Текст книги "Прорыв (СИ)"

Автор книги: Аргус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

– Сегодня день открытия, вернисаж. Он будет длиться два– четыре часа. Сейчас будет фуршет и общение. Гости смогут пообщаться с автором, фотографироваться и осмотреть картины под фоновую музыку. Желающие могут приобрести понравившиеся им картины, – стала рассказывать женщина, – выставка будет длится четыре недели. В зале всегда будет находится смотритель или сам художник, который встречает посетителей. Для желающих купить картины автора будет вестись книга учета брони на картины. Проданные работы будут оставаться на стенах до закрытия выставки и отдаются покупателям в самый последний день (финисаж). Теперь, можно перейти к осмотру картин.

Глава 18. Коммерческая хитрость, или как продать картину.

Пока Анна была занята с куратором и подружками, которые осадили ее расспросами, кто этот красавчик, подаривший нашей скромнице такой роскошный букет, Виктор стал осматривать висящие картины. Одна особенно поразила его. И не только его одного. Перед ней стояли пожилые мужчина и женщина и обсуждали ее. Он услышал продолжение их беседы.

– В рамках этого художественного стиля – нового символизма и сюрреализма – сцена личной травмы и насилия никогда не изображалась бы буквально или натуралистично, – говорила женщина своему спутнику, – художницы этого направления работают через метафору, деформацию пространства и психологический саспенс, чтобы выразить не сам физический акт, а его разрушительное ментальное эхо, диссоциацию и чувство утраты безопасности. Смотри на каких визуальных и символических кодах строиться это полотно.

– Я вижу, – отозвался мужчина, – я бы назвал это лиминальным кошмаром. Во первых, это искаженная локация. Сцена разворачивается в полузнакомом, но пугающем пограничном пространстве – на опушке темного подмосковного леса, где деревья напоминают гигантские застывшие фигуры. Автор использует прием кьяроскуро (резкого контраста света и тени). Полотно залито холодным, мертвенным неоновым светом, выхватывающим из темноты лишь фрагменты сцены. И время, которое застыло. Атмосфера густая, кинематографичная, передающая ощущение липкого сна, в котором жертва не может закричать или побежать (эффект сонного паралича).

– Верно! Обрати внимание на много фигурность композиции и эффект диссоциации, в виде расщепленного «Я». На картине присутствует несколько фигур, но все они – это одна и та же героиня в разные секунды происходящего. Это отражает психологический механизм диссоциации (когда психика защищается, и человеку кажется, что он наблюдает за насилием со стороны). Одна фигура наблюдателя. Это копия девушки безмолвно сидит в углу, закрыв глаза или зажимая уши; вторая – застыла в центре полотна в позе оцепенения; третья – уходит вглубь картины, превращаясь в размытый силуэт. И обезличенная угроза, сам нападающий не имеет четкого человеческого лица. Вместо этого в многофигурной композиции присутствуют антропоморфные, гротескные тени, хищные существа или безликие мужские фигуры в темной одежде, чьи контуры сливаются со стенами или зловещим пейзажем. Они воспринимаются не как конкретные люди, а как стихийное, неотвратимое зло, – разбирала сюжет его спутница.

– Именно, душа моя, – поддержал ее мужчина, – обрати также внимание на символический ряд и детали, которые, как мне кажется, являются шифрами перенесенной травмы. В композицию вплетаются классические символы взлома личных границ. Это разбросанные по поляне разбитые фарфоровые куклы, треснувшее зеркало, в котором отражается искаженное лицо, и разорванная пополам старая семейная фотография. Заметь, что в руках у одной из фигур девушки зажаты обереги, пучки сухой травы, старые ключи от дома или нити, которыми она тщетно пытается «сшить» распадающееся вокруг нее пространство. Земля вокруг фигур покрыта прорастающими корнями, темной плесенью, колючим терновником, символизируя, как физическое пространство впитывает в себя пережитый ужас и боль, становясь враждебным.

– Какое у тебя общее впечатление от картины? – спросила женщина.

– Это полотно не вызывает у меня шока от созерцания жестокости. Оно вызывает глубокое, чувство сопереживания, экзистенциальной тревоги и скорби. Это картина-свидетельство о внутренней катастрофе, где через мистический зазор и сюрреалистический сон художница пытается пересобрать свою разрушенную идентичность и зафиксировать опыт, для которого в реальном мире слишком трудно подобрать слова. Но одно несомненно! Это очень талантливое неординарное полотно, и я думаю нам нужно его приобрести для нашей галереи.

Услышав это Виктор, который в современном искусстве разбирался, как сказал бы классик, подобно свинье в апельсинах, тут же громко произнес:

– С кем можно поговорить о приобретении картины?

К нему тут же подошла куратор пространства, а за ней Анна и ее подружки.

– Вы хотите купить эту картину? – уточнила куратор.

– Да! Но я не вижу тут цены, – произнес юноша.

– Подождите, молодой человек! – возмутилась пара которая обсуждала картину, – мы ее тоже хотим приобрести, и мы были тут первыми!

– Ну и что, что Вы были первыми? Я первым спросил о цене! – пожал плечами зумер.

– Это возмутительно! – произнес мужчина. Анна растерянно смотрела на спорящих, меньше всего она ожидала, что из-за ее картин начнется спор, за право их приобрести.

– Господа, – не стал спорить молодой человек, – раз и вы и я хотим приобрести эту замечательную и талантливую картину, то предлагаю устроить между нами аукцион на повышение. Кто даст большую цену, тот и получит этот шедевр.

– А почему это только среди вас? – возмутился толстяк в дорогом костюме, – тут общая выставка и у всех равные права! Я тоже хочу ее купить!

– Господа! – тут же ответил Виктор, не давая куратору открыть рот, – предлагаю, чтобы не терять время зря, от себя себя сразу миллион рублей. Шаг аукциона тоже миллион рублей. И оплата сразу! У Вас есть кассовый банковский терминал? – спросил он опешившую кураторшу.

– Есть, – ответила та.

– Несите! – предложил юноша, – господа, предлагаю одно условие. Оплата сразу, никаких откладываний и отговорок! Можем начинать? Миллион рублей!

– Два миллиона! – предложила женщина.

– Десять миллионов! – рассмеялся мужчина в дорогом костюме, увидев вытянувшиеся лица своих соперников, которые услышали эту сумму, а потом похлопал ладонью по плечу Виктора, – малыш, иди поиграй в песочнице, когда взрослые дяди торгуются. Кто-то дает больше? Нет? Тогда давайте терминал и заверните мою картину.

– Десять миллионов рублей? – переспросила потрясенная кураторша. Обычно владелец картинной галереи забирает от тридцати до пятидесяти процентов от стоимости проданной картины. Это вознаграждение (комиссия) покрывает расходы галереи на аренду, логистику, страхование, а также продвижение выставки. Чаще всего доход делится по следующим схемам. Классическая (пятьдесят на пятьдесят). Наиболее распространенный вариант во всем мире, где доход от продажи делится ровно пополам между галеристом и художником. Комиссия тридцать – сорок процентов. Встречается при работе с более авторитетными площадками или в тех случаях, когда художник сам берет на себя часть расходов по доставке и рекламе.

Но и это было не все. В арт-бизнесе действует регрессивная шкала: чем выше цена картины, тем ниже процент комиссии галереи. Вот как меняется процент в зависимости от стоимости работы.

Категории стоимости и проценты:

До пяти тысяч долларов США (Недорогие работы). Галерея забирает пятьдесят процентов. Продавать дешевые картины менее выгодно, так как затраты на организацию выставки и рекламу одинаковы для всех.

От пяти до двадцати тысяч долларов США (Средний сегмент). Комиссия часто снижается до сорока процентов. Художник уже имеет имя, а галерея тратит меньше усилий на его продвижение.

От двадцати до ста тысяч долларов США (Дорогие работы). Процент падает до тридцати – тридцати пяти процентов. На этом уровне авторы сами диктуют условия.

И свыше ста тысяч долларов США (Топ-сегмент). Комиссия может составлять десять – двадцать процентов. Иногда галерея берет фиксированную сумму за сделку, а не процент.

Другие важные факторы влияющие на процент галереи. Во первых, статус художника, известный мастер с постоянными покупателями платит галерее меньший процент, чем новичок. И во-вторых, эксклюзивность контракта, если художник продает картины только через одну галерею, она может снизить комиссию ради долгосрочного сотрудничества.

Но так как, Анна вообще не представляла себе, что ее картину могут столько стоить, то она договорилась куратором о стандартном распределении пятьдесят на пятьдесят, и у той уже кружилась голова от услышанной суммы.

Куратор набрала сумму, мужчина приложил свою бриллиантовую карту, набрал пин код, что вызвало у всех присутствующих настоящий фурор. Заурчал принтер кассового терминал выдавая чек.

– А заберу свою картину прямо сейчас, – голосом не терпящим никаких возражений заявил покупатель. К картине подошли два огромных мордоворота охранника с большим похожим на дипломат плоским чемоданом. Куратор, не споря, хотя это было нарушение всех правил, сняла картину и уложила ее в открытый кейс. Потом покупатель и куратор отправились в кабинет хозяйки галереи оформлять все необходимые документы на купленную картину.

– Витя, ты что творишь? – притворившись сердитой, спросила его счастливая Анна.

– Анечка, это только начало! Или к гостям, там уже скоро драться начнутся за право купить твои произведения! – улыбнулся юноша.

– А ты не обидишься? – спросила взволнованная всем происходящим девушка.

– Нет, конечно, я так рад за тебя! – честно ответил Виктор.

– Спасибо! – она легко поцеловала его в щеку у побежала туда, где снова разгорался скандал между посетителями.

А Виктор пошел дальше и остановился пораженный у последней картины. Там уже стоял высокий седовласый японец и тоже пристально рассматривал его. Заметив подошедшего юношу, он сказал:

– Прекрасный спектакль Вы разыграли стой картиной. Она не стоит таких денег. Вижу, что и для Вашей подружки это было неожиданность. Вы его талантливо вязли, как это у вас у русских говорят, «на слабо»! Вы знаете, что она перенесла, судя по всему насилие в прошлом?

– С чего Вы так решили? И какое Ваше дело? – набычился зумер, смотря на наглого азиата. Он хотел добавить «собачье дело»! Но ее стал хамить.

– Не нужно так напрягаться, – улыбнулся японец, – а решил я это, глядя на этот автопортрет. Мне знаком это взгляд, – он печально вздохнул, – хотите объясню?

– Хочу! – ответил зумер.

– Автопортрет, передающий травму сексуального насилия и глубокую печаль, – это не просто изображение плачущего человека, – начал мужчина, – в терапевтическом и экспрессивном искусстве (например, в стиле экспрессионизма) такая картина полна символизма, передающего потерю контроля, изоляцию, внутренний раскол и тяжесть пережитого опыта. Художественное описание подобного автопортрета включает в себя несколько важных элементов. Обратите внимание на взгляд и глаза, которые составляют центр композиции. Глаза – ключевая деталь. Они не столько выражают активный плач, сколько передают состояние замороженности, шока и глубочайшей усталости, так называемый «пустой» взгляд. Зрачки неестественно сужены из-за нежелания воспринимать реальность. Взгляд направлен мимо зрителя, «в никуда» или внутрь себя, что отражает диссоциацию, то есть отрешенность от собственного тела. Обратите внимание на состояние вокруг глаз. Вокруг них – краснота, припухлость и темные тени, подчеркивающие бессонные ночи и физическое истощение.

– Да, все так и есть, – вынужден был согласиться Виктор, – всматриваясь в картину.

– Идем дальше, – продолжал японец, -обратите внимание на черты лица и мимику. Губы слегка приоткрыты, словно в попытке сделать судорожный вдох, но застывшие в немоте. Уголки губ едва заметно опущены. Лицо быть асимметрично. Это отражает внутренний раскол, ощущение «распада» после травмы. Мышцы лица напряжены в области челюсти, но при этом лоб и щеки выглядят обмякшими, лишенными жизненного тонуса.

– Никому об этом не говорите, – попросил юноша.

– Разумеется! – вздохнул старик, – бедное дитя. Дальше, композиция и ракурс. Лицо изображено крупным планом и неестественно сдвинутым в угол холста, показывая, что героиня чувствует себя загнанной в угол. Свет и тень исполнены в стиле (Кьяроскуро), а именно на резком контрасте. Одна половина лица утоплена в глубоких, темных тонах, вторая – освещена холодным, бледным светом, что создает эффект уязвимости перед лицом «обнаженной» правды. Ну и другие символические элементы и детали. Чтобы передать суть пережитого, автопортрет часто содержит метафоры. Например, ее руки вокруг шеи или лица, судорожно сжимающие кожу, что символизирует желание защититься, удушье или «память тела» о прикосновениях, которые были против воли. Такие детали одежды как, оторванный воротник, съехавшая набок ткань, подчеркивающая нарушение личных границ. А так же сюрреалистичный или давящий фон. Вокруг героини изображены сфумато (размытые, неясные) темные силуэты, нависающие над ней, что передает ощущение угрозы.

– Откуда Вы в этом так разбираетесь? – спросил потрясенный зумер.

– Сейчас скажу, – улыбнулся японец, – но позвольте мне закончить. Автор отказалась от ярких, теплых тонов в пользу холодной и гнетущей гаммы. Она использует землистые, угольно-черные, темно-синие или грязно-фиолетовых оттенки. Ее кожа на портрете имеет нездоровый, бледный, местами зеленоватый или сероватый оттенок. И холодный, пронзительный красный или синий цвет на губах или в уголках глаз, контрастирующий с общей бледностью. Такой автопортрет – это визуализация преодоления травмы, попытка перенести невыразимую боль из внутреннего мира во внешний, чтобы начать процесс исцеления и вернуть себе контроль над собственной историей, – закончил он, – а теперь разрешите представиться профессор психологи Токийского Университета, Киришима Кэнтаро.

– Виктор Крашенинников, – студент четвертого, точнее уже пятого курса фармацевтического факультета, – представился юноша, – но Вы не сказали, откуда Вам знаком этот взгляд?

– Такой взгляд был у моей дочери. С ней приключилась такая же история, по видимому, – с глубокой печалью ответил профессор, – но в отличии от Вашей подружки, она не справилась. А я не смог ей помочь. Она ушла сама из жизни, и я оказался бессильным. Сначала мне показалось, что на вышла из депрессии и все хорошо. А потом она снова встретила своего насильника на одном из приемов, и у нее произошел срыва, а ночью моя девочка отравилась.

– Задам только один вопрос, – жестко спросил, – почему она его встретила?

– Что Вы имеете ввиду, молодой человек? – не понял японец.

– Если бы Вы его убили, она бы его не встретила, и у нее не было бы срыва! – процедил Виктор, – Вы не сделали самого главного, что должны были сделать, как мужчина и отец. Вы его не убили! И поэтому, в ее смерти, отчасти виноваты Вы сами! Вы точно японец?

Мужчина опешил и смотрел растерянного на зумера. Наконец он взял себя в руки и усмехнулся:

– Простите, я забыл где нахожусь. У нас, в Японии, сказать такое немыслимо! Ответьте тогда и мне на один вопрос, если можете.

– Спрашивайте, – кивнул Виктор.

– А обидчика Вашей девушки уже убили? – вкрадчиво спросил японец наклонившись к собеседнику.

– Хотите сказать, что учить других гораздо легче, чем следовать своим же советам? – усмехнулся Виктор.

– Вы сами это сказали, – улыбнулся старик. Юноша сделал знак, чтобы профессор наклонился и прошептал тихо ему на ухо:

– Я знаком с этой девушкой всего неделю. Не знаю, как там у Вас в Японии, но тут у нас, в дикой и варварской России, я его скоро убью! Но никому не говорите, иначе мне придется убить и Вас!

– Знаете, – тихо прошептал профессор, – а я Вам верю. И никому не скажу! Слово самурая!

– Самурая? Вы настоящий самурай? – удивился зумер, – тогда тем более не понимаю, почему насильник еще жив? Насколько я знаю, в средневековой Японии, особенно в эпохи Камакура, Муромати и Эдо), концепция правосудия кардинально отличалась от современной. Честь самурайского дома (мэйё) и неприкосновенность его женщин ценились выше человеческой жизни. Наказание за насилие над дочерью самурая зависело от социального статуса насильника.

Глава 19. Неожиданный визит.

Если насильник был простолюдином (крестьянин, торговец, ремесленник), – продолжал Виктор, – то в этом случае закон и обычаи были максимально жестокими. Жизнь простолюдина в феодальной Японии не имела ценности перед лицом оскорбленного самурая. Практиковались следующие виды наказания.

Мурабаси, или Немедленная казнь на месте. Самурай имел юридическое право Кири-сутэ гомэн, буквально „бить и бросить“. Если насильника заставали на месте преступления или ловили по горячим следам, отец или братья девушки отрубали ему голову без суда и следствия.

Следующей была официальная казнь через распятие «Цукэцукэ». Если преступника брали под стражу, его передавали властям. За осквернение дочери благородного сословия простолюдина ждала мучительная смерть – его распинали на бамбуковом кресте и пронзали копьями.

Так же практиковалось сожжение заживо «Хибури». Применялось в случае, если преступление сопровождалось поджогом дома или другими отягчающими обстоятельствами.

Ну и наказание семьи. По принципу коллективной ответственности «Рэндза» позором покрывалась вся семья преступника. Их могли лишить имущества, изгнать из деревни или обратить в рабство.

– Вы меня удивляете, – молодой человек! – поразился японец, – откуда такие познания в японской истории и обычаях?

– Мой отец был заведующим кафедрой всемирной истории Московского Государственного Института, – с гордостью ответил Виктор, который беззастенчиво повторял за отцом, все что тот ему говорил, – я закончу. Если насильник сам был самураем дело обстояло иначе. Если преступник принадлежал к воинскому сословию, дело приобретало характер межклановой вражды. Убийство самурая без санкции сюзерена (даймё) могло спровоцировать войну между домами. Поэтому действовали строгие юридические и кастовые кодексы.

Вместо позорной казни на плахе виновному самураю официально приказывали совершить ритуальное самоубийство. Это позволяло «смыть» позор с его собственного клана и избежать войны между семьями, но сам преступник погибал.

Если преступление было доказано, но самурай отказывался от сэппуку или совершил нечто столь мерзкое, что потерял право на почетную смерть, его обезглавливал официальный палач. Это считалось высшим позором, так как тело хоронили без почестей.

Насильника лишали самурайского звания, конфисковывали все земли и имущество его семьи, а самого его изгоняли, превращая в бесправного ронина (бродягу). Для самурая это было хуже смерти.

Официально разрешенная властями месть. Отец или брат пострадавшей подавали прошение даймё на осуществление мести. Получив официальный свиток-разрешение, они имели право выследить и убить обидчика в честном, или не очень, поединке.

Но хуже всего было девушке, подвергнувшейся насилию. В средневековой Японии женщина рассматривалась как продолжение чести мужчины (отца, а затем мужа). Насилие над ней воспринималось не только как физическая травма, но и как «порча имущества» и тяжелое оскорбление чести всего клана. Жертву насилия часто ждала трагическая судьба. Из-за концепции «потерянной чистоты» её практически невозможно было выдать замуж за равного. В эпоху Эдо таких девушек нередко принудительно отправляли в буддийский монастырь, где они стриглись в монахини, чтобы смыть «скверну» с имени семьи.

Так скажите мне, если Вы самурай, что из вышеперечисленного сделали с насильником Вы?

– Япония уже не та! – вздохнул потомок самураев, – вместо боев самураев идет борьба адвокатов. Наш проиграл. Суд решил, что это было все по обоюдному согласию.

– Суд? – удивился юноша, – зачем Вам суд если у Вас есть Ваш самурайский меч?

– Вы очень молоды, – вздохнул профессор, – и еще не усвоили истину, что бумага и чернила бывают сильнее меча.

– Простите, но я, надеюсь, что никогда не усвою эту истину! – дерзко ответил зумер.

– Хорошо! Я хочу помочь Вашей подружке и купить эту картину. Я заплачу за нее сто миллионов Ваших рублей. Устроим аукцион. Шаг десять миллионов! И пусть на продаст ее мне, – предложил японец.

– Давайте! – кивнул Виктор.

– Думаю, если она Вас любит, она захочет ее Вам подарить. Не соглашайтесь. Этот портрет будет все время ей напоминать о произошедшей травме Лучше если он уедет из вашей страны навсегда! – продолжал профессор.

– Зачем Вы тратите такие деньги? – с подозрением спросил юноша, – на неизвестную Вам девушку. Это даже подозрительно.

– Я наследник огромного состояния моих предков. Когда не стало моей девочки, после меня все богатство растащат дальние родственники которых я терпеть не могу. И для меня это вовсе не деньги, – печально ответил японец, а потом взяв его за руку горячо прошептал, – а Вы отомстите. Обязательно. Скажите Вашей подружки, что эту картину нужно обязательно продать, чтобы в ее портфолио была картина, которую купили за такие деньги. Это автоматически поднимет цены на все ее произведения! Ну что, начнем?

– Давайте! – согласился Виктор, – можно Вас? – он обратился он к кураторше.

– Мы с господином профессором спорим о том, кто из нас сможет купить эту картину, – вздохнул юноша, – он выйграл. Он говорит на английском и просит продать ему этот автопортрет за сто миллионов рублей!

– Сколько? – глаза женщины стали круглыми.

– Yes! Оne hundred million rubles! – закивал мужчина.

– Господи! Анна! Иди пожалуйста сюда! – замахала руками кураторша.

– Витя, что ты опять натворил? – с притворной строгостью спросила юношу подошедшая девушка.

– Ничего такого, – улыбнулся ей зумер, – просто продал твой автопортрет за сто миллионов рублей!

– Сколько? – поразилась дочка олигарха.

– Сто миллионов рублей! – подтвердил Виктор.

– Витенька, – вдруг произнесла Анна, – если он тебя так нравится, я тебе его просто подарю!

При этих словах кураторша побледнела, поняв какие деньги сейчас уплыву из ее рук. Но сказать ничего не успела, так как первым успел ответить юноша. Он отвел девушку с сторону и стал ей объяснять.

– Аня, портрет нарисован просто превосходно! Но я хочу иметь у себя портрет, где ты улыбаешься и смеешься! А этот нужно продать, и забыть! И еще! Очень важно, что бы среди твоих картин, были такие, которые стоят сто миллионов рублей. Тогда и все остальные картины поднимутся в цене

– Ты точно, не обидишься? – спросила Анна.

– Абсолютно! – уверил ее зумер.

– Хорошо! А тебе я подарю свой веселый портрет! – пообещала ему художница. Она вернулась к кураторше и дала согласие на продажу. Когда японец и кураторша ушли оформлять бумаги на полотно, Виктор стал поздравлять Анну с таким успешным дебютом. Девушка улыбалась, как вдруг ее взгляд брошенный за спину юноши в направления входа наполнился ужасом. Она буквально застыла на месте, потеряв способность говорить о замолчав на полуслове. Окружающий шум (смех, музыка, звон бокалов) превратился в вакуум, в котором был слышен только оглушительный стук ее собственного сердца. У нее началась сильная, неконтролируемая дрожь – сначала в коленях, затем в руках. Ей стало физически трудно дышать, воздух казался слишком густым, началась паническая атака.

Юноша обернулся и увидел группу из четырех парней за которыми шли два здоровых охранника. Среди всех выделялся один, который вел себя развязнее всех.

– Это он, – просипела сдавленным голосом Анна, – он пришел сюда на мою выставку, сюда где я открыла душу через картины. Его присутствие мгновенно превратило эту территорию из безопасного убежища в ловушку. Мне кажется, что он видит меня насквозь, и все мои картины теперь кажутся мне жалкими и беззащитными. Боже все вокруг знают мою тайну или что он пришел именно за тем, чтобы уничтожить меня, – запаниковала девушка. Она инстинктивно втянула голову в плечи, пытаясь стать меньше, и опустила глаза в пол. Она спряталась за Виктором.

– Я не хочу оставаться в зале, Витя уведи меня от сюда! – Анна еле сдерживала рвущиеся наружу рыдания, обнимая себя руками, словно пытаясь собраться воедино, чувствуя себя абсолютно грязной и беззащитной перед этим миром. Триумф ее выставки был полностью стерт. Вся ее многомесячная работа над восстановлением после травмы пошла прахом.

– Папа! Что мне делать? Ей так плохо! – безмолвно закричал юноша.

– Сам вижу! – озабоченно ответил отец, – Первое, обеспечь ее физическую безопасность. Уведите её из выставочного зала в тихое, безопасное и желательно темное место. Например, в кабинет куратоши. Скажи, что она переволновалась. Не оставляйте ее одну. Пусть с ней будет охранник ее отца. Их тут несколько. Пусть тот следит, чтобы к ней никто резко не приближался, не загораживайте двери и выходы, чтобы она не почувствовала себя в ловушке. Никаких больше вопросов к ней. У нее дрожат руки, она смотрит в одну точку и тяжело дышит, начинается паническая атака! Чего стоишь? Уводи ее, а по дороге я скажу, что делать дальше! Живее, пока она тут в обморок не упала!

– Можно Вас? – обратился к вышедшей в зал кураторше Виктор, одновременно обнимая и прижимая к себе дрожащую художницу, – Анна переволновалась. Такой успех! Можно я отведу ее в Ваш кабинет, чтобы она пришла в себя?

– Конечно конечно, – засуетилась женщина, – пройдемте.

На все внимательно смотрел японец. Потом он быстро окинул взглядом выставочный зал и увидел вошедшую компанию мажоров. На его лице мелькнула гримаса ненависти, которая быстро исчезла. Он подошел к молодым людям и сказал, обратившись к юноше, – у Вашей подружки классическое начало панической атаки. Давайте отведем весте ее в тихое место, где я помогу ей прийти в себя. Ей не нужно видеть, то что Вы собирайтесь сейчас с ними сделать.

– Что Вы имеете ввиду? – поразился зумер.

– Ей не нужно видеть как Вы броситесь мстить ее насильнику. Это ведь они? Не спрашивайте, как я это понял. Они единственные новые люди, которые тут появились после открытия выставки, и после чего у нее началась такая реакция. Я понимаю Ваш праведный гнев, но если она увидит, как Вы побежите разбираться с обидчиком самостоятельно, это ее заставит снова почувствовать себя беспомощной и виноватой во всем конфликте! Послушайте профессионала!

– Я его отсюда так просто не отпущу, – процедил Виктор, прижимая к себе дрожащую и ничего не слышащую Анна.

– Это я уже понял. Отведем девушку в безопасное место, там я ей помогу справиться с приступом, а Вы тут уже сами будете творить свои безрассудные подвиги. А потерял уже так свою дочь, спасем хоть Вашу подружку! – предложил психотерапевт.

– Согласен! – и юноша повел девушку вслед за кураторшей. За ними пошли японец и охранник. Войдя в кабинет, японец задернул шторы, создав тихий полумрак. Кураторша, извинившись, вернулась в зал. Анну усалили в глубокое кресло. С одной стороны, держа ее за руку, сел зумер, с другой сел профессор.

– Кто Вы? – дрожащим голосом спросила его девушка, – и почему Вы здесь?

– Я друг Вашего приятеля, и большой поклонник Вашего таланта. Я профессор психологии Токийского Университета Киришима Кэнтаро. Я тут, чтобы помочь. У Вас начинается паническая атака! Давайте не дадим ей развиться вместе, Анна! – мягко произнес мужчина.

– Витя, он правду говорит? – слабым голосом спросила девушка.

– Надеюсь, что да! Он профессионал, но я буду рядом! – успокоил ее Виктор.

– Спасибо, – прошептала опустошенная художница.

– Анна, – обратился к ней японец, – давайте восстановим дыхание. Нам нельзя допустить гипервентиляцию легких. Давайте дышать вместе со мной! Вдох на счет четыре, задержка на счет четыре, выдох на счет шесть. Виктор, посмотрите в холодильнике. Нам нужна холодная бутылку воды или кубик льда, который мы положим ей в руки, потом ей нужно умыться, чтобы переключить нервную систему в спокойный режим физическими ощущениями.

Зумер открыл холодильник и вытащил оттуда бутылку с водой.

– Анечка, возьми ее в руки, – попросил он ее.

– Холодная, – слабо улыбнулась, начавшая приходить в себя девушка.

– Анна, – продолжил японец, – назовите вслух пять любых предметов, которые Вы видите, и четыре вещи, которые можете почувствовать на ощупь (ткань платья, стул), три звука, которые слышите, два запаха и один вкус.

– Спасибо, профессор, – немного ожила художница, – я все это знаю. Мой психолог тоже самое делает, когда у меня начинается приступ. Мне уже значительно лучше.

– Значит у Вас профессиональный специалист, – улыбнулся профессор, – Ваша реакция – это нормальная реакция на ненормальную ситуацию. Вы справились, Вы независимая художница, Ваша выставка – успех, а ответственность за произошедшее в прошлом целиком лежит на Вашем обидчике!

– Витя! Ты что? Все рассказал? – с упреком произнесла Анна.

– Ваш кавалер мне ничего не рассказывал. В это не было никакой необходимости. Все рассказали Ваши картины. Я же профессиональный психолог. С моей дочерью произошло такое же несчастье! Но я не мог ее спасти! – с глубокой печалью произнес несчастный отец, – прошу Вас, боритесь и не сдавайтесь! Тем более, возле Вас такой защитник!

– Неужели все так очевидно? – вздохнула девушка.

– Для меня, да! Но не переживайте! Перенесённые страдания сделали Ваше творчество особенным и непохожим на все остальное! В этом и секрет Вашего успеха, как художницы! – прояснил профессор, – как говорят у вас, в России, нет худа без добра.

В кабинет вбежала взволнованная и расстроенная кураторша.

– Что случилось? – нахмурился Виктор.

– Там, там! – она замахала в строну зала.

– Аня, профессор и Вы, – он обратился к охраннику, – прошу всех остаться тут. А я пойду разберусь! Идемте, – он коротко кивнул испуганной женщине, и они направились в выставочный зал. Там пришедшая компания вовсю издевалась над представленными картинами, комментируя их с циничными усмешками. Растерянные охранники отца Анны стояли не зная, что делать. В открытую драку те не лезли, и картины руками не трогали.

– Это что за мазня? – презрительно произнес главный, – если я к хвосту своей собаки привяжу кисточку она нарисует в сто раз лучше! И какие-то ослы купили эту фигню? – он увидел бирки «продано».

– Ты совершенно прав, Гранд! – подобострастно ответил один из его холуев.

– Она и в постели была бревном, и рисует также! – заржал тот, которого назвали Грандом. Остальные посетители с возмущением и недовольством смотрели на развязную компанию, но опасались стоящих за ними мордоворотов.

– Господа! – вмешался Виктор, – совершенно согласен с вами, что эти произволения не вашего уровня!

– Это мы и сами знаем, – грубо ответил ему Гранд. Кураторша с недоумением посмотрела на юношу. Но он продолжал.