Текст книги "Не закрывай глаза (СИ)"

Автор книги: Гексаниэль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Гексаниэль
Не закрывай глаза

I. Дебютантка

Леди Алексина Карвейн всегда знала, что рано выйдет замуж. Даже почти наверняка знала, как это будет: сперва выезд в свет, на который родители соберут последние деньги, а замужняя подруга одолжит старое платье, которое надевала всего пару раз. Затем бал или званый вечер, но скорее сначала бал, затем еще один... Вряд ли Алексину заметят с первого раза, но на второй или третий выезд уж точно. Возможно, ей даже повезет, и на нее обратит внимание молодой рыцарь – в гвардии служат красивые парни, особенно это заметно, когда они без своих уродливых шлемов. Но важнее то, что с рыцарем Алексина сможет громко смеяться и грубовато шутить, и он не будет делать замечаний – скорее, посмеется вместе с ней... после помолвки, само собой, но положенное время они как-нибудь потерпят.

Родителям она о своих мечтах не говорила – зачем? Отец наверняка предпочел бы видеть дочь женой служащего канцелярии – жалованье не хуже, зато служба безопаснее, – или торговца побогаче, а матушка и вовсе ни о ком, кроме дворян, слышать не хотела. Но это были детали; в целом же ее судьба была предопределена, и Алексина в детстве и отрочестве мало думала о будущем. Право, у нее хватало тем для размышления.

Она много и прилежно училась – не только грамоте, этикету, домоводству и рукоделию, но и магии. Дар открылся у нее в шесть лет, и с тех пор каждые выходные Алексина посещала часовню святой Оливии, где таких же, как она, детей с волшебным даром обучали приручать и использовать свою силу. Там же проверяли задания и давали новые на неделю, учили варить зелья и правильно принимать их. А тем, кому хорошо удавалась теория, разрешали колдовать и дома – Алексина получила такое разрешение первой из своего класса и очень этим гордилась.

Ей вообще нравилось учиться. Пусть те ребята не стали ей друзьями – девочки давно знали друг друга и к тому же были старше, а мальчишки были... просто мальчишками – зато там, в классе с огромной статуей женщины, распахнувшей руки-крылья во всю стену, маленькая леди Карвейн становилась просто Алексиной. И учителя волновало, выполнила ли она задание и все ли усвоила из книг, а не то, как она держит чашку и как низко приседает в реверансе.

Кроме того, сама святая Оливия говорила: никчемен маг, не знающий своего и чужого тела; волшебный дар – не оружие, а орган, как рука или сердце, и развивать его нужно с той же заботой и усердием. Леди Алексине не пристало бегать сломя голову – но волшебница Алексина не имела права не бегать, ведь как иначе изучить действие ускоряющих и укрепляющих заклинаний? А если она останавливалась слишком резко, врезаясь в дерево, синяки были не поводом для слез, а только лишней возможностью потренироваться – уже в лечении.

Еще святая говорила: в изучении магии человек важнее времени. Неважно, сколько недель или лет маг учится творить заклинание – важно, чтобы он его все-таки сотворил. И Алексина слышала истории об учениках, которые, придя детьми в часовню, успевали жениться до перехода в средний класс – но учителя предупреждали, что так затягивать все-таки не стоит, а вознесенная святая, конечно, была права, подчеркивая, как важно усвоить основные принципы до перехода на следующую ступень обучения, но неизвестно, как она сама относилась к таким тугодумам. Возможно, злилась не меньше нынешних магов, просто об этом нигде не сказано... На класс Алексины злиться было не за что: все семеро справились с переходом за три года.

Занятия стали чаще, а задания сложнее: найти в учебной комнате зачарованный предмет и определить зачарование, продержаться хотя бы несколько минут на магической дуэли с наставником, помочь жрецам с исцелением больных. Пока по мелочи – снять боль, залечить царапину, наложить пропитанную зельем повязку – но это было уже немало. "Ответственность перед другими начинается с ответственности перед собой, и нельзя лечить других, не умея исцелять себя", – гласило писание вознесенной Оливии; тысяча лет прошла, появились новые зелья и заклинания, но принципы обучения не изменились... Алексине это нравилось; было в словах великой волшебницы что-то очень родное и теплое.

– Будто она до сих пор с нами, понимаешь? Приглядывает за нами с небес и учит, – поделилась она однажды с матушкой.

Та рассмеялась, погладив ее по голове:

– Как знать, дорогая, может, так оно и есть... Но прошу тебя, даже если это так, не рассказывай историй из своего обучения за столом. Может, вознесенную и не смутила бы история о слуге, у которого от дурной колбасы разболелся живот, но не все так сострадательны.

Да, что-то такое Алексина действительно упоминала в последний раз, когда матушка позвала соседок на чай с пирожными, и именно за столом... Но зачем они спросили? И чего ждали? Болезни редко бывают красивыми или приятными, а тот, кто спрашивает, должен быть готов услышать ответ. Алексина могла бы начать спорить, но вместо этого улыбнулась и кивнула:

– Больше не буду, обещаю, – потому что матушка хотела ей только добра. Матушка тоже следовала учению вознесенной, но в своем роде: делала все, чтобы в мире было больше красоты, чтобы хотя бы в ее гостиной леди могли расслабиться и не думать, что кто-то в этот момент мучается от боли. Алексина не могла это принять до конца, но такое толкование хоть как-то объясняло правило "леди не высказывают свое мнение" – лучше, чем ничего.

К семнадцати годам леди Алексина окончила продвинутый класс в школе при часовне, могла приготовить четыре блюда из одной лишь картошки – впрочем, неизменно теряясь при упоминании в рецепте драгоценных специй – замечательно штопала чулки и никогда не высказывала своего мнения.

Почти никогда. О том, что однажды в конце осени отец вернулся из канцелярии поздновато и каким-то слишком радостным, она матушке все же рассказала, но та лишь кротко улыбнулась:

– Дорогая, мы с твоим отцом – простые смертные. У нас обоих есть свои недостатки, но высшая мудрость семейной жизни – в том, чтобы закрывать глаза на слабости друг друга...

"Так же, как некоторые леди закрывают глаза на чужие страдания?" – хотелось уточнить Алексине, но она промолчала... наверное, зря.

Потому что отец продолжал задерживаться, а спустя две недели принес подарок – роскошный веер из расписного шелка, который Алексина видела накануне в витрине лавки, и тут Алексина не сдержалась:

– Отец, это же безумно дорого! Зачем?

Кажется, ее смятение отца расстроило – он свел плечи и будто бы сразу стал меньше ростом:

– Тебе не нравится?

– Нет, что ты! Он великолепен, просто... разве мы можем себе это позволить?

Отец замялся, отвел глаза:

– Мне... вернули старый долг. Я просто хотел тебя порадовать и приодеть перед сезоном...

"Правда? Когда и кому ты умудрился занять треть жалованья, да еще так, что мы не заметили?" – хотела спросить Алексина, но тут ей на плечо легла прохладная ладонь матушки. И она только улыбнулась, поцеловала отца в щеку:

– Спасибо, отец. Он правда великолепен. Можно я пойду? – "потому что если я не уйду сейчас, я или продолжу задавать вопросы, которые ни тебе, ни матушке не понравятся, или буду изо всех сил молчать и нечаянно откушу себе язык".

Было ли мудро закрывать глаза сейчас, когда уже явно начинало твориться что-то странное? Матушка сказала бы, что да, но Алексина сомневалась... и с облегчением выдохнула, получив разрешение удалиться.

По крайней мере, у нее было время подумать.

II. Дочь должника

Первый сезон прошел, пожалуй, неплохо. Алексина не блистала на балах, как богатые наследницы, но все-таки редко подпирала стенку – таких, как она, молодых леди без огромного приданого, но с хорошей родословной, не боялись приглашать. Младшие сыновья, мелкие землевладельцы, молодые рыцари – все те, кому, как и ей, не приносили воду для умывания в золотых чашах; все те, кто был бы не против получить невесту с приданым, но трезво оценивал свои возможности. По крайней мере, они готовы были потанцевать с ней, поухаживать на вечере, обменяться письмами, и Алексина охотно принимала эти знаки внимания. Хотя и честно признавалась самой себе: ни один из этих молодых людей не заставлял ее сердце замирать в предвкушении встречи, как описывалось в книжках, не предназначенных для юных леди... в тех самых книжках, которые юные леди прятали под матрас, зачитывали до дыр и тайком передавали друг другу, строго распределив очередь. Матери хмурились, но отчитывали лишь тех, кто попадался; старшие подруги и сестры, успевшие познать радость супружества, уверяли, что в этих книгах нет ни слова правды, но леди продолжали их читать и прятать – и Алексина тоже. В конце концов, это было приключение!

Сезон окончился несколькими сонетами в ее альбоме и парой перспективных знакомств. Матушка утешала ее, говорила, что лиха беда начало, что Алексина еще очень молода и непременно выйдет замуж, ведь красавица-маг даже без большого приданого – не худшая невеста. Отец же... вел себя странно.

Лихорадочная щедрость, с которой он дарил жене и дочери подарки во время бального сезона, к началу весны растаяла. Теперь отец нервничал при любом упоминании денег, даже когда матушка вместе с Алексиной и их единственной служанкой Айрис подсчитывала, сколько гороха и круп они могут закупить к столу и хватит ли денег на отрез плотной ткани – кухонные полотенца совсем никуда не годятся... Он уходил из комнаты, просил не тревожить его делами, в которых он все равно не разбирается, и у Алексины на языке вертелось: "от чего ты убегаешь? Мы всегда были бедны, но раньше ты не торопился исчезнуть при первом же упоминании цен на рынке!" Но она молчала, а матушка... закрывала глаза. Каждое утро подавала ему чай, помогала собраться на службу, ничего не спрашивала. Даже когда исчезла брошь, которую отец подарил ей этой зимой и которую матушка лишь раз успела надеть в присутствие. Даже когда Алексина пожаловалась ей, что не может найти свой новый веер.

– Возможно, ты оставила его где-то, дорогая... – пробормотала матушка, отводя взгляд. – У кого-то из подруг...

"...к которым я в последние недели не заходила ни разу. Или в часовне святой Оливии, или на недельном рынке, куда я его не брала", – мысленно огрызалась Алексина, но молчала, только сжимала кулаки до красных полос на ладонях.

Все раскрылось в начале лета, накануне ее восемнадцатого дня рождения. Отец пришел раньше обычного, бледный и какой-то потерянный; он не отказался от чая, но расплескал половину, так сильно дрожали его руки.

– Отец, что случилось?

Он сглотнул, поставил чашку прямо на стол – Алексина уже прикидывала, как разбавлять зелья для стирки: для отца и гостей матушка делала чай крепким, как положено, а обеденная скатерть порядочно износилась, и обычная эссенция от пятен могла ее добить, – и тихо произнес:

– Я проиграл наш дом.

В первый миг Алексине показалось, что она ослышалась. Затем – что отец неудачно пошутил, что это какая-то ошибка... но она оборвала себя: нет, о таком не шутят. А ее отец – не актер королевского театра, чтобы так убедительно изображать смятение.

Что ж, теперь многое вставало на свои места: и неожиданно дорогие подарки, и раздражение отца, когда заходил разговор о деньгах, и исчезновение из дома хоть сколько-нибудь дорогих вещей... Она перевела взгляд на матушку:

– Ты знала?

Та лишь покачала головой, потупившись, не желая встречаться с Алексиной взглядом. "Она не знала, потому что не хотела знать, – промелькнуло у Алексины в голове. – Потому что очень старательно закрывала глаза на мелочи, которые видели мы обе..."

Очень захотелось выкрикнуть им в лицо что-то обидное. Обвинить в мягкотелости, глупости, слепоте и неумении вовремя остановиться... Но волшебница Алексина умела владеть собой, ибо кто властен над собой, может повелевать и стихиями, и самой жизнью – так говорилось в писании вознесенной Оливии; леди Алексина не тратила свое время и силы на пустые упреки, когда нужно было успокоиться и собраться. Она резко встала, едва не опрокинув стул:

– Мне нужно успокоиться и подумать... я буду у себя.

И вышла, не глядя на родителей.

Когда за окном сгустились сумерки, раздался стук в дверь, а затем негромкий осторожный вопрос:

– Дочь, к тебе можно?

– Заходи, – откликнулась Алексина. Она сидела на разобранной кровати, забравшись с ногами под одеяло, и пила чай – четвертую чашку подряд – пытаясь успокоиться. Ее тяжелые темные волосы, выбившиеся из прически, чуть потрескивали от долгой волшбы, в комнате пахло гарью, несмотря на открытое окно, на столе лежала горка пепла от сгоревших черновиков, и в любое другое время отец сделал бы ей замечание за несдержанность, неаккуратный внешний вид и беспорядок... но сейчас – о, Всевышний и все святые, как мудро с его стороны – он закрыл на это глаза.

Сел на край кровати, разглядывая свои руки – мягкие, без чернильных пятен; даже сейчас он тщательно ухаживал за собой.

– Я не хотел, чтобы так вышло, – начал он. – Сначала думал – поправлю наши дела, обеспечу тебя приданым...

– У меня было приданое, – небольшое, конечно, но теперь, кажется, и его не осталось.

– Знаю. Но я хотел больше, чтобы у тебя был шанс на хорошую партию... А потом... просто увлекся, и...

– ...теперь у нас нет ничего, – закончила за него Алексина. – Тебя ждет долговая тюрьма, а нам с мамой и Айрис надо искать работу с проживанием, и желательно побыстрее, верно?

– Не совсем, – вздохнул отец. – Есть один человек, который готов оплатить мои долги... если ты выйдешь за него замуж.

Что?!

Что делают героини романов в таких случаях? Плачут, падают в обморок? Алексине больше всего хотелось разбить чашку об голову отца и выругаться по-площадному, но она смотрела на него – несчастного, измученного, со смявшимся на животе камзолом, до того сильно он сутулился – и понимала, что ничего подобного не сделает. Потому что... нельзя добивать того, кто и так страдает. Просто нельзя.

– Кто этот человек – я его знаю?

– Вы были представлены... Маркиз Эмерик Рейбах.

Да, они в самом деле были представлены; сейчас Алексина вспомнила маркиза, мужчину средних лет, затянутого в дорогой мундир. Кажется, он давно овдовел и воспитывал сына от первого брака – сколько было этому мальчику сейчас, интересно? Как бы не оказалось, что по возрасту Алексина ближе к сыну, нежели к отцу...

И зачем, интересно, вельможе, уже имеющему наследника, знатному и достаточно богатому, чтобы выплатить долги за чужое поместье, жениться на дочери проигравшегося лорда? Но Алексина понимала, что на этот вопрос отец ей не ответит. Понимала также и то, что если она отвергнет предложение маркиза, других не будет – долги отца навсегда вычеркнут ее из "приличных невест"; и если у них с Айрис еще останутся шансы устроиться в жизни, то матушку нищета и позор просто убьют... Она зажмурилась и выпалила, не давая себе передумать:

– Я согласна.

III. Обрученная

Несколько дней прошло в тяжелом молчании. Матушка старалась не замечать отца, отец не смел поднять глаза на матушку и оба умолкали, стоило Алексине войти в комнату.

Восемнадцатый день рождения Алексины прошел как обычный день – без подарков, праздничного пирога и поздравлений, но сейчас ее это нисколько не трогало. Она не хотела праздновать, да и видеть родных, признаться, не очень-то хотела – не настолько, чтобы пренебрегать приличиями, отсиживаясь в своей комнате, но достаточно, чтобы выходить из-за стола сразу же, как закончится обед. Ее не удерживали, давая смириться; лишь однажды она отступила от этого правила – когда к ним на обед приехал маркиз Рейбах.

За столом родители не смотрели друг на друга, маркиз тоже не пытался завести светскую беседу, и за это Алексина была ему благодарна – без необходимости вслушиваться в разговор она могла, по крайней мере, спокойно рассмотреть своего жениха.

Маркиз был довольно высок и хорошо сложен – по крайней мере, камзол не висел на нем мешком и не натягивался на животе, – а прямая спина и твердый шаг свидетельствовали о здоровье и крепости мышц. У него были правильные черты лица, рыжевато-каштановые с проседью волосы, гладко зачесанные назад, и карие глаза очень приятного цвета, как свежие ядра каштанов. И руки у него были грубоватыми, с крупными суставами, но не по-стариковски, а как у человека, которому случалось держать в руках не только перо, но и инструменты.

В очередной раз взглянув на маркиза, Алексина наткнулась на его внимательный взгляд – он тоже, конечно, ее изучал. Интересно, нравилось ли ему то, что он видел? Она знала, что хороша собой, разве что слишком бледна, но что поделаешь – такой уж она родилась... это ведь не должно стать проблемой, верно?

Пока она размышляла, маркиз еле заметно улыбнулся ей. Вроде бы ободряюще, но эта короткая едва заметная улыбка исчезла так же быстро, как и появилась, и Алексина не смогла бы поручиться, что ей не почудилось.

После обеда отец пригласил маркиза в кабинет; матушка удалилась к себе, Айрис принялась убирать со стола, Алексина же так и осталась сидеть на месте, мысленно дав себе пинка за то, что не догадалась припрятать в столовой книгу или вышивание – ей непременно нужно было дождаться маркиза, так стоило заранее подумать, чем себя занять! Но не убегать же теперь.

Ждать пришлось довольно долго – она успела сгрызть себе пальцы до крови, залечить их, пересчитать все стежки на ближайшей к ней салфетке, когда маркиз наконец-то появился. Отец шел на полшага впереди него, то и дело оглядываясь, будто слуга, а не хозяин дома; Алексина вскочила им навстречу так резво, что едва не опрокинула стул:

– Ваша Светлость, мне нужно с вами поговорить! – и только потом вспомнила: – Вы же не торопитесь?

– Если только недолго, – ответил маркиз, не замечая беспокойства лорда Карвейна.

Алексина тоже решила не заметить смесь усталости и отчаянной мольбы во взгляде отца:

– Я не задержу вас. Но... мы можем поговорить наедине?

Когда отец вышел, бросив напоследок на Алексину взгляд "дочь, ради Всевышнего и всех святых, не делай глупостей!", маркиз заговорил первым:

– Вас интересует дата свадьбы? Полагаю, мы успеем разделаться с делами и подготовиться за шесть-семь недель...

– Сколько?! То есть... почему так скоро?

Это вообще прилично? И что можно понять о человеке за эти недели? Даже меньше, ведь они не смогут видеться каждый день... Будто признавая ее сомнения, маркиз вздохнул:

– Иначе не получается. Я не могу жениться на дочери осужденного должника и не могу помогать семье женщины, которая не является моей невестой; придется сделать вид, что я поражен внезапной страстью...

– Вы? – хмыкнула Алексина, начисто позабыв о приличиях. Представить этого застегнутого на все пуговицы человека пораженным страстью она могла с трудом.

Ответом ей была чуть смущенная улыбка:

– Не можете меня представить в роли героя-любовника? Спорить не буду, но выбора нет. У вас есть еще вопросы?

– Да, – Алексина нервно выпрямилась. – Как вы знаете, я маг, обучалась в часовне святой Оливии. Так вот – я хотела бы продолжить свое образование. Посещать часовню, лечить больных и... возможно, иногда просить вас достать для меня редкие книги... просто они бывают недешевы. В общем, вы мне позволите... что-то из этого?

Она не знала, что будет делать в случае отказа – возможно, сбегать из дома тайком или выкраивать деньги из своего содержания. И не до конца продумала свои аргументы, если маркиз попросит обосновать целесообразность ее учебы. Но додумывать и не пришлось – Его Светлость с улыбкой качнул головой:

– Я не безбожник, леди, хоть и не жертвую десятки лир на церковную утварь и не высиживаю каждую выходную службу. Я глубоко уважаю тех, кто искренне следует пути святых. Если вам для обучения потребуется что-то дорогое – попросите, и если в моих силах это достать – оно будет вашим.

Иначе говоря, он не только собирался погасить долги ее отца, но и готов был тратить деньги на нее саму? Вернее, ему в любом случае пришлось бы ее содержать, дарить наряды и подарки по случаю, но на обучение жены девять из десяти мужей наверняка отказались бы тратиться. И Алексина радовалась, что маркиз оказался десятым – по крайней мере, намеревался им стать – но тем сильнее ей хотелось кое-что прояснить.

– Позвольте спросить, Ваша Светлость, зачем все это? – набралась смелости Алексина. – И почему именно я?

В конце концов, маркиз мог выбрать любую, не обязательно бесприданницу с отцовскими долгами.

– Вы не хотите выходить за меня? – усмехнулся маркиз; он не казался ни удивленным, ни обиженным, будто ждал подобного вопроса.

– Я не хочу выходить замуж за человека, чьих мотивов не понимаю. Давайте объяснимся сразу.

Его Светлость помолчал немного, затем кивнул:

– Что ж, будь по-вашему. Я порядком устал от одиночества, а молодая красивая жена – это приятно, согласны?

– Увы, нет, – притворно вздохнула Алексина, опустив ресницы.

– В самом деле? И почему же?

– Святой Левий пишет, что не стоит безоговорочно принимать или отвергать то, что не можешь испытать на себе... А поскольку я не мужчина, в вопросе женитьбы на красавице мне остается лишь поверить вам на слово, – демоны, она готова была поклясться, что маркиз едва не прыснул со смеху! Алексине очень хотелось посмотреть, но закрепить успех хотелось еще сильнее. А что может быть забавнее скромной девицы, которая обсуждает тонкости будущего брака и фривольно шутит как бы невзначай, не поднимая взгляда? – И я верю, но на второй мой вопрос вы не ответили. Почему все-таки я?

– Хм, дайте подумать, – деланно задумался маркиз. И продолжил уже серьезно: – Вы красивы, и я не стану делать вид, будто это не имеет значения. Вы маг – даже если ваши способности не передадутся по наследству, они будут крайне полезны в хозяйстве. Наконец, вы умны и не ждете от меня страстных признаний – я и в молодости не умел говорить красиво, а сейчас тем более. В свете... наших обстоятельств... думаю, мы оба понимаем, что это лишнее.

Алексина понимала. И еще она слышала, как твердый голос маркиза изменился на последней фразе, будто он с огромным трудом проталкивал слова сквозь щель гортани. Будто к его мотивам – не самым приятным, но понятным и честным – силилось примешаться что-то слишком личное для первой беседы, а маркиз упихивал это личное обратно, одновременно подбирая правильные слова. Но спрашивать сейчас, пожалуй, было преждевременно.

– Да... пожалуй, вы правы. Я провожу вас?

– Если желаете.

Уже у порога, прощаясь, она протянула маркизу руку; он не стал целовать, только слегка пожал. Ладонь его оказалась сухой и теплой, точно древесная кора.