![](/files/books/160/oblozhka-knigi-ripsimiyanki-370292.jpg)
Текст книги "Рипсимиянки"
Автор книги: Арм Коста
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
– Пока ты в стенах монастыря Святого Павла – ты под защитой Бога и под опекой нас всех. Ничего не бойся. Тебе здесь будет всегда спокойно, другие люди к нам не приходят, ведь монастырь находится далеко от римского мира. Чудо, что Бог показал тебе дорогу в горы и ты встретила нас.
– И ещё я хотела бы попросить вас, матушка, дать мне работу – принести пользу обители и поблагодарить вас за большое сердце, за доброту, которой окутываете меня, словно тёплым пуховым плащом. Чудо свершилось надо мной: бродила я долго и трудной дорогой, потеряв всякую надежду, но вы спасли меня от дикого зверя под названием уныние.
– К чему у тебя лежит душа? Есть ли такой труд, который дарует тебе радость? – спросила настоятельница. – Человек счастлив сам и полезен другим тогда, когда занимается любимым и интересным делом. Если ты, дитя моё, трудишься, неважно, лёгкое иль тяжёлое ремесло ты выбрала для себя, и ты выполняешь работу с запалом, с желанием, с полной отдачей – ты будешь счастлива, и счастливыми буду и я, и девы, и все люди вокруг!
– Да, матушка, есть дело, и оно приносит в мою жизнь гармонию. Ранее я рассказывала сестре, что очень люблю цветы – забота о них для меня самая лучшая награда! – воскликнула Рипсимия. – Когда я была совсем маленькой, няня рассказывала мне о том, что цветы – это дети природы и за ними необходимо ухаживать, поить их чистой водой, разговаривать с ними, укрывать от холода, и ни в коем случае не причинять им боль, не ранить, не резать. К сожалению, образ няни стёрся из моей памяти, но те слова я помню до сих пор. Есть и второе дело, которое приносит мне радость, – плетение бус. Сначала необходимо собрать самые красивые камни, затем с помощью специальных нитей соединить их. Ну а далее – ловкость пальцев и фантазия мастерицы. Когда родители отсутствовали дома и мне приходилось коротать дни и ночи в одиночестве – я занимала руки работой, мелкой, но приятной и, думаю, полезной. Помню, как однажды к моей матери пришла женщина, очень богатая, она увидела в моих руках бусы – работа ещё не была окончена, но очень восхитила женщину, и она попросила продать ей украшение!
– Твоё дело принесло тебе не только духовное благо, но и материальное. Плетение бус может стать для тебя куском хлеба в худую минуту, верно, дитя моё?
– Верно, матушка.
– Тогда ты можешь делать ту работу, которая, по-твоему, принесёт всем нам пользу. Бог с тобой, он благословит тебя на добрые и полезные деяния, главное – не клади свой талант в старый сундук с ненужными вещами, – игуменья начертила пальцами невидимый крест в воздухе.
– Матушка, что значит «не класть свой талант в сундук»?
– Нет сомнений в том, что человек красив и полезен тогда, когда не прожигает жизнь в праздности и лени, а занят добрым делом. Но что же такое труд? Просто делать то, что велят? Тогда это рабство. Только невольный человек будет делать что-то по приказу, а человек свободный сделает по зову сердца. Ещё есть талант. Это то, что ты делаешь хорошо и с восторгом. То, что есть у тебя с рождения – это Божий дар. К примеру, Бог даровал тебе талант плести бусы, и в этом тебе нет равных; другая сестра воодушевлённо расписывает стены нашего монастыря, и достаточно ей взмахнуть рукой, как образы святых предстают пред нами словно живые; ещё одна послушница делает удивительную посуду из глины, которая украшает наш трапезный стол… Я буду благодарна тебе за помощь монастырю и буду благодарной во сто крат за то, что ты поделишься талантом своим с сёстрами, научишь их тонкому и кропотливому искусству, а мы научим тебя всему, что будет тебе интересным. Да, дитя моё, кто знает, может, ты научишь нас творить красоту и она поможет нам в трудные часы. Кто знает… Кто знает…
Настоятельница отпустила дев и осталась одна в огромном молельном зале.
ГЛАВА 5. ОТЧИЙ ДОМ
Агапия летала по инсуле, словно птица с раненым крылом, кричала, проклинала людей императора и самого Диоклетиана, била посуду, бросала под ноги чаши – стены содрогались от гнева матери. Никто и никогда не смел трогать её дитя, и её любимая дочь доказала в который раз, что просто так она не дастся никому.
– Ты видел? Как это понимать? Это твоя вина! – кричала в лицо консула Агапия. – Наш ребёнок пустился в бега! Где теперь её искать? Чья это заслуга, что наш единственный ребёнок сбежал из родного дома?
– Только не перекладывай с больной головы на здоровую, Агапия. В чём моя вина? Откуда я знал, что Рипсимия захочет бежать? Думаю, тому была причина.
– Да всё потому, что ты приваживал к ней чужих мужей! Ты словно приводил их в театр, посмотреть да себя показать-расхвалить! Сердце выбирает любовь, а не ты или я!
– Я искал её, в чём ты меня упрекаешь? Мне тоже тяжело знать, что её нет здесь! Может, ей овладела любовная лихорадка и она сбежала от безответной…
Спор родителей Рипсимии прервал стук лошадиных копыт: к дому консула и личного врачевателя префекта приближались воины императора. Лица всадников закрывали массивные шлемы, они тянулись до ключиц, прикрывая сонную артерию; в руках их блистали острые мечи.
– Консул Гордиан! – крикнул главный из пришедших людей, – именем Диоклетиана немедленно откройте! Мы знаем, что вы здесь!
– Катитесь к Плутону! – из дома послышался женский голос. – Что вам здесь нужно?
– Нам приказал император доставить вас к нему! Или вы сейчас же откроете или мы вынуждены будем применить силу к консулу и его супруге!
– Агапия, прошу, не показывай свой нрав – открой им, они ничего не сделают ни тебе, ни мне. Пока мы занимаем высокие чины – нам ничего не грозит! – консул обратился к своей супруге, но в его голосе чувствовались ноты тревоги. – Открой им, иначе будет хуже.
Агапия последовала к дверям, но тут же отлетела от мощного удара – дверь выбил один из войска. Люди императора не любили долгих разговоров, в отличие от дипломатов, их диалоги заканчивались применением силы и демонстрацией своего превосходства с помощью словесного угнетения противника. «Втоптать в грязь» – то, что нравилось и самому Диоклетиану, и его армии.
– Кто здесь посылал меня к Плутону, сейчас сам у него побывает в гостях! – воин схватил за волосы Агапию и потащил к выходу. – Иди за мной, консул!
Прежде чем усадить Агапию на лошадь, он повалил женщину на землю, ударив пару раз железным носком своей сандалии. Агапия нашла в себе силы встать, но чувствовала, как от удара всё темнеет перед глазами.
– Надеюсь, скоро мы поменяемся ролями, грязный тупица! И ты будешь есть землю, заедая железным носком!
Лицо Агапии было залито кровью. Консулу не оставалось ничего, кроме как смотреть на избиение любимой женщины. Тот, кто более всего противился власти, становился её врагом, а любое проявление нелюбви к императору каралось римским правом и очень жестоко. Агапия слыла непокорной и своенравной женщиной и из-за этого не менее уважаемой, она всячески защищала свой дом от чужих людей, и потом, когда они покидали её инсулу и, казалось, победа была за ней – она рыдала громко и долго, содрогаясь от каждого звука.
«Сильная для всех и слаба для самой себя» – так она говорила дочери, охраняя её покой. Но против Диоклетиана невозможно было пойти – его интересовала лишь Рипсимия и её место обитания.
– Хорошо, что ты бежала, дочь, – вылетело из уст избитой матери.
– Верится мне, что ваша дочь плохо кончит, – начал разговор старший из императорских посланников. – Обманула посланных самим императором людей, сказала, что не является вашей дочерью! Сомневаюсь, что ей удастся скрыться от руки правосудия.
– Твоё дело следить за дорогой! – сквозь стиснутые зубы прошипела Агапия. – Можешь сделать мне подарок? Уволь от своего пустословия.
– А твоё дело, бестолочь, рожать наследников и прясть шерсть, помалкивая, а лучше – рассказать своей дочери, что есть хорошо и что плохо. Но видимо, роль жены и матери тебе слабо далась. Хочешь снова кровью умыться или посидишь смирно в этот раз?
***
Диоклетиан был вне себя от радости и предвкушал победу: он станет обладателем самого дорогого, что есть у девушки, и, пока родители Рипсимии будут находиться под его контролем, – она будет зависима от него.
Наконец консул и его супруга предстали пред великим императором: отец Рипсимии был изрядно уставший, а её мать стояла с гордо поднятой головой и расправленными плечами, словно воин, готовый идти в атаку. Молчание прервал Диоклетиан:
– Ты очень красивая, Агапия, теперь понимаю, почему твоя дочь не даёт покоя мужчинам. Не будь у меня жены, а у тебя мужа – забрал бы тебя к себе, – Диоклетиан усмехнулся, показывая белые острые зубы. – Вижу на белой коже следы твоего нрава. Мне очень жаль, что тебя избили, но избили не просто так, верно?
– Я не знаю, где моя дочь! Что тебе от неё нужно?
Один из тех, кто привёл родителей Рипсимии к императору, тут же ударил женщину по ногам, и она упала на колени – к римскому владыке нельзя обращаться в неуважительном тоне, произносить в его сторону «ты», повышать тон и доказывать свою правоту без его разрешения.
– Ты хочешь знать, зачем вас притащили сюда, таких занятых и важных особ? Я с глубоким уважением отношусь к твоему мужу, он сделал очень многое для Рима, я уважаю тебя, Агапия, за то, что помогаешь не только префекту крепко стоять на ногах, но и моей супруге в её делах женских. Вы и дальше получали бы мою милость, если бы не ваша дочь. Хотелось мне осчастливить её, взять в жёны и дать беззаботную жизнь, ведь такого вы желали для своего чада, так? А дочь ваша оказалась предательницей – любой другой вмиг обезглавил бы её, но не я. Я дам ей шанс. Дать ей шанс, консул, как думаешь?
– Прошу, мой ребёнок, вероятно, испугался мужей, пришедших к нашей инсуле: страх парализовал её разум, и она сделала ошибку – на обман пошла. Прошу поверить, ибо говорю я правду и ничего кроме правды.
– Что мне с вами делать – это вопрос другой. Наказать вас за ошибки в воспитании? Научили ребёнка врать, тем более самому Юпитеру! Верховный бог теперь просто обязан покарать вас! Но так уж и быть, сегодня моё настроение весьма удовлетворённое, присаживайтесь и поведайте мне о своей дочери всё. За неповиновение императору или за ложь я вынужден буду казнить вас – прилюдно или тайно – выбирать вам.
– Наша дочь очень красивая. К сожалению, мы с супругой не сможем описать её, необходимо, чтобы император сам увидел её воочию, мы же подолгу отсутствовали в стенах дома и не заметили, как успело наше чадо превратиться из любопытного ребёнка в роскошную девушку.
– Видел ли император рассвет над морем, когда гладкое бирюзовое полотно воды то бледное, то насыщенное, яркое, завораживающее и ничто не может нарушить его покой: ни крик чаек, ни сонное плескание рыбы, ни шаги странника по влажному жёлтому песку, – Агапия улыбалась и без устали говорила о морских пейзажах, пытаясь заговорить Диоклетиана, отвести его от мысли о её дочери.
Император почувствовал, что добром от этих людей не получить портрет девушки и где она может находиться – они тоже не знают, а если и знают – не признаются в этом. Он схватил в руки табурет и со всей силы разбил его о пол – щепки разлетелись в разные стороны, зацепив руки консула и его жены. Несколько людей Диоклетиана тут же подлетело к нему, но тот жестом остановил их. Стражи застыли, словно каменные статуи.
– Нанести консулу тридцать ударов в спину, по рёбрам, по шее и один удар по устам. Супруга консула может служить утехой воинам, желающим ласки и тела женщины, – пусть пользуются её телом столько, сколько захотят, а как надоест, могут лишить её жизни любым удобным способом, – жестокий правитель Рима знал, что нет ничего унизительнее и страшнее для мужчины, чем насилие над его женщиной.
– Стойте! Прошу отпустить мою жену – её вины нет ни в чём, разве что в остром языке, который она не может держать за зубами. Если хотите отыскать нашу дочь, тогда ищите худых и стройных девушек с глазами цвета пустыни – утром глаза Рипсимии желтоваты, прозрачны, как сладкий мёд с первых трав и цветов, а к вечеру они становятся тёмными как ночь.
– Один из художников, посланных мною в ваш дом, успел разглядеть кое-какие черты лица вашей красавицы, но я хочу знать больше подробностей.
– Не говори ничего ему, прошу! – кричала Агапия между всхлипами. – Её схватят и заставят принадлежать ему! Не говори ничего, хватит! Остановись! – молила бедная и отчаявшаяся женщина, но муж будто её не слышал и продолжал говорить с императором.
– Если бы её увидели в Элладе, из-за неё началась бы война – из-за красивых женщин страдают не только мужчины, но и целые государства.
– Гордиан, повторюсь, ты уважаемый человек, верно служащий государству римскому, и, невзирая на омрачающие твою репутацию давние события, успел ты оправдать своё имя, сохранить лицо пред народом. Позволь тебе напомнить об украденном кольце: не разрешай истории повториться, сейчас же не позволь себе оступиться во второй раз, ибо прокуратор уже не спасёт от мгновенной гибели, даже если ты не виновен. Продолжай рассказ, а супругу твою я отпускаю.
Диоклетиан велел отпустить Агапию, но та покидать владения императора не спешила, наоборот, задержала свой ход и, обернувшись, произнесла:
– Ты поймёшь мою боль, если с твоим ребёнком что-то произойдёт, – тогда ты не сыщешь себе места ни на земле, ни под землёй! Она сбежала из Рима потому, что не любит тебя и не хочет быть твоей наложницей! Не мил ты ей! Не мил и не любим! Теперь моё чадо из-за твоей похоти вынуждено скитаться по миру! С этого дня я прекращаю лечение Приски и больше не хочу видеть ни тебя, ни твоих зверей у себя в доме!
– Пусть идёт. Не трогай. Она уже и так получила своё, – император обратился к старшему воину.
Диоклетиан провожал Агапию равнодушным взглядом, но внутри него кипел Везувий. Самое страшное то, что ни одна женщина не посмела говорить ему в лицо такие слова, более того, правдивые.
Император остался с консулом наедине, и всё, что касалось прекрасной девушки, стало известно римскому диктатору из уст её же родного отца.
– Что же, Гордиан, ты и твоя супруга полностью оправданы и свободны – можете далее делать то, что делали. Тревожить вас не стану. Живите своей жизнью, но будьте готовы к ударам судьбы. Это не последний.
Консул Гордиан вышел от императора, не чувствуя земли под ногами, глаза будто покрылись пеленой, по телу бежала дрожь. Он опустил голову, словно безвольный раб, получивший розгами по шее, ноги не хотели, но продолжали идти. Слёзы из грустных глаз лились ручьём, и он был не властен их остановить. Самое дорогое, что есть у него, – это жена и дочь, и сегодня он по своей вине утратил обеих.
– Глупый! Глупый! Глупый! – сокрушался он. – Какой же ты подлый! Какая низость! Отдать императору дочь во спасение собственной жизни? Да это верх эгоизма и цинизма! Но у меня не было выбора! Он убил бы и меня, и мою жену! Что я должен был сделать? Что? – консул неожиданно крикнул во весь голос. Прохожие оборачивались, вытаращив глаза на консула, как на сумасшедшего.
***
Отец Рипсимии не находил себе места: в каждой минуте своего сна он умирал, но поутру просыпался снова от собственного голоса разбитым и потрёпанным. Казалось, что его лицо уже не из этого мира, таким оно стало мрачным с глубокими морщинами, седые волосы вмиг превратили его в старца. Он всматривался в глаза Агапии, как в зеркало, и боль колола его сердце тысячами игл – самая красивая женщина, которую он любил и которая так и не смогла его полюбить, иссушена временем, горем. Была бы его воля, он бросился бы к ногам жены и дочери и, целуя их, просил бы прощения.
Искал ли он дочь?
Когда Агапия показала ему прощальные слова дочери, он был вне себя от ярости: горстка земли, камень, пыль, лист – консул исследовал каждый клочок Рима, раздавал монеты бродягам, лишь бы те вспомнили, видели ли они одиноко идущую девушку.
– Где тебя найти, моя небесная сила? Боги, почему вы молчите?
Но боги не отзывались.
***
Диоклетиан бродил в тени эвкалиптовых деревьев, укутавшись в белые одежды. Император любил этот цвет, подчёркивающий его фарфоровое лицо. Душный день утомлял, и правитель Рима решил спрятаться от горячего воздуха в деревьях, там царила приятная прохлада и тень. Солнце сюда не пробиралось.
– У тебя есть время, Юпитер? – голос Максимилиана затерялся между ветвей.
– У меня всё есть: власть, монеты, силы, нервы и даже время. Только когда я иду на войну или наслаждаюсь женщиной – у меня его мало, а когда гуляю в одиночестве в саду или пихтовой аллее – много. Что случилось, Геркулес, хочешь отнять его у меня? – рассмеялся император.
– У меня есть вести, Юпитер, и они мало осчастливят тебя. Бессмысленны наши поиски! Знаешь, сколько в Риме, Тибуре, Помпее и даже в Тускуле красивых девушек? Считать – не сосчитать! Мы ищем пустоту, друг!
– Ну, может, ты и ищешь пустоту, а я сумел поговорить с родителями девушки и много чего разузнать. Рипсимия, худая с карими, слегка желтоватыми, как песок, глазами и тонкой талией – её отец сказал мне, что стан красавицы можно охватить двумя руками. Да, ещё забыл! Волосы! Блестящие и аккуратно уложенные – она делит их на две части и завивает в виде змей. Волосы длинные тёмные, ближе к земляному цвету.
– Кажется мне, верный друг, что у нас будет великий пир! С рядом твоих реформ Рим просто расцвёл! А просвет в поисках твоей любви – это и правда грандиозный успех! Объединим эти великие победы в единый праздник! – Максимилиан хохотал, а затем его смех подхватил и Диоклетиан.
…От тяжёлого дыхания людей императора становилось душнее в Риме: легионеры расхаживали по городу и его округам, размахивали пышными гребнями, расползались по земле, словно муравьи. В их руках – меч, которым они открывали двери чужих домов, заглядывали в спальни дев, допрашивали каждую и разочарованно уходили ни с чем. Здесь не было похитительницы сердца императора.
– Ты Рипсимия? – фырчали воины Диоклетиана и подходили к одной, другой, третьей девушке, но те лишь округляли глаза от испуга.
Армия шла дорогами, минуя голые поля, пушистые заросли кустарников. В попытках отыскать пропавшую воины заходили в дома, охотно проводили ночь с хозяйками инсул или их дочерями, а с наступлением рассвета отправлялись в путь – они не могли вернуться к императору с пустыми руками.
ГЛАВА 6. СПАСАЯ ОДНУ ЖИЗНЬ – СПАСАЕШЬ ВСЕХ НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ
Небо висело над головой, запачканное безобразными тучами, и лишь над куполами монастыря Святого Павла светило солнце – яркое, весёлое, греющее. Рипсимия занималась цветами: там, где куст роз разрастался и уже походил на бесформенный шар, она аккуратно срезала лишние стебли, увядшие бутоны она также убирала с куста, боясь краем ножа затронуть шипы. Послушнице нравилось ухаживать и наблюдать за цветами, ей казалось, что эти божественные творения созданы нежными и сильными одновременно.
– Как это может быть? Ты касаешься кончиками пальцев тончайших и мягких лепестков, чувствуешь аромат роз, очаровываешься только их видом, но стоит дотронуться до стебля – роза тебя ранит, на коже проступят капли крови… – пролепетала Рипсимия.
– Так и с любовью к человеку, дитя моё. Когда ты бережно, как к розе, относишься к ближнему своему, боишься ранить его острым как нож словом, пока ты ухаживаешь за ним и приходишь к нему с благими намерениями – он не обидит, не укорит, не предаст, будет отдавать тебе всё самое прекрасное, что есть внутри него. Но стоит тебе обратиться к человеку силой, нарушить его существование, влезть в его мир – он выпустит шипы, будет защищать себя, давать отпор, воевать, – Гаяния подошла к Рипсимии и завела с ней разговор. – Иногда розы ранят, так ведь?
– Да, матушка, но на розы невозможно гневаться, они ведь прекрасны!
– А человеку вовсе не нужно гневаться, даже на розы, – Гаяния присела на скамью. – Хочешь, поведаю тебе одну мудрость?
– Да, матушка.
– Жили когда-то два брата – Каин и Авель. И были они дружны, и любили друг друга, и помогали друг другу. Но однажды проник в сердце Каина гнев – сильный, безудержный, затуманивающий ум. И убил своего брата Каин посреди поля, и оставил он мёртвого Авеля. Гнев не просто рассорил братьев, он заставил человека совершить грех – отнять жизнь, данную Богом.
– Какой ужас! – Рипсимия крикнула, но тут же прикрыла уста ладонью. – Матушка, что же делать нам, людям, на этой земле, как бороться с гневом?
– Не дать беспричинному гневу поглотить тебя. Мы все несовершенны, Господь создал нас такими, но все мы должны стремиться к чистоте, к добру и красоте, заботиться о душе так, как сейчас ты заботишься о цветах.
Гаяния была восхищена тем, как всё вокруг преобразилось: за цветами Рипсимия ухаживала безукоризненно; земля вокруг цветов была рыхлой, живой, свежей; опавшая листва и горный мусор лежали холмами возле каждого куста.
– Розы ждали тебя, – Гаяния обратилась к трудолюбивой послушнице. – Нам всегда казалось, что им забота не нужна, они росли сами по себе, не требовали внимания, опеки, любви. Видимо, мы ошиблись – любовь нужна каждому как воздух. Когда-то один человек сказал мне, что наша вера в Бога и сам Бог умрёт в тот час, когда умрём все мы – верующие в Единого Господа нашего. Этот человек сыпал мне проклятия в лицо, кричал, в кого же христиане дальше будут верить после Бога и кому они будут нужны.
Гаяния жестом пригласила Рипсимию присесть и поговорить с ней, отдохнуть на скамье, поведать о дне сегодняшнем и грядущем.
– И что же ты ответила на его слова, матушка?
– Мне не осталось ничего, как простить его и покинуть ту землю, где он живёт. Земля, как и небо, большая, её хватит на всех, каждому на ней уготовано место: и верующему, и нет, и доброму, и сердитому, и скупому, и щедрому.
Слова Гаянии становились всё тише и тише, и Рипсимия уже отчасти не слышала, что говорит настоятельница – её голос перебивал громкий звук: звенел металл, под ногами всё дрожало, будто тысячи лошадиных копыт пронеслись по земле. Звук приближался, пугая всё живое вокруг каменных стен Дома Божьего. Само зло, казалось, решило посетить обитель: сильные кулаки били в деревянную браму, но она отважно терпела, крича: «Буду держаться до последнего!»
– Пришли… – только и выговорила настоятельница монастыря Святого Павла.
Рипсимия схватила руку Гаянии, крепко сжимая её пальцы.
– Матушка… – прошептала девушка.
Что-то внутри обжигало Рипсимию: оно тянулось от живота, задерживалось где-то около солнечного сплетения, затем быстро поднималось к горлу и больно резало, раздирало, жгло его; ступни отяжелели, словно их опутали цепями, приросли к земле, голени и икры дрожали, тряслись, каждая мышца нервно сокращалась, словно от конвульсий; в глазах стало темнеть – так бежавшая из Рима красавица стояла лицом к лицу со смертью.
Гаяния взяла в обе руки свою мантию и, освободив ноги, побежала ко входу в монастырь, лишь обронив пару фраз Рипсимии:
– Дитя моё, беги скорее к сестре Нуне – она знает тайный ход. Ничего не объясняй ей – нет времени, просто скажи укрыть тебя в подземной комнате. Бегите в укрытие, ради Бога, прошу, иди же скорее, не стой, спасайся!
И тут Рипсимия словно проснулась: если есть шанс, хотя бы ничтожно маленький шанс спастись – нужно бежать, скорее бежать к Нуне.
– Где же ты? Где? – Рипсимия оглядывалась по сторонам, металась, как птица, попавшая в клетку, бегала из стороны в сторону, глазами ища Нуне. – Нуне! – страх парализовал голос, и лишь тихий писк сорвался с губ послушницы.
Рипсимия бросилась по коридору, влетела в лазарет, но там было пусто – дева побежала наверх, подрясник мешал, путал её ноги, замедляя бег послушницы. Она врывалась в каждую келью, открывая двери настежь, и снова выбегала.
– Сестра, стой! Остановись! Стой! – воскликнула девушка, увидев со спины силуэт послушницы. – Нуне!
– Что случилось? На нас напали?
– Нуне, послушай, – Рипсимия обхватила запястья Нуне, – ничего не спрашивай, прошу, скрой меня, матушка сказала, что ты знаешь куда. Иначе меня убьют!
– Скорее, бежим! Скорее же!
Укрытие находилось под молельным залом: вход в подземную комнату скрывался под тяжёлыми мраморными плитами. Нуне упала на пол и попыталась отодвинуть их, но тщетно. Послушница плакала от бессилия.
– Господи, напрасны наши старания! Мы не успеем!
– Успеем! – крикнула Рипсимия и рухнула на колени. Она помогала отчаявшейся Нуне поднимать плиты, пальцы дев уже посинели от тяжести, а в спине чувствовалось неимоверное напряжение и боль.
– Первая! – Нуне выдохнула. – Я не знаю, как быть? Ещё две!
– Осилим! Ну же!
Вторую плиту девы кое-как оттащили – времени отдыхать не оставалось.
– Ты слышишь? – Нуне крутила головой по сторонам. – Они уже вошли на территорию!
– Третья! – Рипсимия с надрывом отодвинула последнюю плиту. Дева опустила голову, словно молясь, руки болтались, как две нити, встать не хватало сил.
– Скорее, лезь! Сиди тихо, постарайся не издавать звуков! Постарайся! – Нуне обняла Рипсимию, словно в последний раз, а затем открыла деревянную крышку, затолкав девушку внутрь. – Сестра, спасай свою душу! Всё будет хорошо! Бог с тобой!
– Тебе не поставить плиты на место, сестра, ты одна не сможешь закрыть вход сюда!
– Тише, тише… – Нуне молила Рипсимию.
Нуне в последний момент закрыла плитами вход в укрытие.
В молельный зал вошли люди императора.
Нуне дрожала и молила Христа, чтобы они не увидели в идеально ровном полу щель – последняя плита, закрывающая вход в убежище, легла неровно.
– Кто такая? – старший воин грозно обратился к Нуне. – Имя!
– Сестра Нуне.
– Не римлянка?
– Добрый человек, Каппадокия когда-то была моим домом, но покинула я те земли, прибилась к чистым и светлым девам, теперь говорю с Богом, тружусь во благо людей, читаю о врачевании и живу здесь уже много лет в покое и послушании, – Нуне смотрела на воина в надежде поймать его взгляд. – Добрый человек, беспокоит ли тебя что-то?
– Откуда тебе знать, какой я человек? – раздражённо спросил центурион. – Ты всех называешь добрыми? И кто тебе сказал, что какая-то хворь меня беспокоит?
– Но ведь злых людей нет на земле! – Нуне не прекращала изучать глазами римского воина. – Есть люди несчастные, больные, нелюбимые, оттого они причиняют зло другим.
– Ха-ха-ха! – рассмеялся императорский муж. – Мало ты знаешь в жизни, женщина, и мало ты знаешь нашего императора! Ну а о хвори ты моей как догадалась?
– На твоих ладонях, в самой их средине, виднеются капельки пота, обычно они проявляются у тех, кого тревожит болезнь или мучает слабость. Нужна тебе помощь, добрый человек, идём, я ускорю выздоровление.
– Если ты не поможешь, я обезглавлю тебя!
– Прошу, добрый человек, – Нуне рукой указала путь воину, – иди первым, ибо гость ты наш, а я пойду следом.
Широкий, как скала, воин всем телом повернулся к своим легионерам и громким устрашающим голосом, летящим из его каменной груди, отдал приказ: «Собрать всех до единой дев здесь и проверить, нет ли среди них беглянки!»
По дороге к лазарету центурион выспрашивал о девушке из знатной римской семьи, которая посмела не просто отказать императору, но и обхитрить его посланников. Нуне только сочувственно вздыхала и качала головой – она утверждала, что не знает здесь никаких римских красавиц и тем более тех, кто сумел обмануть великого правителя.
Послушница отворила дверь помещения, впустив центуриона. Он удивился количеству снадобий и зелий в тесной комнате, пропахшей травами и маслами, но ещё больше его беспокоили книги. Что-то было написано на латыни, что-то – на греческом языке, что-то – на египетском. Воин презренно поглядывал на иконы. Образ худого старца с впавшими голубыми глазами смотрел на него в упор. Нуне спросила, доверяет ли центурион ей своё здоровье и готов ли он добровольно выслушать, повторить и принять всё то, что она произнесёт, прочтёт или нальёт ему. Мужчина утвердительно кивнул.
– «Покажи, Господи, страждущему рабу Твоему, исцеление и прощение за грехи его земные. Избавь, Господи, его от недуга тяжкого, от болезней горьких. Спаси, Господи, раба Твоего от одра смертного и от ран глубоких во плоти. Воссылаю славу Тебе, Господи, славу Единому Христу нашему Спасителю. Спаси и сохрани его, Господи. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!»
Было тошно и грустно центуриону, он устало, словно измученное наукой малое дитя, склонил голову. Центурион не понимал, что эта девушка делает с ним, но где-то внутри себя он ощущал облегчение – боль уходила, а с ней – и холодный пот на его коже. Кашель мучил верного императорского воина: в одном из походов застал ливень и град армию Диоклетиана, заболел старший командир, и огонь, который разжигали на привалах, его не спасал – знобило центуриона, суставы крутили и ныли, ломота в теле не покидала его – становилось всё хуже. Не мог он продолжать воевать, даже встать с ложа стоило ему немалых сил.