Текст книги "Словацкие сказки"

Автор книги: Автор неизвестен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Старый Бодрик и волк

У одного пастуха была собака по имени Бодрик. Много лет подряд и днем и ночью стерег Бодрик овец хозяина, да так хорошо, что волки подойти к загону не смели. Но что ж делать, коли Бодрик состарился, охромел и все зубы потерял?

– Старая собака только на свалку годна, – решил пастух. – Зачем кормить дряхлого пса, от которого никакой пользы?

Достал он себе молодую собачку, приласкал ее и пустил в загон.

Лежит старый Бодрик голодный на мусорной куче и горюет, что с ним так поступили. Настала ночь. Молодая собака вошла в шалаш и легла на постланном войлоке. А старый Бодрик спал чутким сном. И на этот раз он заметил волка. Хотел через плетень перепрыгнуть, да не мог: ноги ослабли, либо слишком голоден был. Печально улегся он, подумав: «Коли я ни на что не годен, пусть меня волк съест».

И не стал лаять.

Утром пришел пастух овец доить, а одной не хватает. И подумал он: «Эх, кабы старый Бодрик стерег, не унес бы волк овцы!»

Подозвал он старого Бодрика, приласкал его и накормил хорошенько. А старый Бодрик так и закружился около его ног, так и запрыгал от радости. Вечером не лег он ни на мусорной куче, ни в шалаше, а стал ходить вокруг загона: он знал, что куда волк раз приходил, туда опять придет. И волк на самом деле пришел, не ожидая опасности. Но на этот раз ему пришлось иметь дело с Бодриком.

– Чего тебе здесь надо? – спросил волка верный пес.

– Чего надо? Овцу надо! – ответил волк.

– Не дам, мерзавец! – зарычал Бодрик.

– А ты дай, мы ее с тобой разделим. Ведь хозяин тебя не кормит.

– У меня с волком один дележ: не допускать волчий грабеж! – возразил старый Бодрик. – Вчера хозяин не накормил меня, я был голоден и слаб; оттого-то тебе нетрудно было овцу утащить. Зато сегодня он хорошо меня накормил, я опять сил набрался и не дам тебе овцы.

– Ну коли не дашь, будем с тобой на поединке драться. Знаешь, что это такое? – рассердился волк.

– Что ж, коли тебе охота на поединке драться пришла, я готов. Вот только отстою на карауле у загона и сейчас же прибегу в лес. Там и подеремся, – ответил Бодрик.

Волк, зарычав, побежал в лес помощь скликать; он решил на этот раз со старым Бодриком покончить. Отыскал медведя с лисой и уговорился, что они ему помогут.

Бодрик хорошо знал волчий обычай. Он пошел в лес не один, а взял с собой супоросую свинью и старого кота. Это были давнишние его боевые товарищи. И сам-то он прихрамывал на одну ногу, да и они были уж не молоды. Но это были испытанные, верные друзья.

При виде их троих медведь с лисой страшно перепугались.

– Смотрите, братцы, – сказал медведь, – смотрите, как тот, передний, все время нагибается. Верно, камни собирает, хочет побить нас.

Собака просто хромала, а медведь подумал, что она каждый раз, как наклонится, так камень поднимет.

– Смотрите, смотрите! – воскликнула лиса. – А другой-то так и рубит саблей на обе стороны.

Кот обмахивался хвостом, а лиса подумала, что это сабля сверкает.

Когда же до них донеслось хрюканье свиньи, они по голосу узнали, что она супоросая, а в таком положении свинья шутить не любит. Да и им самим было не до шуток: медведь забрался на дерево, а лиса спряталась в кусты.

Вошли приятели в лес, кот весело замурлыкал:

– Мур-мур-мур!

А лисе послышалось: «Вор, вор, вор!» Она подумала, что это он про нее. Не стала она дожидаться, когда он на нее бросится, выскочила из кустов и убежала.

Супоросая свинья захрюкала под тем деревом, на котором медведь сидел:

– Хрю-хрю-хрю!

А медведю послышалось: «Сдеру, сдеру, сдеру!» «Видно, она знает, что я наверху сижу, – подумал он, – и хочет корни подрыть, чтобы стащить меня отсюда». Она и в самом деле принялась упорно рыться своим рылом в корнях. Он не стал мешкать, соскочил с дерева, да и был таков.

Волк, видя, что он остался один, тоже удрал и был доволен уж тем, что шкуру целой унес.

А старый Бодрик залился лаем на весь лес. Он радовался, что товарищи помогли ему и прогнали хищников далеко-далеко. После этого ему жилось у хозяина хорошо до самой смерти.

За золотым яблочком

В одной деревне, на самом краю, жила вдова, и были у этой вдовы три дочери. Раз пришел вечером в ту деревню нищий и стал ходить из дома в дом – ночевать просится. Только больно уж был он оборванный, никто его пускать не хотел. Под конец подошел он к тому крайнему дому.

– Пустите переночевать, матушка! – просит.

– Куда же я вас пущу? – отвечает вдова. – Мы ведь сами в этой лачуге еле умещаемся.

– Да мне только ночь переспать. Я хоть где-нибудь на лавке лягу.

Ну, она его и впустила. Перед сном постелила ему на лавке возле печи, и он проспал там до самого утра, пока не выспался.

Утром он первый проснулся. Поднялся с лавки, поблагодарил за ночлег и пошел. Старшая дочь по обычаю вышла за дверь проводить его и поглядела ему вслед, когда он по двору шел. А он вынул из сумки золотое яблочко, и оно весело покатилось за ним со двора на улицу, с улицы в поле, с поля в лес.

Старшая – всюду за яблочком; хочет его схватить или хоть узнать: на что, мол, оно нищему? Да только яблочко всюду за стариком спешит, словно откуда-то сверху катится, и никак его не ухватишь. И вот остановились они среди леса на широком лугу перед замком. Тут нищий яблоко поднял.

– Дальше, – говорит, – некуда идти. Наконец-то ты моя.

И с этими словами повел ее в замок. Там он скинул нищенские лохмотья и превратился в здорового детину. Показал он девушке двенадцать комнат и говорит ей:

– Ты будешь эти двенадцать комнат подметать и обед мне готовить, когда я на охоту ходить буду. Только вон в ту, тринадцатую, не заглядывай. А если сделаешь это, я тебя убью. Теперь гляди: вот тебе ключи. Если будешь меня слушаться, – станешь мне женой, и нам обоим хорошо будет.

Хорошо либо худо – еще неизвестно. На другой день утром собрался черт будто на охоту и опять подробно указал, что ей делать. И прибавил:

– Вот тебе человечья голова. Приготовь ее мне на ужин: в меду свари.

Сказал и ушел.

Только тут девушка поняла, где она и что вокруг происходит. Но что ей было делать? Принялась она за работу. На широком лугу перед замком был колодезь, и она прежде всего пошла по воду. Стала черпать, глядит: прилетели три белых голубка и сели на сруб.

– Брызни на нас, – говорят, – этой воды немножко и дай нам попить. Мы тебе пригодимся.

– А ну вас! – огрызнулась она. – Я должна своему хозяину ужин готовить. Есть мне время с вами возиться.

Взяла ведро и ушла в дом. А голубки печально в другую сторону улетели.

Пришла она в дом, положила голову в горшок: пускай, мол, там варится. Но ей самой тошно стало.

– Кто ж это, – говорит, – такую гадость ест, хоть бы даже и с медом?

Потом подмела все комнаты – от первой до последней: комнаты были одна другой краше, полны золота и всяких драгоценностей.

«Что же может быть в тринадцатой, – подумала девушка, – коли в этих такая красота?»

И чем ближе она к тринадцатой комнате подходила, тем больше разбирало ее любопытство. Вот, подметая двенадцатую комнату, взяла она ключ от тринадцатой и отворила ее. Вошла и от изумления и страха чуть без памяти не упала. Чем дольше глядит, тем сильней у нее колени подламываются. По стенам на гвоздях мертвые тела развешаны. А у дверей две бочки стоят. Но в комнате было темно, и девушка не разобрала, что в них такое.

«Верно, это и есть тот мед, в котором варить нужно», – подумала она и опустила палец в первую бочку. А в той бочке мертвая вода была. Только девушка палец намочила, он у нее и отвалился. От страха и боли она выдернула руку, заперла за собой дверь и убежала через все двенадцать комнат на кухню. Там кровь кое-как остановила и руку перевязала.

– Ах, боже мой, что мне теперь делать? – воскликнула. – Ведь он узнает, что я в тринадцатую комнату входила, и убьет меня. Как бы мне это утаить?

Тут она, как могла, следы крови на полу смыла и полотенцем вытерла. Потом поймала и зарезала цыпленка, чтобы сказать, будто порезалась при этом. И стала в страхе хозяина дожидаться.

Только увидела, что он идет, затряслась как осиновый лист. Вошел он, спрашивает:

– Ну как? Ужинать мне приготовила?

– Приготовила.

– А что у тебя с пальцем?

– Ах, ничего, – отвечает она. – Я только подумала: ну, зачем тебе такую гадость – голову эту есть. Дай, думаю, лучше цыпленка приготовлю. Да и порезалась.

– Ну да, – говорит. – Порезалась ты нечаянно. Но зачем ты входила в тринадцатую комнату? Теперь, раз ты меня не послушалась, я тебя к другим отведу.

Схватил он ее, утащил в ту комнату, убил и на гвоздь повесил.

Потом наелся и пошел за второй девицей. Поднялся из лощины, ходит по деревне от одного дома к другому, переночевать просится. Но опять никто его не пустил, а вдова в страхе на замок от него заперлась. Но он подошел к окну.

– Хозяйка, – говорит, – смилуйтесь хоть вы: нигде меня ночевать не пускают.

– Что вы, что вы! Нам самим ночевать негде! – воскликнула вдова. – У нас в комнате так тесно!

– Да я и в сенях переночую, только бы под крышей. Пустите, пожалуйста!

Пожалели они его, пустили в сени. Но только наступил вечер, стал нищий дрожать; стонет и зубами стучит так, что ни мать, ни дочери заснуть не могут. И говорит средняя дочь:

– Ах, мама, давай уж пустим его в горницу. Я из-за него глаз сомкнуть не могу.

Позвали они его внутрь и положили возле печи на лавку.

Рано утром, еще до свету, слез нищий с лавки и пошел восвояси. Средняя сестра шмыг за ним – дверь затворить. А он и выпусти золотое яблочко из кармана. Она – за яблочком, хочет его схватить: из сеней на двор, со двора на улицу, с улицы в поле, с поля в лес, пока не пришла к тому проклятому месту, где он жил. Тут она вела себя не лучше старшей сестры, на другой же день была убита и повешена на гвоздь рядом с нею.

После этого в третий раз пошел нищий наверх, в деревню. Только завидели его издалека мать с дочерью, поскорей в хате заперлись, чтобы он до них добраться не мог. А он у них опять под окном встал и стучится.

– Ах, – говорит, – вы меня хоть от стенки не прогоняйте. Я тут под окошечком пристроюсь и мешать вам не буду.

Пожалели они его, оставили под стенкой. Вечером опять стал нищий дрожать от холода: охает, стонет и зубами стучит так, что они в горнице глаз сомкнуть не могут.

– Мама, – сказала младшая дочь, – уж давай пустим его внутрь, а то он у нас до утра замерзнет, и мы тут с ним беды себе наживем.

– Да, так с ним не заснешь. Впусти его. Только смотри: утром, когда он уходить станет, ни одним глазком не смей на него глядеть!

Утром, когда нищий уходил, мать сама за ним дверь заперла. Но младшая дочь выглянула одним глазком: видит – золотое яблочко по пятам у него побежало; выскочила за дверь и прямо за ним.

Она решила разузнать, где ее сестры и что с ними сталось, и не столько глядела на золотое яблочко, сколько все вокруг озиралась, так что хорошо приметила, какой дорогой они шли из деревни в поле и в горы, пока не забрели в какую-то глушь и не попали в его замок.

Тут он превратился в здоровенного детину.

– Ты моя, – говорит. – Никуда отсюда не уйдешь. Но не бойся, тебе тут хорошо будет. Только слушайся меня.

Потом показал ей все двенадцать комнат и объяснил, что она должна делать:

– Будешь эти комнаты подметать; только в ту, тринадцатую, даже через замочную скважину не заглядывай.

Стал он собираться – на охоту, мол, иду! – кинул ей человечью голову и говорит:

– Приготовишь мне ее на ужин, в меду сварив. Сделаешь все, как я говорю, – будешь моей невестой.

И ушел.

Стала она думать-гадать, что же из всего этого получится.

– Ну, – говорит, – сперва поставлю воду на огонь, чтобы она хорошенько закипела.

И пошла за водой к колодцу. Прилетели к ней три золотых голубка и сели на сруб.

– Брызни на нас своей водой, – говорят, – и дай нам напиться. Мы тебе пригодимся.

Она тотчас к ним повернулась и три раза той водой на них брызнула, а потом каждого взяла и клюв ему в ведро окунула. Они захлопали крылышками и говорят ей:

– Ну, девица, мы тебе службу сослужим, ты нас не бойся. Если бы твои сестры так же с нами поступили, как ты, мы бы и им помогли. Но их уже нет в живых. Ты смотри, коли хочешь живою быть и цела остаться, в тринадцатую комнату сегодня не заглядывай. А завтра утром опять приходи сюда за водой.

И голубки улетели.

Она взяла ведро с водой, – голову вариться поставила.

Потом все комнаты хорошенько подмела, но в тринадцатую и заглядывать не стала. Вечером пришел хозяин, будто с охоты. Видит, всюду чисто, подметено, крови ни следа. И ужин на столе.

– Ну, ладно! – говорит. – Будешь теперь моей невестой.

А между тем всю вареную голову сгрыз.

На другой день утром, уходя, велел он ей, чтобы она опять все так сделала, как вчера, и чтобы к его приходу приготовила для него и для себя хорошее угощение; теперь они будут уже вместе ужинать. Только он ушел, она побежала к колодцу за водой. Прилетели к ней три золотых голубя и заворковали:

– Брызни на нас водой и дай нам попить. Мы тебе пригодимся.

Она сейчас же к ним повернулась и три раза на них водой плеснула, а потом каждого в руки взяла и клювик ему в ведро окунула. Они захлопали крылышками и опять, как вчера, промолвили:

– Ну, коли ты об нас так позаботилась, мы теперь тебе все расскажем.

И рассказали ей, что она должна сделать, чтобы оттуда освободиться, а потом весело улетели.

Пошла наша девица за ключами и отперла тринадцатую комнату. Там стояли у дверей две бочки, полные водой. Она обмакнула палец в первую, с мертвой водой, и он у нее тотчас отвалился. Она его сейчас же в другую обмакнула, и он у нее сразу опять прирос: в другой бочке живая вода была. Сняла она своих сестер с гвоздей, окропила их сперва мертвой водой, потом живой – и они сразу ожили. Взяли они три ларца и наполнили их платьями, полотном, серебром и золотом – всем, что там было. Взяла она и мазь, которую в тринадцатой комнате на окне нашла, да еще травку. Травку ту себе оставила, а мазью натерла сестер, заперла их в те ларцы, отворила им окно, и они полетели домой. А она опять затопила печь, замесила из пряничного теста куклу с себя ростом и испекла ее в печи. Потом наставила на огонь горшков, будто в них разные кушанья варятся, а куклу посадила возле печи и дала ей большую ложку в руки, будто она кушанья мешает. Потом побежала к третьему ларцу, чтобы, той мазью натеревшись, в окно улететь. Только в это время черт уж по двору шел.

И побежал он прямо на кухню узнать, хороший ли ужин она ему приготовила. Увидел пряничную куклу возле печки, подумал: «Это жена» – и подбежал к ней, чтобы поцеловать. Стал он ее целовать, – видит, что сладко. Ему понравилось, и он всю ее съел. А для девицы это было счастье: иначе она не успела бы приготовиться. Пока черт после пряничной куклы пальцы себе облизывал, девица натерлась мазью, затворилась в ларец и в окно улетела. Черт скоро догадался, что случилось. Он страшно рассердился, что девица так его обманула, зарычал, принялся бегать по всему замку, все в нем вверх дном перевернул. Наконец взревел:

– Погоди, от меня не уйдешь!

Пошел он нарядным парнем к той вдовице и, словно совсем другой, начал к ней подлизываться; говорит, будто пришел какую-нибудь из ее дочерей в жены просить; только где, мол, они?

– Ах, – отвечает вдова. – Так и так, мои дочки за золотыми яблоками побежали.

А они в чулане спрятались, потому что хорошо знали, что будет.

Черт отвечает:

– Правда? Ну, они ведь могут еще прийти. Так я у вас побуду.

– Что ж, побудьте, – промолвила вдова.

Сварила она ему галушек, усадила за стол, принялась угощать. Только он в аппетит вошел, взяла ту травинку, что младшая дочь с собой принесла, и потерла у него над головой – черт сразу весь дегтем растекся.

Так мать и дочери от него освободились и стали жить припеваючи.

Как яйцо странствовать пустилось

Как яйцо странствовать пустилось? Да сделало так, как все делают: покатилось кувырком, куда было легче катиться и где ему не попадался никто сильней его. Дело-то было давным-давно, так что уж не спрашивайте, как могло оно быть. Довольно того, что осталась об этом сказка.

Так вот, давным-давно пустилось яйцо странствовать и встретило рака.

– Ты куда идешь? – спросило оно его.

– А ты куда? – спросил он.

– Я странствую.

– Я тоже. Пойдем вместе.

Стало их двое, и они почувствовали себя смелее.

Шли они, шли, встретили утку.

– Ты куда идешь? – спрашивает яйцо.

– А вы куда? – спросила она.

– Мы странствуем. Идем с нами, нас будет трое.

Утка пошла. И стало их трое. Втроем еще лучше. Шли они, шли, встретили индюка.

– Ты куда? – спрашивает яйцо.

– А вы куда? – спросил он.

– Мы странствуем. Иди к нам в товарищи.

Индюк пошел. Стало их четверо.

Шли-шли, встретили коня.

– Ты куда? – спрашивает яйцо.

– А вы куда? – спросил конь.

– Мы странствуем. Пойдем с нами, будешь пятый.

Конь пошел. Стало их столько, сколько пальцев на руке.

Шли-шли, встретили вола.

– Ты куда идешь? – спрашивает яйцо.

– А вы куда? – спросил вол.

– Мы странствуем. Пойдем с нами: артелью оно верней.

Вол пошел. Стало их теперь уже шестеро.

Шли они, шли дружной артелью, встретили петуха.

– Ты куда идешь? – спрашивает яйцо.

– А вы куда? – спросил петух.

– Мы странствуем. Пойдем с нами, нас будет семеро.

Ладно. Пошли дальше семеро дружных товарищей.

Странствовали они, странствовали и зашли раз в темный бор. Застала их там ночь, и не знали они, куда идти; а голод так и сосет! Где найти приют? Куда податься? Было над чем умом пораскинуть! Но у яйца ума на всех хватало. Посылает оно петуха на высокую сосну. Петух сразу увидал оттуда далеко-далеко в темном лесу огонек. Увидал и радостно закукарекал.

– Ну, лети скорей в ту сторону, на огонь, – сказало яйцо. – Показывай нам дорогу, а мы пойдем за тобой. И пусть там хоть все черти собрались, а придется им нас накормить и приютить на ночь!

Петух полетел в ту сторону, и все пошли за ним, будто для них там было приготовлено угощение.

И пришли они к избушке, в которой огонек горел. Яйцо велело коню постучать в дверь. Тот постучал, – вышла оттуда старуха.

– Что вам надо? Чего вы здесь не видали? Уходите скорей подобру-поздорову, а то мои молодцы придут – в кашу вас всех перемелют.

– Ну, перемелют ли, нет ли, об этом ты не беспокойся, а лучше нам, семерым товарищам, поесть дай, – возразило яйцо.

– Чтоб вас всех нелегкая унесла! Стану я всяких бродяг да проходимцев кормить. Нет у меня для вас ничего! – закричала старуха.

Тогда яйцо велело волу поднять ее на рога и в лес отнести. Вол исполнил приказание, скинул ее там в яму и вернулся обратно.

Вошли приятели в горницу и видят: стоит стол на семь приборов, весь кушаньями уставлен. Потому что жили там семеро разбойников, и старуха им как раз хороший ужин приготовила. А разбойники уж приближались с шумом и гамом, так что весь лес гудел.

Как быть? Хорошая голова из любой беды выручит. Яйцо сразу сообразило, что надо сделать. Оно приказало петуху взлететь на насест, волу встать в сенях, коню – в горнице за дверью, индюку сесть на печь, утке – под лавку, раку забраться в ведро, а само спряталось в горячие угли. Огонь они погасили.

Подходят разбойники к дому, а света не видно.

– Что такое? Заспалась старуха, что ли? – стали они толковать.

– Сейчас посмотрю, в чем дело, – сказал атаман. – Вы пока здесь подождите, чтобы награбленное добро в кучу не сваливать.

И вошел в дом. Только вступил в сени, вол поднял его на рога и кинул через открытую дверь в горницу. Там конь из-за двери ударил его копытом.

– Что за черт! Ну погоди, дай только огонь зажгу! – воскликнул атаман и кинулся к углям, чтобы огня добыть. Раскопал золу и стал огонь раздувать, а тлеющие угли к яйцу припеклись. Фук! Яйцо лопнуло, обдав все лицо и глаза атаману горячим пеплом. Он, как ужаленный, кинулся к ведру, чтобы в нем лицо и глаза себе обмыть, но только руку туда опустил воды зачерпнуть, рак ему клешнями пальцы защемил. Атаман дернул рукой, опрокинул ведро и поднял страшный шум. Утка захлопала крыльями и закрякала:

– Так-так-так!

Индюк загремел на печи лопатами, закивал головой и забормотал:

– Бл-бл-бл-бл!

Конь только тут ударил атамана по-настоящему – задними копытами в спину – и вышиб его в сени.

Там вол опять поднял его на рога и выкинул из дома на двор. А петух на насесте во все горло орал:

– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!

Избитый до полусмерти, атаман сам не свой прибежал к товарищам.

– Ну, какая там чертовщина стряслась? – спрашивают они его.

Отдышался он и говорит:

– Дело скверное, ей-богу! Хотел я подкрасться к ним на цыпочках, а они сами втолкнули меня к себе в горницу. Я хотел огонь засветить, чтобы хоть увидеть, кто там такой. Вдруг – фук! Прямо в лицо мне стрелок из печи выстрелил, так что я чуть глаз не лишился. Опустил руку в ведро глаза промыть, а там портной с ножницами: чуть все пальцы мне не откромсал! А между лавками ткач кросна расставил, да как треснет меня челноком по голове и говорит:

– Так, так, так его!

А на печи пекарь схватил лопату и грозится:

– Больно будет, больно будет!

А из-за двери выскочил сапожник, ударил меня еще раз колодкой и вышиб в сени. Тут негодяй мужик поднял меня на железные вилы и выкинул на двор. Счастье мое, что я не дал ему вскинуть меня наверх, а то совсем пропал бы. Там, словно у готовой виселицы, ждал меня палач и кричал:

– Жду его тут, наверху! Жду его тут, наверху!

Разбойники не стали дожидаться, когда все эти мастера выскочат на них из избы, а давай бог ноги! И все награбленное добро кинули.

Наши приятели – семеро мастеров – уселись за накрытый стол и принялись уписывать угощенье. Поели, попили, погуляли всласть. Потом каждый пошел своей дорогой, и я не знаю, соберутся ли они когда-нибудь снова такой дружной компанией, какой пировали тогда.