![](/files/books/160/oblozhka-knigi-ripsimiyanki-370292.jpg)
Текст книги "Рипсимиянки"
Автор книги: Арм Коста
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
– Да, и даже малейшее искушение приведёт к необратимым последствиям и греху. Молитва тебя оберегает от ненужных мыслей, от нарушений заповедей, от перехода на злую сторону, ведь сатана – абсолютное зло, только этого и ждёт. В своей комнате ты будешь читать, если захочешь, но прошу – обязательно говори с Господом: как пойдёшь спать, поутру – как только разомкнёшь веки, в повседневной работе – тоже молись. Зло не придёт к тебе, если внутри твоего сердца поселился Бог.
После длительного разговора девушка распахнула дверь кельи, предназначенной для гостьи. Внутри небольшой комнаты было необычайно красиво: с высокого, украшенного декоративными деревянными рейками потолка, постепенно сужающегося в конус, опускалась исихия.
– В каждой келье есть полки для книг, – она указала на небольшую полку, стоящую у кровати. – Это книги нашего монастыря, теперь они и твои. Видишь, мы тоже умеем делиться, ты – хлебом насущным, а мы – хлебом духовным. Кстати, в этих книгах есть и о нашей религии – о христианстве, и, конечно же, в библиотеке ты увидишь самую важную книгу – мы называем её Книгой Книг.
Келья пришлась по душе Рипсимии: она начала рассматривать книги, бережно переворачивая каждую страницу.
– Ты можешь остаться со мной? Я хотела бы поговорить о Боге и узнать, что я должна делать завтра?
– Утром я приду за тобой, чтобы отвести тебя на утреннюю молитву – в молельном зале мы собираемся, чтобы поговорить с Господом. Также с нами на молитве присутствует наша матушка – ты видела её на вечере. С ней можно побеседовать обо всём, что тревожит или интересует тебя, она благословит на все дела, которые ты будешь делать в стенах монастыря. Затем, после молебна мы идём на завтрак, а после – на послушание. Оно поможет тебе от скверного характера, от страстей – и только в послушании ты сможешь обрести свободу, соблюдать заповеди Божьи и стать ближе к Царствию Небесному. Знаешь, как называют дев, которые добровольно, как и ты, приходят в монастырь? Послушницы.
– То есть послушание – это дисциплина? – поинтересовалась Рипсимия.
– Не совсем. Что есть дисциплина: подчинение правилам, которые придуманы другим человеком, так ведь? То есть один человек подчиняется другому, выполняя какие-то земные поручения. А послушание – это отречение от своего эго. Когда ты поймёшь, что жить нужно не только ради себя, кроме тебя есть ещё другие люди и ты можешь сделать их счастливыми, помогая им, – тогда преобразится и душа, и тело, и дух. Наша игуменья – это не правитель, не император, держащий абсолютную власть в своих руках. Матушка просто любит нас, любит монастырь, она помогает девам встать на праведный путь, учит нас доверять. Каждой из живущих здесь дев было сложно доверять другой, ведь кто знает, когда тебе между рёбер всадят нож? Но матушка постоянно повторяет, что только благими делами можно заслужить чьё-то доверие.
– А если у меня не выйдет заслужить ваше доверие и доверие матушки? Меня выгонят из монастыря?
– Тебя никто не сможет изгнать из Дома Божьего, девушка. Сейчас ты гостья для нас, ты только день здесь находишься, но уже проявляешь интерес к нашей жизни, к Богу, делишься с нами последним и желаешь помогать нам – ты уже вошла в послушание, и у тебя всё получится, на все твои деяния воля Божья. Скажи, странница, не будешь ли ты противиться тому, что мы будем обращаться к тебе не по имени? Меня зовут Мания, но я уже так привыкла к «сестре», что постепенно имя моё, данное при рождении, стирается из памяти.
– Я – Рипсимия. Но если вы все будете называть меня сестрой – буду только рада. Звучит тепло и приятно, особенно.
– Потому что здесь все едины и все похожи между собой. Почивай, сестра. До завтра!
Мания вышла из кельи, оставив Рипсимию наедине с собой. Рипсимия прилегла на кровать с книгой в руках. Первой девушка прочитала притчу о старце – отце дочери, которая не любила своего отца:
«Когда-то давно, где-то недалеко от Гигии, жила дочь с отцом. Отец, пока молод был – баловал дочь, всю работу делал сам – не знало его чадо, что значит трудиться ежедневно в поте и крови. Шли годы – а они, к несчастью, никого не щадят, не красят. Отец стал старцем – дочь начала его стыдиться. Её любимый отец, который всегда радовал её и баловал, носил на руках и ни в чём не отказывал – теперь стал обузой. Дочь раздражалась, когда отец дрожащими руками брал руку девушки, она не могла спокойно смотреть, как держит сухими морщинистыми пальцами ложку или пьёт из чаши, а разговоры по душам теперь не забавляли.
– Не гневайся на меня, доченька. Знаю, что испытываешь к старику отвращение – уж прости мне, что не могу быть вечно молодым, радовать тебя цветами и хватать на руки. Видишь, труд сделал из меня человека, правда, очень старого и немощного. Коли испытываешь ко мне ненависть и злобу – перетерпи. Всё образуется. Всё проходит.
И дочь рыдала от того, что не хочется ей присматривать за престарелым отцом, и не могла ничего поделать, ведь он – единственный родной человек в её жизни. И металась она от безысходности: ведь она молода, хороша собой, почему должна растрачивать свои молодые лета на отца? Ведь он всё равно скоро умрёт – зачем же быть ему нянькой и заботиться о нём, сидеть у его ложа сутками напролёт? И повторял ей седовласый отец: «Потерпи, дочь, потерпи».
И терпела она изо дня в день.
Отец продолжал любить своего единственного ребёнка, ласково отзывался на грубость, всячески угождал дочери. А в отместку получал укоры в нелюбви к отцу, в ненависти.
– Как же ты мне надоел! Ненавижу тебя! Ты обрекаешь меня на муки, отец! Сколько я могу возиться с тобой? Воду тебе давать, еду, омывать тебя! Надоел мне своей немощностью! – безжалостно кричала дочь.
– Не дочь моя в тебе говорит сейчас, а искушение, враг твой. Не давай волю ему, кровь моя! Потерпи! Коли не любила бы меня – не плакала бы так отчаянно и горько. Говоришь ты кому-то чужому о том, что терзает тебя, дочь моя?
– Нет, отец, только тебе. Не судачу о тебе. Не жалуюсь никому. Ведь ты моя ноша – кто будет нести её за меня, кто поймёт мои печали? – с досадой, нехотя отвечала дочь отцу.
– Вот, значит, ты всё ещё любишь отца. Ибо только нелюбящий человек может жаловаться, клеветать на близкого своего, но ты не делаешь этого – говоришь искренне, правду. Прошу тебя, не давай своей злости править тобой!
И как-то незаметно для дочери покинула её злость и ненависть к отцу: каждый день приходила она к нему жаловаться, что трудно ей одной ухаживать за ним – а от других помощи не дождёшься. Отец в ответ лишь твердил ей, что просто нужно подождать, что временами бывает сложно и невыносимо больно. Не было и дня, чтобы отец не утешал своего ребёнка, не говорил ему слова любви и поддержки: тогда к его дочери приходило спокойствие и смирение – она понимала, что не ненавидит отца, а сочувствует ему, принимает его старость, которая подкралась к нему, словно хитрая лиса, незаметно и быстро.
– Прости меня, отец, за все мои слова и все мои слёзы ненависти к тебе! Завидовала я ровесницам, их счастливой жизни, полной радости, любви и благ, ведь они влюбляются, встречают закаты над морем, танцуют, веселятся, шьют красивые одежды, а что я? Должна сидеть со стариком, кормить его с ложечки и отвлекать его от дурных мыслей. Но так вышло, что отвлекал ты меня, поддерживал, верил в меня. Прости меня отец, прости за всё – минуты с тобой важнее всего на свете.
Отец слушал девушку, прикрыв глаза, а затем, еле слышно шевеля тонкими устами, произнёс:
– Помнится тебе, как говорил я о том, что не навсегда ты прикована ко мне, что не обязана вечно досматривать за мной? Настал тот час, моя кровинка, когда оковы падут и ты, наконец, сможешь встречать закаты над морем – а я смогу спокойно уйти из мира этого в мир другой. Теперь ты знаешь, что такое вера, терпение, любовь родительская всепрощающая, и самое важное – ты послушалась меня. Послушание – это первый шаг к прощению, к принятию и облегчению. И самое главное – откровенность. Будь откровенна и будь послушна».
Рипсимия прочла всё, что было написано в книге: неведомая жажда к словам овладела ею. На одной из страниц виднелась фраза: «Наибольшее богатство человека – это мудрость».
– Как жаль, что всё это время мерой моего достатка служили украшения, а ведь главного у меня не было, – досадно молвила девушка.
Она подняла глаза и увидела на стене рисунок по штукатурке: краски делали изображение правдивым, реалистичным, живым. Женщина в белых одеждах держала на руках младенца. Возле матери и ребёнка стоял мужчина – отец, в простой одежде, лицо его было добрым и счастливым. В ногах у девы лежали ягнята, за спиной отца покорно стоял осёл и добрыми-добрыми, умными глазами, словно чёрными бусинами, смотрел на малыша. На небе горела яркая звезда – одна-единственная, проливая свет на землю, освещая путь людям в богатых одеждах, что едут верхом на верблюдах.
От картины, нарисованной на стене, по телу разливалась благодать и любовь. Настоящая радость.
ГЛАВА 4. ЛЮБОВЬ СИЛОЙ НЕ ДОСТАТЬ
– Мог бы ты когда-нибудь вообразить себе, что будем мы с тобой пить вино в Колизее, Максимилиан? – обратился Диоклетиан к своему другу с серебряной чашей в руках. Посуда, украшенная орнаментом с растительными и животными мотивами, поблёскивала на солнце.
– Я хочу выпить за сына рабов, сумевшего стать императором. Благодаря твоим золотым рукам, острому уму и выдержке ты добился своего, друг! Благодаря тебе Рим расцвёл и стал един!
– Думаю, ты изрядно выпил, друг! – рассмеялся Диоклетиан. – Просто сбылось предсказание друидки, а ведь я уже подумал, что солгала проклятая, разыскать и обезглавить её хотел. Нет, сбылось всё. Убил я всё-таки кабана! Представляешь? Она мне сказала, что я убью кабана и стану правителем! Ха-ха-ха! Думалось мне, что животное прикончу. А оказалось – человека. Хотя скажу тебе, был этот человек редкостной свиньёй!
Солнце уже пряталось за горизонт, Диоклетиан встал с трона, и, взявшись обеими руками за перила, произнёс:
– Это твоё, Диокл. Это твоё.
Император Рима, подлинное имя которого Диокл, происходил из семьи рабов – мать трудилась на кухне у знатных людей, а отец был обычным писарем. Родился у них сын – приходилось учить его всему, ведь кто знал, какая работа ждала его? Требовалось уметь всё, чтобы услужить хозяевам и добыть себе кусок хлеба.
Сын рос, и в одно мгновение предстал перед родителями статный юноша: широкая спина с крепкими, как камень, мышцами закрывала крохотную фигуру матери – за ней она была как за стеной; лицо Диокла выражало хладнокровие; широкая грудь напоминала грудь грифа, а ноги – лапы тигра, такие же массивные и тяжёлые. И выбрал себе путь Диокл военный: с запалом вступил он в армию простым солдатом и дослужился до элитного кавалерийского воина императора Кара. Верно и ответственно служил Диокл своему начальнику: в рядах армии поговаривали, что юноша – правая рука императора, преданный помощник, который, смерти не боясь, пошёл на войну с Персией. В разгар сражения ударила Кара молния – убив и коня, и самого всадника. Тосковал легион, отказывался подчиняться Карину – наследнику погибшего: сложив оружие, отказывались идти воины в наступление, желая видеть своим правителем Диокла.
– Горжусь тем, что доверили мне самое важное – защищать права каждого жителя нашего государства! Обещаю быть рассудительным в своих делах и честным по отношению к гражданам, сеять зерно правды и искоренять зло и нечестивость! Мы – великая империя, и все живущие в ней – великие люди! Буду делать всё, что требует от меня народ, обстоятельства и время! И да поможет нам Юпитер! – торжественной речью ответил Диокл на приказ Военного совета о назначении его императором Римской империи.
Теперь вся власть в руках Диокла: и первое, что он решил создать, – это величественное имя правителя, ведь ему не нравилось его собственное, напоминавшее о рабском прошлом. Диоклетиан – теперь так величали главу империи. Красивые женщины и земледелие отвлекали императора от тяжких будней, направленных на воссоединение земель и подавление местных восстаний, которые непрерывно происходили во всех частях огромного Рима. Женщин, как и оружия, в жизни Диоклетиана было много, но всё-таки одна девушка сумела коснуться его сердца – прекрасная Приска. В один из дней она отправилась на рынок – выбирать лучшие фрукты и овощи, чтобы позже приготовить из них вкуснейшие блюда для своей хозяйки – жены очень влиятельного в Риме человека. Красавица склонилась над огромной кучей овощей: в этой горе хотелось ей отыскать самые-самые красивые и сочные, спелые и ароматные. Госпожа всегда шутя говорила, что в рационе каждой знатной особы должны быть исключительно свежие овощи и фрукты, тогда и цвет лица становится краше, и Цезари засматриваются. Вдруг в нескольких шагах от молодой девы пролетела лошадь: Приска испугалась, ведь корзина с овощами выпала из её рук. Девушка горько заплакала – ей придётся заплатить за испорченный товар и она разочарует хозяйку, придя ни с чем.
– Я заплачу за всё, что вы уронили, и за всё, что растоптала моя лошадь, – обратился к ней мужчина.
– Вы – Юпитер? – растерянно спросила девушка. – Откуда у вас столько денег?
– Ха-ха-ха! Так меня ещё никто не называл! Первой будешь! Да, Юпитер, это моё первое имя – я сам себе его дал, а второе – Диоклетиан.
– Император! – вскрикнула девушка.
В ту ночь она грела ложе императора, а позже – стала его любовницей. Диоклетиан отдал Приске своё сердце, но титула августы и других привилегий у неё не было. Её имя никогда не украшало монеты и надписи – формально женой императора она не считалась.
– Если твоё имя будет числиться в документах, да и вообще где-либо – меня свергнут, уничтожат, – Диоклетиан оправдывался пред своей женой. – Разразится скандал – если жена императора христианка, почему же он уничтожает её веру, почему отлавливает христиан и заставляет их под страхом смерти возвращаться к язычеству?
– Но зачем ты уничтожаешь этих людей? Что они тебе сделали? То, что они веруют, как и я, в Единого Бога, а не во многих? Разве можно обезглавить человека просто за то, что он видит этот мир не так, как ты? Почему ты не оставишь их в покое, Юпитер? Я – жена твоя, ведь я тоже христианка, тогда почему ты не убьёшь меня?
– Если император даёт слабину или волю чувствам, если на него давит круг приближённых – тогда этот император плох, слаб и из его рук легко забрать власть, ведь в глазах подданных предстанет он бесхребетным существом, и тогда, в один прекрасный момент, его и всю его семью убьют враги. А враг только этого и ждёт – враг и твои христиане ждут, чтобы я ослабил вожжи, а они быстро себе подчинят весь люд. Потому я не допущу в Риме другой веры, кроме языческой! Да будет так!
Невозможно было задобрить Диоклетиана – последнее слово об уничтожении христиан оставалось за ним. То, что повторял он супруге о подрыве власти и недоверии к людям, несущим христианское учение и веру, являлось частичной правдой. Диоклетиан никогда не раскрывал свои замыслы людям, даже самым близким, и держал ухо востро. Правитель никому не рассказывал о том, что хочет быть последним и постоянным римским императором, объединить все земли, тем самым утвердив свой авторитет. Чтобы заручиться поддержкой всех богов, он велел приносить в храм жертвы. Убитые животные, кровь и слёзы невинных дев, дары земли не удовлетворяли, как казалось Диоклетиану, богов, а потому выбрал он ритуальное убийство неверующих в них людей. Воины отлавливали кочующих просветителей и служителей христианских храмов: игумены, послушники, простые учителя религии и прочий люд сначала забирали в плен, затем под пытками предлагали снова перейти в язычники, а тех, кто отказывался, убивали, тем самым принося в жертву богам непослушных, грязных людей. Слуги Диоклетиана забирали всех от мала до велика, затем сортировали по клеткам: женщин – в одну, мужчин – во вторую и в третью отправляли детей. Женщин избивали кожаными плетьми по шее, лицу, животу и ступням, затем им срывали волосы, вырывали ногти и отрезали уши, ломали кости и поджигали. Христианок помоложе насиловали. Мужчин забивали до смерти, а тех, кто остался жив, насаживали на копья или мечи на глазах у других пленников. Тела погибших за веру вешали на центральных площадях города – сначала в Риме, а позже и в других городах. Те, кто видел изувеченные тела мертвецов, вздыхали от ужаса, страха и отвращения, прохожих тошнило от запаха разлагающихся трупов – всё это делалось со стороны власти для того, чтобы граждане боялись даже произносить слово «христианство» и думать как-то иначе о боге, неугодном власти. Диоклетиан с помощью издевательств и убийств пытался придушить новую веру, но всё же где-то вспыхивали новые христианские организации: они разрастались, словно ветки молодого и крепкого дерева, тянущегося к солнцу. Не уничтоженной правительством литературы и икон практически не осталось, но старательные ученики Христа находили их, тайно хранили и переписывали.
– Я категорически не могу терпеть дым, Максимилиан, – всегда прошу легионеров не жечь вражеские инсулы и храмы. Зачем они это делают? Кстати, ты разговаривал со жрецами? Они что-то знают о новых тайных собраниях грязноверов?
– Прокесс сказал мне, что они на востоке. Ночью кто-то из наших увидел, как толпа в белых балахонах направлялась в деревянное сооружение. Нашим людям не удалось точно разглядеть, что те несли в руках, но, думаю, что это их символика и книги, не иначе.
– Что за символика? Какие книги? – поинтересовался Диоклетиан. – Кресты?
– Да, император. Кресты.
– Разыскать. Схватить.
– Слушаюсь. А что с супругой, как она это воспринимает, твою охоту на христиан? – с еле заметной улыбкой на устах осведомился Максимилиан.
– Она любит меня, и всё остальное её мало заботит. Ей хватает того, что она христианка, а мне – что она не заставляет меня принять её выбор и веру. К вере своей августы отношусь безразлично, но, когда дело касается переворотов и деяний в обход власти – это нужно пресечь. Нельзя, нельзя, Максимилиан, плевать в лицо государству, нельзя плевать на богов – однажды они разгневаются и накажут земных людей. А что христиане делают? Вот они плюют на богов, на Рим, на нас с тобой, в конце концов: они собираются по ночам, пишут либо передают из рук в руки магические книги – где это видано, чтобы с помощью слов изгонять из тела злость и немощь, кажется, у нас для этого есть жрецы и лекари?
– Они много на себя берут, Юпитер, – ответил Максимилиан. – Это нужно искоренить.
– Дела делами, но на пустой желудок я совершенно не могу мыслить, друг, – потирая ладони, произнёс Диоклетиан. – Сегодня будет печёное мясо и сыр с травами.
– Я бы не отказался от морского волка, – Максимилиан пригубил вина. – Кстати, друг, ты знал, что в доме консула живёт красавица, коих на свете не видать? Дошли слухи, что она красива до невозможности. Может, взглянешь на неё?
– Знаю, я уже послал в дом консула своих людей, и отгадай, что мне сказали?
– Что?
– Не живёт она в этом доме больше.
– Твои люди так сказали?
– Помощница, в доме консула.
– Император, не болен ли ты часом? Ты серьёзно поверил в это? Да обвела тебя она вокруг пальца! В консульском доме никогда не было других женщин, тем более помощниц – разве что кормилица, и то это было много лет назад. Их дочь открыла дверь и перехитрила твоих мужей, а они и рады стараться – повелись на уловки хитрой лисы!
– Тебе откуда знать, что это она? Ты видел её или уже был с ней? – Диоклетиан встал со своего трона и серьёзно взглянул в голубые глаза Максимилиана, напоминавшие небо. Только виднелась в них не чистота, а жестокость, алчность и лживость. Максимилиан ликовал, что нашёл слабое место императора – увлечение женщиной, и этим можно манипулировать.
– Да разразит меня Юпитер! Конечно, это она и нет – с ней я не был! Вчера в купальнях я услышал краем уха разговор человека, приближённого к консульской семье. Так вот он говорил, что дочь консула и врачевателя сбежала из дома, представляешь? И не вернулась, без причины сбежала! Она испугалась, что ты снова пришлёшь людей или придёшь сам. Даю тебе палец на отсечение – она это, она!
– Очень умно с её стороны обвести вокруг пальца императора, а самой сбежать из дома, – рассмеялся Диоклетиан, и морщины, как отпечатки власти и бесконечных войн, заиграли в уголках глаз. – Чем ей не люб император, Максимилиан, скажи мне? Всем прекрасным созданиям люб, а ей противен.
– Хочешь отыскать её?
– Почему нет? Красивая дева никогда не помешает императорскому двору, а если она не придётся по душе мне или же мой выбор не примет Приска, то всегда можно наладить дипломатию с другими землями с помощью этой красавицы, так сказать, принести её в дар после заключения союза.
– Чистая правда! Прикажешь выслать за ней?
– Да, я хочу разыскать её, живой или мёртвой, и спросить, имеет ли она что-то против императора и готова ли она просить у него прощения?
– А если она снова пойдёт на уловки или откажется повиноваться? Что тогда планируешь делать?
– Не знаю. Время покажет. Пока мой гнев не настолько велик, чтобы причинить ей что-либо дурное, я даже поражён её хитростью и проворностью – моя Приска не такая смышлёная, она чересчур честная и приземлённая, когда-то это подкупило меня сильно.
– А теперь жаждешь противоположного? – расхохотался Максимилиан, уплетая за обе щеки виноград. – Ох уж эти императоры – такие непостоянные.
– Мне показалось или я приказал тебе выслать за ней легионеров? – раздражённо поинтересовался Диоклетиан у своего друга. – К тому же у тебя зреют восстания на западе, ты знаешь? Лежишь ты здесь, лакомишься, а в Медиолане граждане из-под контроля выходят. Наведи порядок!
Максимилиан нехотя встал из-за апоклинтра и направился к выходу, заниматься правительственными делами он не любил, впрочем, как и исполнять волю близкого друга. Геркулес – а именно так называл себя Максимилиан – не имел никакого образования и ремесла от роду, но в кругу легионеров его считали толковым воином и талантливым управленцем; если Диоклетиан долго обдумывал дальнейший ход, а уже потом приступал к осуществлению плана, то Максимилиан сначала делал, а позже анализировал своё поведение. Талант к переговорам, дар убеждения и умение заговорить зубы передалось ему от родителей, которые держали лавку в Паннонии, торгуя всем, чем только можно торговать. С детства Максимилиан не отличался особым умом, над ним часто подшучивали сверстники, называя его тупоумным. Вне себя от ярости и досады, гнева и обиды на других принял он решение вступить в ряды армии, познакомившись там с Диоклетианом. И пусть Геркулес не был умён, но в военном деле он зарекомендовал себя отчаянным и верным воином, смело идущим на противника: беспощадно и быстро он разгромил войско разбойников-багаудов, очистив римские земли от коварных, жадных врагов. Но есть и обратная сторона медали: Геркулес, так же как и Диоклетиан, ненавидел христиан и в своих владениях жестоко пресекал любые проявления другого мнения касаемо веры. Бедных людей убивали, а для богатых и влиятельных римлян была уготована другая судьба – их лишали всех материальных благ и выгоняли за пределы Рима. Максимилиан некоторое время отговаривал императора от женитьбы на христианке, более того, он толкал Диоклетиана на убийство невесты, ведь её кровь грязна, а разум затуманен магией. Но Диоклетиан, схватившись за меч, от ярости едва не заколол друга за эти слова. Друг извинился – страх быстрой и неминуемой кончины заставил его выдавить из себя: «Прости, Диокл». Но в глубине его души зрела надежда убить Приску, чтобы она не препятствовала священному союзу и дружбе двух богов – Юпитера и Геркулеса.
– Кто же ты такая? – Диоклетиан ходил из угла в угол в размышлениях о неизвестной девушке, его съедал интерес в тандеме со злостью. Женщины сами к нему слетались, как бабочки на яркий свет, ему не стоило ничего заполучить сердце даже самой строптивой красавицы, но здесь всё по-другому. – Если ты не достанешься мне, тогда не достанешься никому. Я возьму тебя рано или поздно.
Диоклетиан обратился к своим стражам, отдал приказ разыскать и привести, добровольно или силой, личного лекаря префекта и консула. Единственный способ разузнать, как выглядит беглянка и где она может скрываться, – это схватить её родителей и заставить их говорить.
Небо становилось всё чернее. Зрела буря. Император всегда страдал от жуткой и назойливой, как муха, мигрени, он не любил, когда тучи сгоняются в серое пятно, затягивающее небо, и ветер поднимается такой, как перед войной, – порывистый и леденящий кровь. Диоклетиан всегда считал себя богом, властным и непобедимым, – он воспитывал в себе чувства долга, ответственности, бесстрашия и отваги, но здесь и сейчас за несколько часов до проливного ливня он чувствовал себя человеком – беспомощным и неумелым. Холодный компресс из винного уксуса лишь слегка притуплял боль в висках, а всё то, что рекомендовали лучшие лекари и жрецы, помогало на какое-то время, но боль возвращалась. Императору не хотелось ни пить, ни есть, только лежать в тишине и ни о чем не думать. Когда дождь начинался – правитель чувствовал необычайное облегчение, прилив сил и снова оживал.
– Слышала, ты разыскиваешь консула и его жену? Зачем? Что-то серьёзное? – Приска вошла в опочивальню Диоклетиана. – Там дождь проливной, кажется, ещё немного и зальёт пол-Рима.
– Приска, ты когда-нибудь желала того, чего никогда не видела? И не хочешь, чтобы оно досталось кому-то другому?
– Но ведь это бессмысленно, любовь моя! Бессмысленно и глупо, – рассмеялась Приска.
– Тебе кажется глупым всё, что не касается тебя, Приска. Ты что-то хотела? У меня люто болит голова – или говори, зачем пришла, или не беспокой меня, прошу. Сегодня я ни сам себе, ни тебе не принадлежу.
– Зачем тебе нужен консул и его жена, ты мне скажешь это или нет? Думаешь, они христиане, да? Хочешь и их стереть с лица земли?
– Нет, они не христиане. Мне нужна их дочь. И отвечу преждевременно на твой вопрос: она нужна мне для дипломатии, хочу преподнести её в качестве подарка при скреплении союза. Говорят, она красива, а мне это на руку, красивые женщины на вес золота, жена, а если она ещё и не знала никогда мужчин – это находка для нас.
– Но она бежала, Юпитер! Где ты её собираешься искать? Она может укрываться где угодно, а может, она и вовсе мертва? Она же совсем ещё юна и от Агапии даже шагу не делала в чужую сторону!
– Откуда тебе ведомо имя врачевателя моего префекта и откуда ты знаешь подробности? – император молниеносно вскочил со своего ложа и уже в один момент стоял рядом с супругой. – Ты многое знаешь из жизни Агапии и её дочери?
– Ты хотел бы её дочь только как подарок для других или для себя тоже? Я же знаю, как любишь ты божественные радости, Юпитер!
– Она мне интересна, я бы хотел увидеть её и попробовать, думаю, она прекрасна и могла бы быть мне второй женой, если я в ней разочаруюсь, тогда либо продам, либо избавлюсь от неё, пусть бежит дальше куда глаза глядят.
– То есть ты хочешь сказать, что при живой супруге ты хочешь ещё одну? Я не позволю занимать наше супружеское ложе другой! Есть я – и никого больше!
– Ты знаешь ещё что-то об этой девушке? Она правда так красива, как о ней говорят? Как она выглядит?
– Да, – улыбнулась Приска, – она очень красива, и твои мужи наверняка свернули бы себе шею, глядя на неё, и ты, кстати, тоже! – Приска заливалась громким смехом, нервируя этим утомлённого болью Диоклетиана. – У неё шикарные блестящие длинные волосы, думаю, дело здесь не в оливковом масле – у неё хорошие родовые корни и красота передалась по наследству. Знаешь, я чаще всего провожу время с её матерью, она помогает мне в моей женской болезни, а вот дочь я видела всего пару раз, красивая, ничего сказать не могу.
– Мне солгали, что у неё отвратительное лицо и ноги?
– Абсолютная ложь. Оставлю тебя одного, может, ты к утру передумаешь и оставишь в покое новую пассию, Юпитер. Я всё-таки отдаю тебе больше своей любви, чем ты думаешь, и к тому же – нельзя кого-то заставить любить. Как женщина тебе говорю.
– Сейчас мне нужны её родители, только от них я смогу получить её портрет, Приска, только родители смогут описать своего ребёнка! Когда они расскажут мне в подробностях, как она выглядит и где она может скрываться, – упростятся поиски. Сейчас её ищут, как иглу в Ниле, и сомневаюсь, что найдут.
Приска покинула супруга, оставив его наедине с мыслями: он воображал, как ему приводят её, необычную красавицу с острым, как восточные специи, характером.
***
Утренняя прохлада с ароматом роз наполнили комнату Рипсимии, словно сговорились оттянуть её первое пробуждение в стенах монастыря.
– Сестра, проснись, время молитвы, – к плечу Рипсимии притронулась Мания. – Поспишь немного позже, пойдём же, негоже матушку в первый день твоего послушания расстраивать. Идём скорее!
Рипсимия проснулась необыкновенно легко и быстро, в ногах не осталось и следа усталости от долгой дороги, тревожные сны и видения больше не преследовали, и она была от этого счастлива – всё самое страшное осталось позади. Мания схватила руку Рипсимии, и девушки побежали на утреннюю молитву – до её начала остались считанные минуты.
Настоятельница взглянула на Рипсимию и улыбнулась, та, в свою очередь, поклонилась, улыбнувшись в ответ. Молитва началась. Девушки склонили головы, повторяя вслед за игуменьей – тихо, еле слышно молилась и Рипсимия. Она никогда не слышала, как люди обращаются к Христу, но что-то внутри подсказывало ей, как правильно произносить молитву. Зал утонул в чистейшей тишине, лишь птица, заблудшая в пушистых ветвях, пыталась прервать дев. В огромные тяжёлые окна пробрался луч солнца, играя на белом мраморном полу и отражаясь на расписных стенах. Здесь веяло благодатью, смирением, казалось, что время остановилось, что ничто не потревожит старый монастырь, видавший не одну судьбу. По окончании молитвы Рипсимия подошла к настоятельнице, хотела поведать ей о своих переживаниях и видениях, преследующих её, но игуменья уже сердцем чуяла, что гостье монастыря неспокойно.
– На твоей душе лежит груз отчаяния или тоски, дитя моё? – обратилась она к девушке. – Что-то терзает тебя? Что гложет?
– Мне нужно рассказать вам кое-что, матушка. Я очень боюсь за жизнь родителей, за свою жизнь, а теперь и за жизнь сестёр. Меня наверняка разыскивает император Диоклетиан за отказ позировать его художникам, за отказ принадлежать ему. Когда я была в инсуле одна – мои родители отсутствовали в силу бесконечной занятости – в дверь постучали люди: мужчины со зверским желанием плоти в глазах, мне стало страшно. Они пришли якобы по приказу императора за тем, чтобы писать с меня портрет, ибо Диоклетиан слышал о моей красоте и хочет убедиться в правдивости слухов. Но я обманула его людей, обманула его, и теперь я боюсь, что его гнев погубит всё на своём пути.