Текст книги "Сияние (СИ)"

Автор книги: Grotten

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Леонид осунулся, побледнел, стал нервным и раздражительным. Он по-прежнему писал чуть ли не каждый день, надеясь получить хоть какой-то отклик, объясняющий столь продолжительное молчание Влада, но всё было тщетно.

Помогала поэзия. Друзья и знакомые из круга «Бродячей собаки» стали единственным отдохновением в наступившей чёрной полосе, которая никак не заканчивалась. В меру сил помогал Михаил Алексеевич Кузмин, который был деликатен, не лез с расспросами, но как будто понимал все терзания Лёниной души и поддерживал.

В начале марта была закрыта «Бродячая собака» – единственное место, где Лёня мог забыть о своей тоске и отчаянии. Это надломило его хрупкую, ранимую душу. Целыми днями он, забросив учёбу, бродил по улицам Петрограда, не находя себе места. Он стал завсегдатаем кабаков, топя в вине свои мрачные мысли.

– Лёвушка стал совсем le vin triste, – сокрушалась перед подругами Роза Львовна, однако в личную жизнь сына не лезла, решив, что время залечит все раны, в том числе любовные.

Однако время шло, а лучше не становилось. Леонид возвращался домой поздно, а иногда и вовсе под утро. После одного такого бурного вечера он проснулся в постели женщины, годившейся ему чуть ли не в матери. Он стал сам себе противен, предав любовь. Тот, кто горел так ярко, потух и медленно превращался в золу на ветру, скатываясь в пропасть.

Наверное, Леонид опустился на самое дно жизни, если бы не случайная встреча. 22 марта, когда большая часть населения Петрограда собиралась в храмах, чтобы отпраздновать Пасху и помолиться об успехах на фронтах, Лёня проводил вечер в одном из известных на всю столицу кабаре. Звучала озорная музыка, официантки резво разносили горячительные напитки, дамы и господа сомнительного происхождения резво отплясывали вызывающие танцы.

«Матчишъ», испанскiй танецъ,

Манитъ всѣхъ къ счастью,

То бѣшенъ какъ испанецъ,

То полонъ страстью,

В немъ позы, положенья,

Как миθъ античны

И всѣ тѣлодвиженья

Всегда пластичны.

Танцевать Лёне не хотелось, пить надоело, читать стихи – не к месту. Он устало развалился на одном из диванчиков в тёмном углу и устало следил за парой танцоров. Пожилой мужчина тесно прижимался к женщине, вольно обхватив её чуть ниже талии, и фривольно двигал бёдрами.

«Матчишъ» я научилась

Плясать не скоро,

Одна, какъ ни трудилась,

Всё шло не споро

Но вотъ, испанецъ юный

Мнѣ далъ урокъ

Я сразу поняла его

Урокъ былъ въ прокъ.

Я такъ была готова

Понять испанца,

Что поняла въ два слова

Прiемы танца,

Онъ мощною рукою

Меня взялъ властно

За руку и порою

Шепталъ такъ страстно…

В один момент взгляд Лёни скользнул в сторону, и сквозь алкогольный дурман он разглядел подозрительно знакомые серо-голубые глаза. С этого момента он не видел ничего вокруг, как будто весь мир замер и время остановилось. Он смотрел в чёрные зрачки, не смея верить своей удаче.

– Влад, – резко выкрикнул он, бросаясь к обладателю столь знакомых глаз.

И только налетев на незнакомца, заметил светлые курчавые волосы, торчащие из-под шапки; светлые вместо тёмных. Это был не ОН… Другой… И от этого болезненно сжалось сердце, вновь заболела душа, накатили воспоминания, которые он столько времени старался погрести в себе с помощью вина.

Незнакомец же, вначале опешивший от такого обращения, робко, чуть мечтательно, улыбнулся и представился:

– Сергей Александрович…

Вот только Лёня его больше не слушал. Это был не Влад, а всё остальное не имело значение. Одни лишь пронзительные глаза постоянно напоминали о любимом.

Дальше пили вдвоём. Серж, как стал называть нового знакомого Лёня, много рассказывал о себе. Он был поэт – молодой, крестьянский, говорливый, только приехавший из Москвы в Петроград, чтобы окунуться в столичную жизнь, смахнуть с себя провинциальный налёт. В крепком тулупе на лисьем меху, опоясанный расшитым кушаком, да в щегольских сапожках почти до колен он казался Лёне каким-то неземным, идущим от народа, знающим какую-то неведомую, недоступную городским жителям правду.

Они сошлись, как зачастую сходятся противоположности, увлечённые общим делом. И этим делом для них стала поэзия. Серж искал славы, успеха. Он был амбициозен и не готов ко вторым ролям, для Лёни стихи были способом самовыражения, лишь игрой. Они дополняли друг друга, проводя всё свободное время вместе.

Часами они могли обсуждать какую-нибудь ловкую рифму или необычный ритм. Лёню смешил московский говор нового знакомого с его бесконечными спасибо-ладно-такой, простонародными, идущими из каких-то древних, неведомых глубин. Для Сержа же, пытающегося закрепиться в столице, вхожий в лучшие дома друг стал проводником в мир петроградской поэзии. К тому моменту он был уже известен в московских кругах, но вот столица с её литературными салонами и изысканной утончённостью была вершиной, которую ещё предстояло взять…

Они делились друг с другом самым сокровенным. Лёня впервые смог кому-то рассказать о Владе и тех чувствах, которые к нему до сих пор испытывает. Он находил живой отклик и сочувствие, которого так жаждал.

Вглядываясь в серо-голубые пронзительные глаза, он зачастую забывал, кто именно перед ним. Но этот самообман был так мучительно сладок, что отказаться от него Лёня был просто не в состоянии.

Была пятница, конец мая. В тот день Аким Самуилович, измученный напряжённой работой, решил вернуться домой пораньше, рассчитывая порадовать жену, детей, да и самому немного отдохнуть в семейном кругу. Война поменяла весь его привычный распорядок, заставляя работать целыми днями напролёт.

Дом на Сапёрной встретил хозяина непривычной тишиной. Ни родных, ни слуг, ни гостей, никого… Мужчина, привыкший возвращаться затемно, когда гостиная ломится от посетителей, а всюду смех и пение, невольно усмехнулся. Он медленно поднялся по лестнице, стараясь не шуметь, и заглянул в гостиную.

Рядом с камином, прямо на полу на белой, медвежьей шкуре сидели двое. Головы их были сдвинуты, руки переплетены в объятиях. Лиц не видно, но тёмный затылок собственного младшего сына не узнать невозможно. Другой затылок светлый, кудрявый, как будто светящийся и тоже знакомый. Как знакома и голубая, наполовину расстёгнутая рубашка с тесьмой по вороту. Сомнений не осталось, это новый друг сына – Серж, молодой крестьянский поэт.

Однако всё это выглядело так естественно, органично, красиво, чарующе, что Аким Самуилович невольно залюбовался, а после отступил на шаг назад и тихо прикрыл дверь.

– Странные они, эти поэты, – пробормотал он себе под нос и отправился на поиски других обитателей дома.

Найти их ему было не суждено, ибо Роза Львовна с дочерью и старшим сыном в этот вечер отправилась в театр, где давали «Жизнь за царя». Никс по привычке увязался за ними, так что больше никого, кроме слуг, и не осталось.

Аким Самуилович удалился к себе в кабинет и долго размышлял над тем, как поступить с открывшейся ему в гостиной картиной. Нужно ли вообще что-то с этим делать? Или пустить всё на самотёк. Если первоначально он планировал рассказать всё жене, то, подумав хорошенько, решил не тревожить её раньше времени. Вместо этого от тут же взял перо и бумагу и написал записку отцу Алексию, авторитет которого весьма и весьма уважал.

– Пусть этот старец поговорит с Лёвушкой, узнает, что у того на сердце, – размышлял он вслух, дописывая приглашение посетить свой дом, – а там и посмотрим. Главное, чтобы сын был счастлив.

Вот только ни в ближайшую неделю, ни даже месяц встреча Лёни со священником так и не состоялась. А в начале июня юноша и вовсе испросил разрешение родителей и отправился с новым знакомым на всё лето в деревню под Рязань.

Ехали через Москву. Сердце Лёни трепетало от возможной встречи с Владом. С одной стороны, он ждал этого, с другой – боялся до дрожи в коленях. Предыдущую ночь он не спал, раз за разом прокручивая в голове те слова, которые хотел бы сказать. Вот только стоило ему очутиться в городе, как вся решимость куда-то пропала. Страх затопил душу. Трижды он подходил к дому, где жила семья Влада, и брался за дверную ручку, но каждый раз отступал. Лёня боялся получить отказ. Боялся, что за время, которое они не виделись, тот успел разлюбить. Этот страх усиливался отсутствием писем в последние полгода.

Что выбрать? Неизвестность или возможный отказ? А ведь душевное равновесие только-только начало возвращаться к нему после месяцев безволия и пьянства. Сможет ли он дальше жить, если услышит роковые слова от Влада?

В итоге после долгих мучений, Лёня выбрал неизвестность. Ведь так оставался шанс, пусть мизерный, еле ощутимый, но шанс.

Привыкший к столичной суете и постоянному обращению в свете Лёня в деревне попал в совершенно другую жизнь. Неспешную, медлительную, спокойную… Рядом был Серж, с которым можно было на время забыть о печалях и переживаниях: пить тёплое, парное молоко, валяться на сеновале, разглядывать звёзды в ночной тиши и мечтать, мечтать, мечтать… а ещё на время забыть о политике и войне, наслаждаться простыми радостями жизни, любить, пусть и безответно, но так искренне и чисто.

То, что происходило между парнями, давно переросло узкие рамки дружбы, переродившись в редкое единение душ, когда смеётся один и тут же подхватывает другой, когда вместе нельзя, но и обратно – мучительно больно.

Для Сержа Леонид стал как будто второй, истинной половиной. Они были почти одногодки (всего три месяца разницы), одних политических взглядов, что в это тревожное время было крайне важно, но самое главное и одних поэтических. Оба Пушкинисты, только один искренне возносящий этого гения русской словесности и подражающий ему, другой – мечтающий со временем превзойти. Они торопились жить, чувствовать, как будто предвидя, что их срок невелик и вот-вот подойдёт к концу.

А ещё как легко, как искренне писались стихи, обращённые друг к другу:

У голубого водопоя

На шишкоперой лебеде

Мы поклялись, что будем двое

И не расстанемся нигде.

И долго, долго в дреме зыбкой

Я оторвать не мог лица,

Когда ты с ласковой улыбкой

Махал мне шапкою с крыльца.

Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Приближался сентябрь, а значит предстояло возвращение в Петроград. Снова через Москву, только в этот раз Лёня был твёрдо уверен в желании встретиться с Владом и расставить для себя все точки в их отношениях. Сердце его по-прежнему болело, страх никуда не делся, но прятаться он больше был не намерен.

К дому родителей Влада он подошёл в сумерках. Тёмные окна пустыми глазницами взирали на перепуганного юношу. Тяжёлая дубовая дверь казалась воротами ада. Вот только эти ворота оставались закрыты, сколько бы Лёня не стучал. Дом был пуст.

Он просидел на крыльце до полуночи, когда последние надежды на возвращение хозяев развеялись. Ждать более было выше сил, и Лёня, отринув природную скромность, принялся ломиться в соседние дома. И всё это только для того, чтобы услышать неутешительный ответ, от пожилого господина из дома в конце улицы:

– Съехали они. Уже почитай полгода, как съехали.

– Куда? – только и смог спросить Лёня, понимая, что всё это время писал на ошибочный адрес.

– Не знаю, – прозвучал короткий, но решительный ответ, разбивающий последние надежды.

В Петрограде всё было как прежде и в тоже время по-иному. Рядом была семья, Серж, Никс, Кузьмин, другие близкие люди, но не было одного единственного, которого хотелось видеть всей душой, всем сердцем. Рядом с которым Лёня чувствовал себя живым.

Разговор с отцом Алексием всё-таки состоялся. Старец ни в чём не упрекал, ничего не советовал, он только выслушал и попытался утешить юношу, который неожиданно решил высказать всё, что накипело в душе.

– Бог всё ещё живёт в твоём сердце, его огонь горит, – тихо проговорил священник в заключение. – И какие бы испытания не преподносила судьба, не отказывайся от этого огня, не ищи ему замену, борись.

========== 1916 ==========

Прошло ещё полгода. Миновала зима, наступил апрель. Приближалась Пасха и в Петрограде впервые за много дней заиграло солнце. По улицам носились мальчишки-газетчики, громко разнося последние новости.

– Русские войска взяли Трапезунд! – слышалось со всех углов. Вот только эта победа в долгой череде поражений мало кого радовала.

Леонид, только недавно отметивший своё двадцатилетие, жил как в тумане. С Сержем они виделись редко, хотя и по-прежнему сохраняли свою нежную привязанность, вот только за рамки дружбы не выходили. Всё существование Леонида после разговора с отцом Алексием сводилось к мучительному ожиданию новой встречи с Владом и веры, что она когда-нибудь состоится.

Вот и в этот день сразу после лекций в институте он отправился бродить по городу. Ноги сами собой несли его по грязным весенним улицам. Если бы кто-нибудь спросил Леонида, куда он идёт, то вряд ли получил внятный ответ. Он и сам этого не знал.

Показалось величественное здание Пажеского Его Императорского Величества корпуса. Перед ним большое количество экипажей, толпа народу и как следствие шум, гам и сутолока. Вдоль ворот расхаживали величественные казаки свиты. Все как один рослые, плечистые брюнеты с небольшими усами. Их малиновые погоны с белой выпушкой выделялись в серой толпе яркими пятнами.

Леонид из любопытства подошёл поближе, чтобы понять причины такого столпотворения. Чуть в стороне мелькнули знакомые лица – разгорячённый Никс стоял рядом с Кузминым, опираясь на его руку и о чём-то быстро говорил. Лицо его покраснело от напряжения, мимика была немного дёрганной, как при сильном волнении. Кузмин же был величественно спокоен.

Никс эту зиму жил с отцом, который неожиданно вернулся в Россию прошлой осенью. В итоге виделись редко, и эта неожиданная встреча обрадовала Леонида.

– Добрый день, – поздоровался он со знакомыми.

– Леонид, вот так встреча, – обрадовался Кузмин, манерно улыбнувшись.

Никс лишь коротко кивнул, приветствуя. Лицо его ещё сильней покраснело, сразу было видно, что эта встреча его чем-то смущает.

– А что здесь происходит? – тут же поинтересовался Леонид.

– Так ведь нынче страстной четверг, – тут же отозвался Кузмин. – Причём в этом году Пасха у католиков и православных совпадает, а потому сегодня государь-император будет присутствовать на обедне в часовне Мальтийского ордена. Приглашены посольские чины католических держав и особо приближённые.

– Но вы-то тут как оказались?

– Пригласили Константина Дмитриевича, вот мы его и провожали. К тому же он скоро уезжает в новое путешествие.

Упоминание об отце заставило Никса вздрогнуть и как-то затравленно посмотреть по сторонам. «Похоже, их отношения так и не наладились за зиму», – подумал Леонид, но лезть в личную жизнь товарища не стал.

– Кстати, у меня хорошая новость для Вашей матушки и всего семейства, – как ни в чём ни бывало продолжал свою речь Кузмин. – Как раз собирался вечером заехать и всё сообщить. Но раз уж мы встретились…

– И что же это за новость? – без особого интереса спросил Леонид.

– Борис Владимирович с семьёй через три дня возвращаются в Петроград, – тут же прозвучал ответ. После этого Кузмин хитро прищурился и добавил: – Помнится, с его сыном Владом вы были очень дружны.

Слова прозвучали словно звон колокола в тишине. Они ударили со всей мощью и силой, заставляя голову Лёни закружиться. Перед глазами поплыло и только два слова раз за разом крутились в голове: «Влад возвращается».

Хотелось одновременно радостно носиться по улице, делясь своим счастьем, и забиться в самый тёмный угол, чтобы остаться одному и осмыслить случившееся. Душа разрывалась на части от всей противоречивости этих желаний. Сколько раз в своих мечтах Леонид думал об этом моменте, сколько различных планов он строил, но вот – всё свершилось, а он совершенно не знал, как себя вести.

Три дня… три дня отделяло его от встречи с тем, кто был мучительно дорог, жизнь без кого казалась лишь тенью.

Наступило воскресенье. В городе, несмотря на военное время и постоянные перебои со снабжением, царило приподнятое настроение по случаю Пасхи. Сидеть дома в неизвестности и мучительном ожидании Леонид не мог. С самого утра он выскользнул на улицу и отправился гулять. Ноги сами собой понесли его к Николаевскому вокзалу.

Он не знал приедет ли Влад с семьёй поездом или как-нибудь иначе, ему просто нужно было очутиться в людском движении, слиться с толпой, чтобы хотя бы на время смирить бешеный ритм сердца, отвлечься от своих тревожных мыслей.

До вокзала Леонид не дошёл, остановившись у Фёдоровской церкви. Здесь царило столпотворение, люди христосовались, звучали поздравления с праздником. Вот только всеобщее веселье казалось обманчивым, выдуманным, неестественным, как игра дрянных актёров в провинциальном театре.

В толпе мелькнула светлая кучерявая голова Сержа. Это стало своеобразным толчком. Видеть друга Леонид сейчас не был готов. Встретиться в этот момент с тем, в ком он столько времени искал замену Владу, казалось кощунством.

Лёня резко развернулся и, пока его не заметили, рванул прочь. Он совсем не разбирал дороги, обгонял случайных прохожих, то и дело спотыкаясь и думая лишь об одном, как пережить этот день.

Улица раздалась вширь, и юноша выскочил на набережную Невы. Резкий, пронизывающий порыв ветра ударил по хрупкому телу, сбивая с ног и забираясь под одежду. Неожиданно Лёню отпустило. Он расслабился и как-то по-новому посмотрел на окружающий мир.

По реке шёл ледоход. Мимо быстро проносились громадные, грязно-белые льдины из Ладожского озера. Когда они сталкивались, раздавался треск, вода вспенивалась, в стороны фонтаном летели брызги. И от этого сурового зрелища на душе становилось как-то спокойно, как будто сковывающий сердце ледяной панцирь тоже внезапно треснул и вот-вот готов рассыпаться.

Вечером в доме на Сапёрной вновь было многолюдно. Встречал гостей старший брат Леонида Сергей. На два года старше Лёни он был совершенно лишён поэтической души, более прагматичный, взвешенный и уверенный в себе. Тем не менее с братом они всегда были дружны, как будто дополняя друг друга. Сергей не любил возиться с гостями, но Лёня был настолько подавлен и смят, что ему невольно пришлось взять эти обязанности на себя.

Леонид же тихо сидел в стороне и неотрывно смотрел на дверь, ожидая лишь одного, самого важного человека. В том, что Влад придёт, он даже не сомневался. Но вот какой будет эта встреча? Каким он стал за почти два года разлуки?

Вот прошли Никс с Кузминым, за ними Незнамова, потом Цветаева с Городецким. Несколько раз мимо проносилась счастливая Лулу в новом, бордово-белом платье. На секунду Лёня испугался, что придёт и Серж вместе со своим новым другом Николаем Алексеевичем, с которым они уже около полугода жили вместе. Видеть товарища совершенно не хотелось. Только не сегодня, не сейчас, потому что иначе – стыд. Как смотреть в глаза Владу, как жить?..

И вот входная дверь в очередной раз хлопнула и показалось знакомое лицо Бориса Владимировича, отца Влада. А за ним… такие родные серо-голубые глаза. И лицо, и губы, и нос, знакомые до каждой чёрточки, до малейшего изгиба. И как будто не было этих двух лет, как будто вновь лето четырнадцатого года и нет ни никакой войны. И улыбка на губах, потому что даже просто видеть любимого – это уже счастье.

Лёня неловко вскочил с кресла и сделал несколько робких шагов на встречу Владу. Только сейчас стали заметны изменения, прошедшие с ним за два года. Он вытянулся в длину, но плечи остались всё такими же узкими. Осунулся, был непривычно бледен, но в тоже время в глазах горело пламя. А улыбка… она была всё такой же, лёгкой, озорной и чарующей. И глаза… два мира, в которых хочется раствориться, утонуть. И вновь не нужны слова, потому что один взгляд может рассказать больше.

Нет, когда парни оказались лицом к лицу, Влад всё-таки пытался объяснить своё молчание. Он говорил что-то о внезапной болезни матери, отъезде за границу на лечение и превратностях войны, из-за которой не получалось отправлять письма. Вот только Лёня его совсем не слушал. Он смотрел на такие родные и дорогие черты лица и улыбался. Он видел и знал, что по-прежнему любим.

Парни стояли, обнявшись, в одной из боковых комнат и им не было дела ни до чего, происходящего вокруг.

Из общего зала раздались звуки фортепиано, а затем звучный голос Незнамовой. Знаменитая певица тоскливо и искренне исполняла романс:

Не искушай меня без нужды

Возвратом нежности твоей;

Разочарованному чужды

Все обольщенья прежних дней!

– Теперь мы вместе! – тихо шептал Лёня, не в силах сдерживать чувства.

– Вместе, – словно эхо отдавал голос Влада.

– Навсегда, – вместе, синхронно произнесли они.

В общую залу парням всё-таки пришлось выйти. За фортепьяно место уже занял Каратыгин, пел Кузмин. Томно, сладко и немного вычурно одновременно. И казалось он пел только для двоих – Влада и Лёни, потому что знал, потому что видел в них то, чего никак не мог обрести сам, потому что верил – у этих двух юношей будет по-другому.

Зачем те чувства, что чище кристалла,

Темнить лукавством ненужной игры?

Скрываться время ещё не настало,

Минуты счастья просты и добры.

Любить так чисто, как Богу молиться,

Любить так смело, как птице летать.

Зачем к пустому роману стремиться,

Когда нам свыше дана благодать?

Потом читали стихи, вновь пели. Жизнь в доме в Сапёрном переулке била ключом. Гости общались, обсуждали последние новости, казалось грозный призрак революции, зависший над страной, на время отступил.

Пир во время чумы? Да. Вот только для двоих в этом огромном доме происходящее казалось волшебной сказкой, начинающей какую-то новую, светлую, счастливую жизнь. Знали бы они тогда, сколь недолговечно будет их счастье.

И как насмешка над окружающей действительностью в самом конце вечера Сергей Сергеевич Прокофьев играл свои «Сарказмы». Утончённость, задушевность, колорит и в тоже самое время злая ирония над происходящим.

– Тебе нравится? – чуть слышно спросил Влад, склонившись к уху присевшего на стул Лёни.

– Да, – вдумчиво ответил тот. – Вот только я никак не могу уловить мысли и чувства. Они как будто заглушаются погоней за переливами и редкими созвучиями. Возможно это и гениально, но вот сердце моё играет другую музыку.

– Какую, – ещё тише спросил Влад.

– Музыку любви…

========== 1917 ==========

В доме на Сапёрной отмечали новый год по русскому календарю. Время, прошедшее с возвращения Влада, пролетело для Лёни как в тумане. Они были вместе, наслаждаясь каждым часом, каждой минутой. Их любовь только крепла, походя уже больше на сумасшествие, когда даже миг расставания отзывался в юных сердцах болью.

А между тем в стране становилось всё неспокойней. Летние успехи на фронтах сменились застоем, а с наступлением холодов к этому добавился ещё и голод. Люди целыми днями стояли в очередях у мясных и хлебных лавок; что ни день вспыхивали забастовки и открытые мятежи. Напряжение всё возрастало. Даже убийство Распутина, всколыхнувшее около двух недель назад столицу, не надолго успокоило народ.

Однако в этот день Леониду почему-то верилось, что неурядицы скоро закончатся. Вот падёт ненавистный царизм и всё сразу наладится. А то, что Императору не долго осталось занимать трон, понимал уже каждый мало-мальски умный человек.

Дверь в комнату Лёни приоткрылась и внутрь заскочил красный от мороза, растрёпанный Влад. Одного взгляда на любимого хватило, чтобы улыбка вновь появилась на юном лице.

– Ну и холод, – потирая замёрзшие ладони, заявил Влад. – Минус тридцать восемь! Да ещё и ветер. Еле добрался до тебя… Матушка так вообще отказалась ехать.

Лёня тут же подскочил и заключил хрупкое тело в объятия. Прижаться! Согреть! Потому что иначе нельзя, потому что чужая боль становится своей… Губы сами потянулись к любимому, чтобы через секунду сойтись в страстном поцелуе.

Оторваться они смогли только, когда воздух в лёгких закончился. Закашлялись и тут же весело рассмеялись. Опять вместе, вдвоём, наедине. И две души, натянутые как струны, которым суждено постоянно попадать в тон. И то удивительное состояние, когда серо-голубые глаза одного тонут в карих другого, когда лёгкое касание руки заставляет всё тело покрываться мурашками, когда абсолютно всё вокруг кажется правильным и гармоничным.

– Ты писал? – короткий вопрос Влада, увидевшего разбросанные по кровати листки, пробуждает в Лёне кипучую деятельность.

– Да, сегодня почитаю! – тут же слышится в ответ. – Надеюсь, Михаил Алексеевич придёт, мне было бы интересно его мнение.

– Он уже здесь, – тут же ответил Влад, лукаво улыбаясь. – Мы вместе входили. Он приехал с Юрой. И ты знаешь, по-моему, Никс ревнует и страдает. Никак не может поверить, что Кузмин выбрал не его.

– Не верю, – счастливо рассмеялся Лёня. – Никс может дуться, нервничать, обижаться… но страдать… Нет уж. Да даже если и так, Лулу его вмиг развеселит.

– Пошли к гостям, а то твой брат, который всех встречает сегодня, какой-то сам не свой. Слишком уж он погружён в себя. Что с ним такое?

– Да сам не знаю. Наверное, с женой поссорился, – отмахнулся Лёня и стал торопливо одевать фрак.

Гостей было не много. Кто-то решил встречать новый год дома, испугавшись морозов. Кто-то оставил неспокойный Петроград и уехал в деревню, а то и вовсе заграницу. Кто-то предпочёл застолью на Сапёрной поход в Мариинский театр, где в этот день шёл балет Чайковского «Спящая красавица» с участием Смирновой.

И зря, потому что прыжки, пируэты и «арабески» Смирновой не могли дать такого истинного наслаждение, как поэтическое общество собравшееся в этот день.

Лёня прошмыгнул в зал, держа за руку Влада и по пути любезно здороваясь с гостями. Настроение его было отличное, как и всегда в обществе любимого.

Гости же, сбиваясь по группкам, говорили в основном о политике. Прошло всего две недели как тело Распутина было выловлено из Малой Невки, а новость эта до сих пор не сходила с уст столичных жителей. В основном гадали, посмеет ли царица добиться признания старца святым.

– По дороге сюда я проезжал по Петровскому мосту, – томно вздыхал Кузмин, – и знаете, на том самом месте до сих пор толпится народ. Настоящие праздничные гулянья. И это не смотря на жуткий мороз и ветер с залива.

– Михаил Алексеевич, – тут же обратился к поэту Лёня, немного смущаясь, – а ведь я написал об этом. Хотел, чтобы Вы сегодня послушали.

Кузмин манерно улыбнулся в ответ и взмахнул руками. На секунду он покосился на своего спутника, а потом ответил:

– Леонид, мы все с удовольствием послушаем.

Юноша, слегка робея, вышел в центр и начал читать. Голос его был прерывист и горяч, глаза прикрыты, тело раскачивалось в ритме строк.

…подо льдом, подо льдом

Мёртвым его утопили в проруби,

И мёрзлая вода отмывает с трудом

Запачканную кровью бороду.

Под глазами глубокие синие круги,

Полощется во рту вода сердитая,

И тупо блестят лакированные сапоги

На окоченелых ногах убитого.

Он бьётся, скрючившись, лбом об лёд,

Как будто в реке мёртвому холодно,

Как будто он на помощь царицу зовёт

Или обещает за спасенье золото.

Власть и золото, давшиеся ему,

Как Божий подарок! или всё роздано,

И никто не пустит в ледяную тюрьму

Хоть струйку сибирского родного воздуха?

– Смело, очень смело, – задумчиво сказал Кузмин, когда первая волна восторгов от гостей поутихла. – Но мне кажется чего-то не хватает. Запомните на будущее, Леонид, самые лучшие стихи рождаются из глубоко личных, я бы даже сказал интимных переживаний, – сказав это мужчина на секунду покосился вначале на Влада, потом на своего спутника, Юру, и загадочно улыбнулся. – Зачем Вам эта грязь? Оставайтесь chaste et pure. Вы меня поняли?

– Он понял, – вместо Лёни ответил смеющийся Влад, и потащил любимого прочь.

Дальше вечер шёл в лучших традициях дома, читал свои новые стихи Кузмин, потом выступал Юра, следом, гордо вскинув кудрявую, светлую голову, декламировал Серж. Дружеские отношения между ним и Лёней продолжались, что порой вызывало жуткие приступы ревности Влада, который в каждом видел соперника.

– Я люблю только тебя, – шептал в такие моменты Лёня любимому, прижимая к себе. – Мы теперь вместе до конца!

И на всю эту картину из угла комнаты по отечески добрым взглядом взирал отец Алексий. Старец, чей возраст перевалил за восемьдесят, вспоминал в такие моменты свою полузабытую молодость и надеялся, что юноши не повторят его ошибок.

Прошло меньше двух месяцев и грянула Февральская революция. Вначале отрёкся Николай, потом Михаил – Романовы пали. В первые дни Лёня от всей души радовался происходящему, надеясь на какую-то новую, светлую, счастливую жизнь. На то, что в стране наконец воцарится порядок и справедливость.

Вместе с Владом они гуляли по улицам Петрограда, отмечая всеобщее оживление, и весело распевали весёлые песенки об бывшей императрице:

Надо Алисе ехать назад!..

Адрес для писем «Гессен-Дармштадт!»

Фрау Алиса едет «нах Рейн»,

Фрау Алиса ауфидерзейн!

Вот только с каждым днём, с каждым прожитым часом Лёню всё сильнее охватывало ощущение приближающейся катастрофы. И главной его задачей, всем смыслом жизни становилось одно – спасти и уберечь Влада, единственного человека, который по-настоящему дорог.

И вот как переломный момент, как апофеоз свершившейся революции – Мариинский театр!

Роскошная зала с лазоревой драпировкой, поражавшая прежде своим величием, выглядит сиротливо. Народу мало. Все имперские гербы и золотые орлы сорваны. Капельдинеры сменили пышную придворную ливрею на жалкие серые пиджаки. В Императорской ложе сидят герои революции, измождённые, только-только вернувшиеся в столицу из ссылок и тюрем. В начале концерта вместо гимна грохочет «Марсельеза».

Лёня сидел в одной из боковых лож. Справа разместились родители, слева Влад и Лулу. За спиной – старший брат Сергей с супругой. Зазвучали первые аккорды «Майской ночи». На сцене Левко рассказывал Ганне историю здешних мест.

Влад то и дело бросал взгляды на Лёню, чьё близкое присутствие волновало его гораздо больше, чем все арии Римского-Корсакова. Его голова так и норовила сдвинуться и опуститься на плечо любимого. Останавливало лишь присутствие сзади других людей. Лёня в темноте протянул руку и украдкой положил её поверх ладони Влада. Их пальцы переплелись.

А потом как гром, как пронзительный крик, как взрыв за спинами парней прозвучал внезапный выстрел. Оркестр моментально смолк, люди без разбору кинулись на выход, сметая друг друга и не понимая, что происходит. Лёня резко вскочил с места и обернулся.

На полу, опрокинув стул распростёрлось тело его старшего брата. Револьвер в руке и тонкая струйка крови, стекающая по бледному лицу от виска. Глаза, ещё секунду назад смотревшие на всех с вызовом, остекленели. На губах какой-то полузвериный оскал.

Раздался истошный крик Лулу, Роза Львовна упала в обморок. А Лёня вцепился с силой в рукав Влада и, не отрываясь, смотрел на труп родного брата, такой изломанный, нелепый.