапать ногтями собственные бёдра. Чонин замечает и улыбается. Сэхун возмущённо шипит, осознав, что его беспомощность – часть возбуждения Чонина. И умолкает, потому что Чонин приподнимается над ним, сдвигается и почти что усаживается ему на живот, чтобы наклониться к нему, стать ближе.
Широко распахнутыми глазами Сэхун смотрит на грудь Чонина, и только через минуту до него доходит, что прямо сейчас он в силах дотянуться до груди Чонина губами. Что может коснуться губами почти чёрных сосков. Как только Сэхун это понимает, сразу же вскидывает голову и припадает губами к цели. Жадно целует, втягивает в рот, облизывает и слегка прикусывает зубами, воруя у Чонина тихий низкий стон. Тут же переключается на обделённый вниманием тёмный кружок слева, трётся губами о выпуклую вершинку, обводит влажным языком и смыкает губы, чтобы подержать во рту и ощутить чуть солёный вкус Чонина.
Насытиться Сэхун не успевает, потому что Чонин ускользает опять. Но теперь желание не поддаётся контролю вообще. Сэхун обиженно стонет и выгибается под Чонином. Он по-прежнему хочет больше. Ещё больше. Открыто смотрит на бёдра Чонина и облизывает губы. Чонин с тихим смешком упирается руками в матрас и сдвигается ещё. Ровно настолько, чтобы Сэхун мог дотянуться до его члена самым кончиком языка – не больше. И это такая мука, подлинное издевательство, но Сэхун даже этому рад. Он торопливо касается кончиком языка головки и опять хрипло стонет, потому что это несправедливо. Он может лишь смотреть на крепкий ствол, мечтать о том, чтобы почувствовать его внутри. И всё. Больше он не может ничего. Лишь попытаться ещё раз коснуться головки языком. Но Чонин не даёт ему такой возможности. Сдвигается обратно, устраивается между широко разведённых ног, сжимает в ладони член Сэхуна и позволяет дотянуться только до губ.
Пальцы в который раз бегут по верёвочному узору, тянут за узлы, вызывая лёгкое трение между ягодиц. Сэхун снова выгибается и притирается бёдрами к Чонину. Ему хочется расплакаться от облегчения, едва к входу прижимается головка и слабо надавливает на узел. Чонин сдвигает верёвку с убийственной медлительностью, чем будит в Сэхуне бешеное желание вцепиться зубами в сильную шею и куснуть до крови, чтоб неповадно было. Но Сэхун не кусает – обжигает нетерпеливым поцелуем. И на властном и глубоком толчке хрипло выдыхает:
– О Боже!..
Он впервые готов кончить просто от ощущения члена внутри себя. Тело на пределе просто, как и истерзанные бесконечным ожиданием эмоции. Сэхун разбит и сломлен желанием и собственной страстью, раздавлен и повержен. Только пальцы Чонина позволяют удержаться на грани и продолжить. Чонин терпеливо ждёт, пока Сэхуна чуть отпустит, придавливает его тяжестью своего тела, запускает пальцы другой руки в волосы, твёрдо тянет за пряди, припадает губами к шее, ключицам. Безжалостно ставит метку за меткой, заставляет всё сильнее запрокидывать голову, заставляет стонать в голос, почти кричать, и вместе с тем подставляться, чтобы получить добавку. Шея и грудь уже горят от несдержанных поцелуев, от ворса верёвки, от обострившейся чувственности. Каждый кусочек Сэхуна отзывается на касания Чонина и хочет рассыпаться на атомы, превратиться в прах, потому что больше выносить это невозможно.
Мощный толчок встряхивает Сэхуна вместе с сознанием. Чонин прижимается к нему плотнее, вжимается всем телом – и Сэхун чувствует узел меж ягодиц, слегка впившийся в кожу. Это добавляет огня, хотя куда уж больше. И Сэхун хрипит от нового толчка и обжигающего поцелуя, когда Чонин ставит новую метку поверх старой. Сэхун бросает себя к Чонину, оставляя царапины на собственных бёдрах. Ему мало. Он сходит с ума, натягивает верёвки на руках, но освободиться не может. И, чёрт возьми, Чонин берёт его. Забирает себе всего полностью, подчиняя, принимая как дар его беспомощность и открытость и одаривая в ответ блаженством. Двигается так резко и глубоко, словно хочет пронзить насквозь и убить удовольствием. И не скрывает, как сильно хочет. Даже не пытается. Всё так же жадно помечает губами – “моё”. Откровенно трогает руками везде. Вжимается бёдрами так, словно пытается врасти в Сэхуна, впитаться под кожу, сплестись с громкими отрывистыми стонами и вскриками, вознестись вместе с ними, стать тяжёлым хриплым дыханием Сэхуна, растечься поцелуями по коже Сэхуна. Он больше не кажется томным и соблазнительным. Он кажется яростным и одержимым, безумным и диким, лишающим воли. Но в нём по-прежнему нет ни капли грубости. Он похож на воплощённую страсть.
Сэхун позволяет себе сойти с ума и забыться. Он всё равно не в силах пережить это спокойно и разумно. Собственное тело ему уже просто не принадлежит. Сознание тает, рассыпается, как карточный домик от лёгкого дуновения ветра. Остаются лишь чувства, сокрушающие и острые, как битое стекло под босыми ногами. Они режут и кромсают даже после того, как всё кончено. Впиваются в плоть с каждым вдохом и ударом сердца. Стягивают путами рёбра и грудь, жёстко очерчивают ягодицы. И прижимаются узлом к растянутому входу, едва Чонин отстраняется и валится на простыни рядом. Горячая ладонь ложится на спину – между лопатками, щеки касаются губы, кожу обжигает прерывистым дыханием и едва слышным шёпотом:
– Останься со мной…
Чонин обнимает его и прижимает к себе, ведёт ладонями по оплетённому верёвками телу.
– Не надо, – просит Сэхун, когда осознаёт, что Чонин хочет развязать его. – Пусть так…
Замолкает из-за поцелуя, задыхается от нежности губ и рук. С пальцев Чонина на его тело стекает каплями осязаемая благодарность, и Сэхун тонет в ней. Греется в тепле прикосновений, близости Чонина и понимает, что уже не сможет отказаться. Ему нужно это. Нужно чувствовать верёвку на себе, упиваться собственной беспомощностью и доверием. Он хочет всё, что Чонин может ему предложить. Он хочет быть желанным настолько. Хочет быть таким свободным, как сейчас. Связанным и свободным. Потому что знает, кто он, и где его место. И знает, чего хочет.
Чонин снимает с него верёвку, но Сэхун продолжает чувствовать её на себе. Знает, что её нет, но Чонин всё равно держит в пальцах её конец, и расстояние больше не имеет значения, как и время. Они стёрты без следа из уравнения под названием “жизнь О Сэхуна”.
Стёрты, пока всё не рушится и не возвращается к началу.
========== Кусь 4. Необратимый трындец, когда даже на вёслах никак ==========
Комментарий к Кусь 4. Необратимый трындец, когда даже на вёслах никак
Это всё, котики, последний кусь)
И пусть у вас останется хотя бы капелька рождественского настроения и тёплая улыбка :)
Арт от Gella Ka. Спасибо :)
https://pp.userapi.com/c628230/v628230462/3e16f/1YB2jzvph5c.jpg
4. Необратимый трындец, когда даже на вёслах никак
Сэхуну нравится смотреть, как Чонин возится с верёвками: стирает, ополаскивает, отпаривает, сушит. И, оказывается, это всё дико сложно, потому что верёвки бывают разные. Не все подходят для нужных им игр. А ещё Сэхун узнаёт, что мастера не очень любят тонкие верёвки, но у Чонина их много.
Закономерный вопрос вызывает у Чонина смех, а после приводит к эксперименту, после которого Сэхуну хочется сигануть с Эйфелевой башни. Потому что обвязка из тонкого шнура на члене и бёдрах – это полный финиш. В том случае, если её сделают умело, конечно же. А Чонин умеет. Сэхун впервые в жизни во время оргазма смеётся и плачет одновременно, потому что это, чёрт возьми, слишком. И он долго не может отдышаться и успокоить сердце – настолько велика эмоциональная и чувственная нагрузка.
– Я могу тебе связать пальцы за спиной. Просто ниткой. Ты не сможешь освободиться и испытаешь примерно то же самое. Настолько же сильно, – сулит ему Чонин, а Сэхун постыдно удирает от этого двинутого извращенца домой, чтобы избежать новых экспериментов, хоть и понимает – это всего лишь шутка. Чонин сам говорил ему раньше, что такие сильнодействующие обвязки не следует делать в один день – даже здоровое сердце может не выдержать.
Но Сэхун всегда возвращается в большую квартиру. Не за чувственным удовольствием. За Чонином и всем, что с Чонином связано. Он любит, когда поздними вечерами Чонин иногда засыпает рядом с ним, уронив голову ему на колени. Любит ворошить пальцами тёмные волосы и просто разглядывать спящего Чонина. Хотя Чонин даже во сне чересчур подвижный – крутится и вертится постоянно. А когда не спит, таскает Сэхуна куда-нибудь. Выставки, театр, опера, кино… что угодно. Сэхун до этого не знал об искусстве столько, сколько узнал после знакомства с Чонином.
Ссорятся они спустя два месяца.
Чонину нужно ехать в Лондон, но это бесконечно далеко. И Чонин так легко и просто говорит это:
– Поедешь со мной?
Поехать с ним и чёрт знает на какой срок для Сэхуна означает отказ от работы, от всего, к чему он привык. И Сэхун знает, что в Лондоне никому не нужен финансист-кореец, способный с горем пополам сказать лишь пару фраз на английском. Конечно, Чонин без труда может содержать целый гарем на свои деньги, не то что одного Сэхуна. Но сидеть на шее у Чонина… Это не то, о чём Сэхун мечтает. Да и выглядит это как-то… неподобающе. Мягко говоря.
И Сэхун не может просить Чонина остаться, потому что Чонин любит всё, что делает. Танцевать он тоже любит, и это его постановка. Первая крупная работа в качестве главного хореографа. Это важно. Просить его остаться будет чистейшей воды эгоизмом. А Сэхун не эгоист и никогда эгоистом не был. Он так не может. Потому что нельзя разбивать чужие мечты – больно аукнется.
Дилемма кажется неразрешимой. Да и ссора на ссору не очень похожа. Сэхун просто уныло бормочет, что ему надо поразмыслить, и сбегает. Долго ворочается без сна в собственной постели и пытается пересмотреть их с Чонином отношения. Если они вообще есть. Они всего лишь встречаются и спят вместе. Не считая извращений с верёвками. Хотя кто бы говорил… Большинство людей вокруг сочтут их отношения и без верёвок извращением. Потому что оба парни и в одной кровати им делать нечего. Восприятие большинства Сэхуна не пугает – он привык.
И он знает, что Чонин не любит быть игрушкой для окружающих. Чонин тоже чувствует и мечтает, как и прочие люди. Но ещё он знает, что Чонин умеет видеть красоту не только в нём, но и в женщинах, обожает детей, тратится на благотворительность и обладает пусть зимним, но добрым и солнечным нравом. У него мало друзей из-за внешней стороны зимнего нрава, он часто кажется всем вокруг высокомерным и надменным, хотя это не так. Совсем не так. Но знание истины не освобождает Сэхуна от ответственности.
Сэхун жмурится, накрывается одеялом с головой и без стеснения ревёт в подушку почти до утра. Потому что у него просто нет права держать Чонина, и от этого невыносимо больно. Боль грызёт, царапает грудь острыми когтями, будто желая вскрыть грудную клетку и выбраться наружу. И Сэхун смиряется с тем, что должен отпустить того, без кого жить не сможет. Должен отпустить свой яркий кусочек зимнего счастья с его плюшевыми мишками, то застенчивыми, то ослепительными улыбками, ошеломляющим смехом, добродушной ворчливостью, порой раздражающими педантичностью и перфекционизмом, ненормальной тягой к верёвкам, ослиным упрямством, дурацкими шуточками, бешеным темпераментом в постели и за её пределами…
Короткое “нет” звучит хлёстко, как пощёчина. Сэхун сразу разворачивается и уходит с прямой спиной, запрещая себе оборачиваться и смотреть на Чонина. Ему уже хватило по-детски растерянного взгляда и едва заметно дрожащих губ.
Жизнь серая, скучная и тусклая. От начала рабочего дня и до закрытия офиса. А потом Сэхун берёт работу домой, чтобы вымотаться и отрубиться в кресле за столом, а утром мучится от боли в спине и шее. Иногда его спасает Бэкхён, которому удаётся хотя бы на время вызвать улыбку на губах.
Но стоит всего на миг отвлечься от работы, как Сэхун будто наяву слышит негромкое “Сэхун-и”. Или ему мерещится, как Чонин привычно уже укладывает ему голову на колени, а рука сама тянется к тёмным волосам, чтобы забраться пальцами в густые пряди и поворошить… Невыносимо. Сэхуну в такие мгновения кажется, что он сходит с ума.
Месяца через три после Сэхун случайно встречает Юги и полтора часа пытается вспомнить его имя. Вспоминает, когда Юги намекает, что в охотку провёл бы ночь вместе с Сэхуном. Согласиться мешает ком в горле и внутреннее сопротивление. Сэхун просто не в силах довериться кому-то другому. Верёвки на нём нет, но он продолжает чувствовать её на себе даже сейчас. Верёвку с теплом рук Чонина. Кажется, у Сэхуна осталась на шее ворсистая петля, конец которой до сих пор сжимают пальцы Кимбаку-боя.
Он не ходит по клубам, как раньше. Порой дома моет посуду в раковине и машинально тянется к столу, чтобы забрать наполовину пустую чашку с мишкой на боку. Чашку Чонина. Тот вечно не допивает до конца и оставляет чашку именно на углу стола. Противная привычка.
Пальцы, разумеется, ловят лишь пустоту, а чашка Чонина с мишкой на боку пылится на полке. И Сэхун до боли кусает губы, потому что осознание, что Чонин в Лондоне и без него, режет больнее, чем ножом.
У Сэхуна нет секса уже пятый месяц. Он позволяет себе лишь наскоро передёрнуть в душе, когда совсем плохо, а ночью накануне снился Чонин. Даже желанное повышение проходит спокойно мимо, а шеф волнуется, что Сэхуна пригласили в компанию покруче, вот он и не радуется повышению.
Сэхун проводит дни на работе и не смотрит в окно. Не замечает смену сезонов, бредёт под дождём без зонта, безучастно пьёт лекарства, когда простуда берёт своё. Он не тоскует. Он всё сделал правильно. Он всего-навсего не понимает, что надо сделать, чтобы жизнь вновь обрела яркость и больший смысл. Он не готов жить так, как все вокруг. Он не хочет себе жену, не хочет сидеть с роднёй по вечерам или торчать в ресторанах с коллегами. Не хочет быть таким, как все. Ни разу. Даже не хочет себе постоянного парня и вести полутайную жизнь, потому что это почти то же самое, что завести жену. Всё равно обыденность и серость.
Сэхун не знает, почему так вышло. Не знает, кто и что вложил в него при рождении. Не знает, почему с Чонином всё было иначе, и мир казался сказкой, которая никогда не кончится. Не знает, почему в нём тогда бурлили эмоции, а цвета вокруг жили и переливались сочными оттенками.
В сочельник он бросает пустые фразы знакомым, отправляет поздравление сообщением Бэкхёну, кутается в тёплую куртку, закрывает шарфом лицо и бредёт домой с пустыми руками. Дома – горячий пол, любимая футболка, удобные джинсы и пухлая папка, притащенная с работы неделю назад. На экране ноутбука – графики и таблицы, намётки стратегии на будущий год. Работы много, и это хорошо. Достаточно, чтобы забыться.
До стука в дверь около одиннадцати вечера.
Но Сэхун никого не ждёт. Может, соседи?
Он распахивает дверь и готовится произнести приветствие, но заготовленные слова замерзают вместе с выдохом белым морозным облачком. Вслед за этим Сэхуну прилетает кулаком в лицо. Болью вспыхивает разбитая губа, а спина с размаха припечатывается к стенке. Но ошеломление не проходит. Не проходит и тогда, когда дверь захлопывается, рёбра почти трещат от крепкой хватки, а ранка от удара кулаком ноет под натиском прохладных губ.
От Чонина пахнет снегом, солью и лимоном. Впору занюхивать им текилу, что струится по жилам Сэхуна вместо крови. Если подловить нужный миг, но это вряд ли. Одежда трещит на Сэхуне и куда-то девается слишком стремительно. На запястьях мёртвым узлом затягивается любимая футболка. Потом Сэхуна тащат в гостиную и почти швыряют на ковёр, чтобы придавить сверху горячим телом. Наполовину снятая куртка, взлохмаченные волосы, слегка побитые рыжеватым оттенком, залёгшая тенями под глазами усталость, помятая кофта с косым воротом, потёртые и уже расстёгнутые джинсы…
Чонин и раньше отличался худобой, но сейчас совсем тощий. Кожа да кости, вкривь и вкось обмотанные жгутами мышц. Тощий и злой, как дьявол. Но всё равно желанный. У Сэхуна на каждый поцелуй или касание губа отзывается болью, но ему всё равно. Он ни капельки не боится, пусть и связаны надёжно руки футболкой. Не боится, когда Чонин почти грубо раздвигает ему ноги. Не боится, когда на шее и ключицах остаются жгучие метки. Зато смеётся в голос, едва слышит тихие проклятия. Смеётся и не может остановиться, пока Чонин мечется по дому в поисках чего-нибудь подходящего. А подходящее торчит в ванной на самом видном месте.
Сэхун перестаёт смеяться тогда лишь, когда в него входят скользкие от найденной наконец смазки пальцы. Перестаёт смеяться, потому что Чонин безжалостно поглаживает внутри, надавливает, растягивает и массирует, заставляя его извиваться всем телом, буквально насаживаться на пальцы и всхлипывать от возбуждения.
Сэхун протяжно стонет – член в тысячу раз лучше пальцев. Лучше в миллион раз, пусть даже Чонин оставляет на его теле синяки, с силой впивается пальцами в бёдра и вколачивает в пол с глухим рычанием и отрывистыми проклятиями. Сэхун вообще впервые слышит, как Чонин по-настоящему ругается. Тянет на улыбку, если честно. Ругань Чонину не идёт – он кажется забавным и чуточку нелепым. Даже сейчас Чонин выглядит слишком аристократичным для подобного поведения. Сэхун давится смешками, крепко держит Чонина ногами и задыхается от робкого счастья. Смешки неумолимо сменяются стонами, которые обрываются толчками.
Сэхун сходит с ума от желания обнять Чонина, потрогать и убедиться, что тот настоящий. Наверное, да, настоящий, потому что так надёжно скрутить руки обычной футболкой может только Кимбаку-бой. Сэхун мучится и страдает, пока не находит выход из положения: поднимает связанные руки и накидывает “петлёй” на Чонина. Тёмные волосы ласкают приятной щекоткой запястья, а потом кожа на предплечьях становится влажной из-за пота на шее Чонина.
Сэхун бесстыже раздвигает ноги шире, подчиняясь лёгкому нажиму горячих ладоней. Чонин оглаживает руками ноги, проводит по внутренней стороне бедра, выходит, заставляя Сэхуна захлёбываться холодной пустотой внутри, высвобождает голову из кольца связанных рук, жадно целует колено, ведёт губами к бедру, пересчитывает поцелуями будущие синяки, касается языком живота, ставит метку в центре груди. Неразборчиво шепчет в перерывах между поцелуями о том, что скучал, что Сэхун его бросил, что он едва не сдох к чёрту вдали от Кореи, какой Сэхун гад и мерзавец, и вообще такая скотина, что пробу ставить негде, что затрахает до смерти, свернёт шею и прикопает в ближайшем парке под персиковым деревом, откопает и ещё раз трахнет так, чтобы у Сэхуна до конца жизни перед глазами кружились звёздочки, удавит, как собаку, и выбросит труп в море с булыжником на ногах. Переход к “такой красивый, что дух захватывает” кажется слишком внезапным, но Сэхун продолжает ржать и задыхаться одновременно. Чонин бесконечно милый и трогательно неловкий в своей запоздавшей ярости. И Сэхун хочет его ещё больше.
Чонин продолжает сыпать проклятиями, угрозами и комплиментами вперемешку, но это Сэхуна не устраивает. Он сгибает ноги в коленях, разводит их так широко, как может, и соблазнительно выгибается, вскидывая бёдра. Он связан и беспомощен, и это его самое мощное оружие. Он закусывает пострадавшую не так давно губу, глядя на сбрасывающего одежду Чонина. Да, такой тощий, что плакать хочется при виде гибких мышц на костях под смуглой кожей. Как только не замёрз по пути к дому Сэхуна? При такой худобе даже лёгкий холод смертелен. И черты лица заострились ещё больше…
Сэхун закрывает глаза, когда Чонин подхватывает его ноги и закидывает себе на плечи. Глухо стонет под жёстким напором и улыбается чувству наполненности. Чонин по-прежнему пахнет снегом, солью и лимоном, и его близость пьянит не хуже пресловутой текилы. Непослушным голосом Сэхун напоминает про “затрахать до смерти” и с откровенным удовольствием стонет, подаваясь Чонину навстречу. Он даже готов крупно написать на себе маркером: “Согласен на всё и прямо сейчас”. Маркера нет, руки связаны, тело напоминает кисель и плывёт по течению реки под названием Удовольствие.
