Текст книги "Сияние (СИ)"
Автор книги: Grotten
Жанры:
Слеш
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)
Почему он решил застрелиться? Почему здесь? Почему в этот совсем не подходящий момент? И жуткое чувство вины за то, что в своём счастье он не смог помочь, не заметил, что родного брата что-то гнетёт.
А потом следствие, долгие допросы, суета с похоронами и пустота внутри, от которой не спрятаться, сколько не пытайся. Даже Лулу, улыбавшаяся и шутившая в самые тяжёлые моменты жизни, превратилась в угрюмую, замкнутую девушку.
Таким бы стал и Лёня, если бы не поддержка Влада. Но он выкарабкался, не сломался, хотя и продолжал чувствовать себя виноватым в произошедшем.
– Леонид, вы совсем себя не бережёте. К чему такой des yex fayards, – говорил Кузмин при встрече, – вы молоды, обеспечены, влюблены. Оставьте эти переживания для старости. Живите! Радуйтесь!
– А если бы Вы, Михаил Алексеевич, потеряли Юру? – немного грубо отвечал Лёня, сразу заставляя собеседника замолкнуть.
Время лечит. Исцелило оно и эту душевную рану, вот только жить для себя одного Лёня больше не мог. Закрыться в своей любви с Владом, отгородившись от окружающего мира, казалось неправильным. Да и страна как никогда нуждалась в сильных и смелых людях.
А потому летом, когда переходные экзамены в институте были сданы Лёня вместе с Владом подали документы на поступление в Михайловское артиллерийское училище.
– Настало время послужить своей стране, – веско говорил Влад в тот же вечер, когда оба парня уединились в комнате Леонида.
На них обоих красовалась новая юнкерская форма, подчёркивающая статность фигур и придававшая некоторую мужественность.
– А ещё, у меня есть подарок для тебя, – отчего-то смутившись, добавил Влад.
– Что за подарок? – удивился Лёня.
Влад немного робко потянулся к карману и достал небольшую коробочку.
– Это для нас, – сказал он и протянул её Лёне.
Тонкие пальцы откинули крышку и взору открылись два массивных перстня. На поверхности одного была выгравирована стилизованная буква «Л», другого – «В».
– Я только не знал с размером, но, думаю, должно подойти, – добавил Влад.
В следующую секунду Лёня сгрёб его в объятиях и крепко прижал к себе. Он не находил слов, чтобы выразить все чувства, которые переполняли его в этот момент. Да и нужны ли были тут слова. Пусть кольца были лишь куском драгоценного металла, но в них был символ. Как будто буква любимого имени на пальце становилась частичкой связывающие их ещё сильнее. И эта связь заставляла каждого из этих двух юношей жить, чувствовать, любить и сохранять в себе возвышенную чистую душу, несмотря на все тяготы.
И вот они уже плечом к плечу с другими юнкерами стоят на Марсовом поле в шеренгах, молодые, полные сил и надежд на будущее. Справа полк донцов-казаков, слева женский батальон, а впереди на белом коне Керенский, как олицетворение всех их мечтаний.
Они думали это только начало, а оказалось концом…
========== 1918 ==========
За первой революцией грянула вторая, жестокая, кровавая, беспощадная. Лёня и Влад находились среди тех немногих юнкеров, кто до последнего оставался в Зимнем дворце, защищая Временное правительство. Вот только силы оказались явно неравны – к власти пришли большевики. Парней арестовали, и только вмешательство Акима Самуиловича позволило им через несколько дней оказаться на свободе.
Вначале казалось, что новая власть вот-вот рухнет, сложится как карточный домик, погребая под собой новые и новые жертвы. Но проходили недели, месяцы, все сильнее бушевала гражданская война, а никакого просвета так и не наступало. Вопреки всей мыслимой логике власть рабочих только крепла.
Наступил март. В доме на Сапёрной скромно отмечали день рождения Лёни. Ему исполнилось двадцать два. Было не многолюдно: родители, всё ещё не смирившиеся со смертью старшего сына и теперь всё своё внимание и любовь обрушившие на Леонида; Лулу, немного отошедшая за год, но то и дело впадающая в депрессию; Влад, который стал уже чуть ли ни членом семьи и даже поселился в соседней с Лёней комнате; близкие друзья именинника, в числе которых Кузмин с Юрой и Серж. Но даже в этом привычном кругу многих не хватало. Никс, в очередной раз помирившись с отцом, уехал в Москву. Отец Алексий проводил безотлучно дни в церкви в молитвах и заботах. Кто-то просто остался дома, не решаясь лишний раз показываться на улице.
– Я считаю, что нужно уезжать за границу, пока ещё не поздно, – веско говорил Аким Самуилович, когда вечер уже подходил к концу, а большая часть гостей разъехалась. – Гражданская война будет только усиливаться, а те люди, которые пришли к власти, настоящие вахлаки, для которых нет ничего святого.
– Но ведь всё ещё может наладиться? – пыталась возразить ему Роза Львовна.
– Нет, Россия, которую мы знали, погибла. И даже если что-то наладится, это уже будет другая страна, – обречённо сказал мужчина. Потом слегка поморщился и добавил: – В последнее время меня постоянно терзают какие-то нехорошие предчувствия.
– Но ведь для выезда нужны документы? – не удержался от вопроса Лёня, бросая настороженный взгляд на отца.
– Я постараюсь достать. Какие-то связи остались, думаю за пару месяцев я смогу добиться, чтобы нам выдали дорожные документы. Ты, Лёвушка, как раз сдашь экзамены, а Лулу…
– А как же Влад? – тут же выпалил Лёня, прежде чем Аким Самуилович закончил свою речь.
– Леонид, я понимаю, что ты сильно привязался к другу, но за него пока отвечают родители. Тут я бессилен, – как будто оправдываясь, закончил мужчина. Глаза он при этом опустил в стол, не в состоянии выдержать взгляд собственного сына. – Возможно, Борис Владимирович тоже решится вывезти семью, и тогда мы все встретимся уже заграницей. Впрочем, я не уверен.
– Я никуда не еду! – резко выкрикнул Лёня, вскакивая из-за стола.
Он с силой швырнул салфетку на стол и, резко развернувшись, пулей вылетел из комнаты. Сама идея о том, что он может уехать, оставив Влада, казалась немыслимой. А если с ним что-то случится? Мысли одна страшнее другой будоражили воображение Лёни, рисуя ужасающие картины.
Он влетел в свою комнату, громко хлопнул дверью и с разбегу плюхнулся на кровать, зарываясь лицом в подушку. Лёня ждал, что в комнату придёт Влад, успокоит, поддержит, но минута сменялась минутой, а в дверь комнаты так никто и не вошёл.
Увиделись они лишь на следующий день. С первыми лучами солнца Лёня осторожно прокрался в комнату друга. Влад не спал. Он лежал на кровати, уставившись глазами в потолок. Лицо его напоминало восковую маску.
– Знаешь, – неожиданно заговорил Влад, как будто внутренне почувствовав, кто именно пробрался в его комнату, – в последнее время я постоянно слышу какой-то шум. Он то громче, то тише. Когда ты рядом, становится еле-еле различим. Но он не прекращается ни на секунду. Порой мне кажется, что я схожу с ума.
Леня робко подошёл к любимому и опустился на край кровати.
– Если это и сумасшествие, то оно у нас одно на двоих, – тихо сказал он.
– Может быть тебе и вправду лучше уехать? – как будто эхом отозвался Влад.
Лёня лишь отрицательно помотал головой.
– Так будет лучше. Да и мне спокойнее, – обречённо добавил Влад.
– Я не смогу жить без тебя, – ответил Лёня, рукой проводя по щеке друга. – Ты знаешь, я не спал всю ночь. Писал, никак не мог остановиться, как будто что-то рвалось наружу.
– Прочти, – короткая, как будто детская просьба Влада в ответ. И взгляд глаза в глаза, а внутри надежда, робкая, неуловимая, но такая трепетная.
Лёня прикрыл глаза, чтобы ничего не отвлекало, и начал тихо читать:
Потемнели горние края,
Ночь пришла и небо опечалила —
Час пробил, и легкая ладья
От Господних берегов отчалила.
И плыла она, плыла она,
Белым ангелом руководимая:
Тучи жались, пряталась луна…
Крест и поле – вот страна родимая.
Скованная льдом речонка спит,
Снежным серебром блестит околица,
На краю у поля дом стоит,
Там над отроком священник молится.
Ночь поет как птица Гамаюн.
Как на зов в мороз и ночь не броситься?
Или это только вьюжный вьюн
По селу да по курганам носится?
Бьется отрок. Ох, душа растет,
Ох, в груди сейчас уж не поместится.
«Слышу… Слышу… Кто меня зовет?»
Над покойником священник крестится.
Плачет в доме мать. Кругом семья
Причитает, молится и кается,
А по небу легкая ладья
К берегам Господним пробирается.
– Так грустно, – еле слышно сказал Влад, когда последние слова прозвучали, а потом приподнялся с кровати и робко поцеловал Лёню. – Неужели, мы все обречены?
– Не бойся, всё будет хорошо! Я тебе обещаю!
– Ты ведь меня не оставишь? – спросил Влад.
– Никогда!
Минула весна, закончились белые ночи, наступил Петров день. Страна по-прежнему пребывала в хаосе, где человеческая жизнь ценилась порой дешевле буханки хлеба. С фронтов возвращались солдаты, пополняя и без того огромную армию новых хозяев жизни, тех кто привык пользоваться лишь правом сильного, отринувших моральные устои прошлого, но ещё не успевших создать хоть что-то взамен.
Аким Самуилович, встретив решительный отпор со стороны Лёни, на время оставил мысли об отъезде и налаживал отношения с новыми властями. Люди с его опытом и связями были весьма полезны. Не зря все эти годы он привечал у себя дома столь разных посетителей. Некоторые из бывших гостей дома на Сапёрной взлетели очень и очень высоко.
Званных ужинов, правда, больше не устраивали, предпочитая проводить время в кругу семьи. Вот и в этот вечер всё семейство собралось за столом, чтобы поужинать и обсудить события за день. Не было лишь Влада, который почему-то задерживался.
Лёня нервно вертел в руках вилку и украдкой поглядывал на дверь. Аппетита не было. Нервы напоминали натянутые канаты, готовые лопнуть в любой момент. Где же Влад? Изредка он задерживался допоздна, но всегда заранее предупреждал об этом. В этот же раз всё казалось неестественным. Да и сердце в груди Лёни яростно билось, как будто предчувствуя приближающуюся беду.
– Левушка, успокойся и покушай, – попыталась отвлечь сына от чёрных мыслей Роза Львовна. – Влад, скоро вернётся. Наверное, опять им устроили построение в училище или ещё что-то. Совершенно не понимаю почему он не забрал оттуда документы, как ты.
– Его не отпустили, – тихо ответил Леонид, уже в который раз объясняя очевидные вещи. – Я смог уйти из артиллерийского училища только потому, что являюсь студентом. Владу же такой возможности попросту не дали. Хорошо хоть на фронт не послали.
– Может быть, он решил заночевать у кого-то из друзей или у родителей, – произнёс Аким Самуилович, сам не очень-то веря в такую возможность. В первую очередь потому, что никаких друзей кроме Лёни у Влада не было.
– Ты же знаешь, что его родители уехали в Казань, – нервно возразил отцу Леонид, всё сильней переживая. – Вряд ли бы Влад отправился в их пустую квартиру.
Часы пробили полночь. Влада по-прежнему не было. Лёня несколько раз порывался отправиться на поиски, но совместными уговорами домашних его удавалось остановить.
– Ты ничего не добьёшься. Только попадёшься патрулю и будешь арестован, – убеждал сына Аким Самуилович. – И это в лучшем случае. А могут и пристрелить, не разбираясь. Нужно ждать до утра.
Пришлось прислушаться к голосу разума и ждать. Эта ночь была самой длинной за всю жизнь Лёни. Каждая минута казалась продолжительностью в вечность, а ночная тишина нарушалась лишь гулкими и быстрыми ударами сердца юноши. Только кольцо на пальце, подарок любимого, не давало ему сойти с ума от неопределённости. Лёня раз за разом вглядывался в завитки буквы «В» на перстне, надеясь на лучшее.
С рассветом он сорвался из дома и, взяв извозчика, двинулся к бывшему Михайловскому, а ныне Первому Советскому, артиллерийскому училищу.
Народу пока не было. Сонный сторож, после долгих уговоров всё-таки открыл дверь, вот только те новости, которые удалось вытащить из старика, были очень нерадостными.
– Арестовали тута вчерась многих, – кряхтя отвечал он. – Преподавателей нескольких, да курсантов с дюжину. Заговор-с говорят раскрыли… контр-революцьонный.
Слова эти совершенно выбили Лёню из себя. Как мог его Влад, такой утончённый, честный, щепетильный во всём, участвовать в каком-то заговоре? Это же явно какое-то недоразумение. Следствие просто обязано было во всем разобраться и освободить невиновного. Вот только смутное предчувствие чего-то нехорошего никак не покидало. А самое главное было непонятно, куда идти дальше? Что делать? Где искать следы Влада? А ведь он обещал любимому защиту и поддержку.
На помощь Леониду пришёл Аким Самуилович, который внимательно выслушал сбивчивый рассказ вернувшегося сына и пообещал выяснить подробности произошедшего.
На прояснение ситуации ушло несколько дней.
– Был донос от одного из соучеников Влада, – рассказывал Аким Самуилович всё, что удалось выяснить. – Дело серьёзное, но никаких доказательств против Влада у следствия нет.
Лёня, который за прошедшие дни спал от силы несколько часов, напоминал ходячий призрак: бледный, растрёпанный, с тёмными кругами под глазами. Он слушал внимательно отца, радуясь хоть каким-то вестям о любимом.
– Где его содержат? – спросил он. Голос прозвучал глухо, язык от волнения отказывал повиноваться.
– Этого мне выяснить не удалось. Задержанных развезли по разным тюрьмам. Посетителей не пускают.
Аким Самуилович говорил всё это твёрдым, властным тоном, желая своей уверенностью хоть немного приободрить сына.
– Думаю, волноваться не стоит, – продолжал он, – никаких фактов в деле нет. Ни один суд не признает вины задержанных. Да и что нам ещё остаётся, только ждать.
– Но как же он там… в тюрьме… ведь он… не такой… – сбивчиво, шептал себе под нос Лёня.
Его воображение рисовало мрачные картины каменных мешков и казематов. Становилось страшно, не за себя, за Влада, которого могут попросту сломать, растоптать, раздавить. Ведь эти ужасные, грубые люди, дорвавшиеся до власти, совершенно не знали сочувствия. Слишком долго их травили, обделяли во всём, эксплуатировали, и теперь они отплачивали бывшим хозяевам тем же, помноженным тысячекратно.
Дни тянулись один за другим, однако новых новостей о Владе не поступало. Лёня проводил целые дни, с тоской глядя на стены петроградских тюрем, ведь в какой-то из них содержался Влад, его Влад.
Красные стены «Крестов» и жёлтые Трубецкого гарнизона Петропавловской крепости он видел гораздо чаще, чем собственный дом. Это походило на безумие, но просто ждать Лёня не мог. Ему хотелось сделать хоть что-то, вот только возможности как-то повлиять на происходящее не представлялось. И это вынужденное бездействие раздражало больше всего.
– Никаких доказательств против Влада у следствия нет, – раз за разом повторял Аким Самуилович. – Надеюсь, его скоро отпустят.
Вот только с каждым прожитым днём Лёня всё отчётливей понимал, что Влада он больше не увидит. Откуда возникали такие мысли? Вряд ли он сам мог это объяснить. Да и кому нужны были эти объяснения…
19 августа во всех петроградских газетах было опубликовано постановление. «Заседанием Чрезвычайной Комиссии единогласно постановлено: Орлова, Кудрявцева, Арнаутовского, Мостыгина, Верёвкина, …». Фамилии шли одна за другой, но Лёня увидел только одну, такую родную и дорогую сердцу – фамилию Влада. А в заключение списка короткий и ёмкий приговор: «… расстрелять. Председатель Петроградского ЧК…».
Это известие стало для Лёни последней каплей. Измождённое месяцем страданий и переживаний тело просто не выдержало. Он резко посинел и рухнул в обморок прямо посреди улицы.
Три дня он провалялся в кровати, лишь изредка приходя в сознание и постоянно в бреду выкрикивая имя Влада. Он не был свидетелем, как через два дня в газетах появилась заметка о том, что приговор приведён в исполнение, но та пустота, которая установилась в его душе, объясняла всё лучше казённых формулировок революционной прессы.
Тело Леонида было молодо и полно здоровья, оно было готово переносить любые испытания, но вот душа. Она просто не хотела больше существовать в этом мире. Мире, где нет Влада.
Самое страшное, что под роковым приговором стояла подпись человека, столь часто бывавшего в их доме, хорошо знакомого с Акимом Самуиловичем. Того самого, кто все эти дни уверял, что доказательств вины Влада нет.
Единственным смыслом жизни для Лёни оставалась месть. Только она позволяла поддерживать хоть какое-то желание жить, стала единственным стремлением юноши, в один момент потерявшего самое дорогое. Но вначале он должен был понять, что чувствует человек, лёгким росчерком пера разрушивший его зыбкое счастье.
Как когда-то Шарлотта Корде долго разговаривала с Маратом, прежде чем заколоть его, так и Леонид вначале хотел услышать голос человека, лишившего жизни безвинного человека. Он надеялся найти в нём хоть какой-то отголосок раскаяния, который бы оправдал чудовищное преступление.
Три дня он пытался дозвониться до всесильного председателя ПЧК, пока его усилия не увенчались успехом. Вот только всё что он услышал была смесь насмешки и пустого бахвальства. Собеседник Леонида как будто гордился количеством подписанных смертных приговоров, обещая и впредь со всей энергией выкорчёвывать ростки контрреволюции.
Если до этого разговора Лёня ещё надеялся найти какое-то оправдание этому человеку, то теперь оставалась только месть. Он не слушал уговоров отца и матери, вновь призывавших уехать из страны. Теперь это уже не имело смысла. Все его мысли, все чувства были заняты одной навязчивой идеей – свершить правосудие.
На 30 августа у председателя ПЧК был назначен приёмный день. Эту дату и выбрал Лёня для осуществления задуманного. Все его действия с этого момента были подчинены чёткому плану. Что будет после, его совершенно не волновало. Со смертью Влада никаких «после» уже не существовало. Лёня ещё продолжал дышать, двигаться, говорить, но всё, что у него было, это прошлое.
С самого утра он отправился на Марсово поле и долго выбирал велосипед. Ему нужен был транспорт, чтобы добраться до места, а пользоваться услугами извозчиков он не мог. В первую очередь потому, что не хотелось подставлять ни в чём неповинного человека, ведь его могли потом привлечь как соучастника.
– Отличная модель, молодой человек, – распинался перед ним маленький полный мужчина, с хитрыми глазками, – не новый, но вполне в хорошем состоянии.
– Сколько? – поинтересовался юноша.
– Десять за прокат, – быстро заговорил мужчина, – кроме того придётся оставить залог в 500 рублей.
Такой суммы у Леонида не было. Почему он заранее не подумал о залоге? Почему не предусмотрел такой возможности? Деньги можно было найти дома, взять у отца, но драгоценное время будет потеряно. Руки юноши с силой сжались в кулаки. Взгляд опустился вниз, выхватывая поблёскивающий на солнце перстень. Единственное, что осталось от Влада. Решение пришло моментально.
– Возьмёшь в залог? – спросил он, сдёргивая с пальца кольцо и протягивая его мужчине.
Тот, чуть прищурившись, начал внимательно осматривать перстень. Он вертел его в руках, несколько раз попробовал на зуб, даже высказал неудовольствие, что на поверхности «какая-то каляка намалёвана».
Лёня сдерживался из последних сил, чтобы не сорваться, когда его «святыни» так нагло и брезгливо касались.
– Ладно, годится, – наконец вымолвил мужчина. – Но чтобы к вечеру велосипед вернулис, а то плакал ваш залог.
Лёня бросил прощальный взгляд на кольцо. Глаза сами собой увлажнились, как будто он расставался с частью своей души. Но отступать уже было поздно.
Через час Лёня подъехал к левому крылу дворца Росси, где располагался Комиссариат внутренних дел. В огромном вестибюле его встретил швейцар, который тут же сообщил:
– Товарищ председатель ещё не прибыли-с, – после чего тут же потерял интерес к молодому посетителю.
Лёня спокойно прошествовал к креслу и уселся за небольшой столик, стоящий возле окна. Началось томительное ожидание. Сейчас, когда вся его затея вышла на финишную прямую, он уже нисколько не переживал. Лёня практически достоверно знал, что возможно будет убит, но этот факт воспринимался им лишь как долгожданное избавление от тяжести жизни и воссоединение с Владом. Образ любимого, его робкие прикосновения, горячие губы, серо-голубые пронзительные глаза всплывали тотчас же, стоило Лёне прикрыть веки или расслабиться. Он манил, звал за собой. Лёня даже почти явственно мог различить тихий шёпот знакомого голоса: «Я жду тебя…» В этот момент Лёня как никогда понимал своего брата, решившегося на самоубийство. Возможно его так же что-то звало туда, за грань…
Послышался громкий гудок, к зданию неспешно подъехал автомобиль. Входные двери распахнулись, впуская внутрь здания маленького, мерзкого человечка, с перекошенным пенсне на крючковатом носу. Сколько ещё смертных приговоров будет подписано сегодня? Сколько безвинных людей умрут? В этот момент он показался Лёне самым отвратительным существом в свете.
Всесильный председатель ПЧК, не оборачиваясь по сторонам, бодро двинулся лифту. Леонид резко поднялся. В несколько шагов он преодолел разделяющее расстояние, на ходу вынимая руку с револьвером. Двери лифта раскрылись, раздался выстрел. Пуля попала в голову, в затылок. Тело хлопнулось об пол. Раздался крик швейцара, послышались торопливые шаги бегущих людей.
Леонид внезапно осознал, что его месть уже свершилась, так быстро и нелепо. Тот, кто подписал Владу смертный приговор, сам был мёртв. Неожиданно накатил страх.
Первоначально юноша не планировал бежать, спасаться. Дальше рокового выстрела его мысли не заходили. Но в этот момент сработали какие-то древние, животные инстинкты. Даже не выбросив револьвер, Лёня бросился на выход и вскочил на велосипед. Кепка где-то потерялась, волосы были растрепаны, глаза горели.
Конечно его поймали, на Миллионной, после неудачной попытки скрыться в одном из домов. Арест Леонид воспринял спокойно, он не стал сопротивляться, отстреливаться. Недолгое помутнение рассудка после свершившегося акта возмездия прошло, оставляя место лишь растерянности и странному безразличию к происходящему. Дальнейшая судьба его не очень-то и интересовала.
Потянулись нескончаемые допросы. Лёню запугивали, избивали чуть ли не каждый день, пытаясь найти сообщников, приписывая несчастному юноше участие в масштабном заговоре. А он в ответ шутил и открыто издевался над следователями. На все вопросы о причинах, побудивших его к убийству, отвечал коротко:
– Я мстил за убитого друга.
Ему не верили. Эти люди, дорвавшиеся до власти, во всём искали материальную сторону. Жажда власти затмевала их разум.
А в это время по всему Петрограду шли аресты, забирали каждого, кто хоть мало-мальски знал Леонида: семью, друзей, сокурсников по институту, просто случайных знакомых. Арестовали восьмидесятичетырёхлетнего отца Алексия, который воспринял происходящее с свойственным ему смирением. Забрали даже хозяина дома, куда, спасаясь от погони, забежал Леонид. Чудом удалось избежать ареста Сержу, который в это время находился в Москве, и Кузмину – сказалась близкая дружба с наркомом иностранных дел Чичериным.
Зато именно в тюрьме, в одиночной камере, куда лишь изредка подсаживали подставных агентов в надежде разговорить заключённого, Леониду так легко, так искренне писалось. Стихи рождались сами, как будто вырываясь из души. Потому что он верил в правильность своего поступка. Его душа сияла, он выполнил своё последнее предназначение и теперь жаждал только одного – уйти, уйти туда, куда ушёл Влад.
Что в вашем голосе суровом?
Одна пустая болтовня.
Иль мните вы казенным словом
И вправду испугать меня?
Холодный чай, осьмушка хлеба.
Час одиночества и тьмы.
Но синее сиянье неба
Одело свод моей тюрьмы.
И сладко, сладко в келье тесной
Узреть в смирении страстей,
Как ясно блещет свет небесный
Души воспрянувшей моей.
Напевы Божьи слух мой ловит,
Душа спешит покинуть плоть,
И радость вечную готовит
Мне на руках своих Господь.
Можно ли убить человека и быть счастливым от этого? Да. И жизнь Леонида стала прямым подтверждением этого.
В тот сентябрьский день, когда свет и тьма равны, Лёня был расстрелян. Ему было всего двадцать два. Он смеялся в лицо своим палачам, бессильным сломить юное пылкое сердце. Они были слепы в своей злобе. Им не дано почувствовать сияния в своей груди, они не любили.
Я был один и шел спокойно,
И в смерть без трепета смотрел.
Над тем, кто действовал достойно,
Бессилен немощный расстрел.
*
Через несколько дней все арестованные по делу Леонида были выстроены шеренгой посреди Петропавловской крепости. Более восьмисот человек, согнанных сюда со всего города. Вперёд вышел мужчина в кожаном пиджаке с револьвером на портупее и громко начал зачитывать приговор. Сильный ветер рвал его слова, так что до слушателей доносились лишь отдельные фразы
– … в ответ на предательское убийство товарища … ответим красным террором… каждый десятый будет расстрелян…
Кто-то, услышав страшный приговор испуганно запричитал, кто-то заплакал, но были и те, кто, гордо вскинув голову, смело смотрел в глаза своим палачам. Среди таких был и отец Алексий. Он был девятым. Рядом с ним, рыдая, опустил на землю совсем молодой парень, лет шестнадцати. Старец молча отстранил мальчика и занял его место.
– Я уже своё отжил, – коротко пояснил он, всё ещё не верящему в своё спасение юноше.
В это время мрачный Михаил Алексеевич Кузмин обречённо бродил из угла в угол по своей квартире на Спасской. Он заламывал себе руки, рыдал, не сдерживая слёз, несколько раз бросался к телефону, но так и не решался поднять трубку. Его Юра, Юрочка, последняя и самая пылкая любовь, был среди арестованных. А губы сами собой шептали:
Баржи затопили в Кронштадте,
Расстрелян каждый десятый, —
Юрочка, Юрочка мой,
Дай Бог, чтоб Вы были восьмой.
