Текст книги "Большая черная дыра (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Германы опять прут, – проговорил Петька. – Небось, главные силы подтянули.

– Вряд ли, – возразил Георгий. – Когда подойдут главные силы, будет вначале артподготовка, а потом – наступление. А это так… разведка боем, скорее всего. Вряд ли что-то серьёзное.

– Да ты, смотрю, знаток. Это чо, в гимназиях такому учат?

– Ага, именно там.

– Врёшь!

– Ты угадал. Сам интересовался.

– Братцы, Жору в генералы надо. Он всю военную науку уже знает, – попытался сострить Петька.

– Можно и в генералы.

– А! Нет уж, брат, выкуси! – Петька выставил руку с кукишем, как бы пытаясь дотянуться до лица соседа. – Рожей не вышел. Думаешь, в гимназии отучился, и в генералы возьмут? Как бы не так! Так что копайся в земле, как и все.

– Тихо! – Георгий жестом велел молчать и уставился в сумерки, где в зарослях у ручья кто-то шевелился. – Там движение.

– Что такое? Германы? – задор Петьки мигом улетучился, и парень тоже уставился на деревья. – Что видишь? Не молчи. Я никого не вижу.

Неподалёку послышался выстрел, потом ещё один и ещё. Движение в зарослях заметили многие, испугались и открыли огонь без приказа. Петька присоединился к остальным, хоть и не видел противника. А Георгий не торопился тратить попусту патроны. Он лежал и сверлил взглядом чёрные прогалы между деревьями. С такого расстояния, да ещё и в сумерках всё равно ни в кого не попадёшь.

– Отставить стрельбу! Прекратить огонь! – кричали унтеры, но хлопки замолкли не сразу. Лишь спустя несколько минут солдаты успокоились. Над окопами повисло напряжённое молчание, готовое порваться в любой момент. Измотанные, истощённые бойцы, психика которых надрывалась от бесконечной артиллерийской канонады и ощущения близящегося сражения, могли по каждой тени начать палить.

Вскоре и в деревне прекратилась перестрелка, на улице окончательно стемнело, и Губанов приказал продолжать рыть окоп. Опять застучали лопаты. Солдаты копали молча, лишь изредка перебрасываясь парой слов, экономили силы. Георгий тоже трудился, как проклятый. Ему дико хотелось есть, а руки походили на безвольные плети, кое-как держащие шанцевый инструмент.

В очередной раз выбившись из сил, он остановился, сел в лунку и воткнул рядом лопату. Энергия от скудного обеда иссякла. «Вот и вырыл себе могилу», – горько усмехнулся Георгий. И вроде бы копать надо, ведь иначе не укроешься, когда артиллерия ударит, но всё настырнее лезла мысль: может быть, бросить напрасный труд, перестать надрываться? Всё равно ведь убьют.

В небо взмыла ракета яркая звездой, вспыхнула и осветила большой участок на склоне, разогнав мрак. Она достигла высшей точки, медленно устремилась к земле и погасла. Над деревней сверкнула ещё одна.

– Вон оно как светло-то стало. Как днём! – Петька тоже оставил лопату и, устроившись на дне окопа, закурил. Достал папироску и Гаврила. Когда свет погас, в воцарившейся тьме заплясали маленькие красные огоньки.

Губанова рядом не было. Его окрики больше не разносились над окопами. Сам, наверное, устал. Бегать и глотку рвать – тоже силы немалые нужны. И какое-то время Георгий ничего не делал и ни о чём не думал – просто сидел с полным безразличием и слушал, как бьётся сердце. Холод и сырость пробирались под шинель, а капли дождя падали на лицо. Хотелось лечь на дно своей лунки и больше никогда не вставать. «Зачем это всё? – лезли в голову безнадёжные вопросы. – Ради чего?»

«А затем, что надо прекращать сопли жевать, – ответил самому себе Георгий. – И хватит дурацкие мысли думать. Совсем расклеился. Окоп сам себя не выкопает».

Он снова взял лопату и начал ковырять подмокший грунт. Отупляющая, монотонная работа отгоняла тоску, заглушала беспокойный голос разума. Георгий ещё несколько раз останавливался, но потом всё равно продолжал рыть под редкими отблесками осветительных ракет. Постепенно лунки соединялись в подобие извилистой траншеи, которая, тем не менее, даже по шею не могла скрыть вставшего в полный рост человека.

Сегодня, наконец, удалось поспать впервые за более чем двое суток. Улеглись там же, где и работали. Георгий отстегнул полотнище палатки и завернулся в него, поджав ноги, поскольку вытянуть их в тесной ямке было невозможно, под голову положил ранец, винтовку пристроил рядом, обмотав ремнём руку. Запах сырой земли щекотал ноздри. Намокшая почва подмёрзла, а дождь превратился в мелкий снежок, украсивший мягкой белизной папахи и шинели спящих воинов.

Дрёма навалилась быстро. Сквозь сон прорывалось сияние осветительных ракет и далёкие хлопки выстрелов. Под рубахой суетились вши, но это уже не имело никакого значения.

Когда Георгий открыл глаза, над окопами стояла непривычная глухая тишина. Не было ни канонады, и винтовочной стрельбы, а вокруг разливалось густое молоко тумана. Георгий лежал в вырытой наспех канаве, нащупывая рукой винтовку. Прозвучала команда, и он поднялся, как и солдаты, что находились поблизости. Серые фигуры с ружьями наперевес вылезли из окопов и пошли. Громогласный крик «Ура!» прокатился по неровным цепям. Никто не видел, куда они идут и что их ждёт впереди, но покорно шествовали к своей судьбе.

Георгий тоже ничего не понимал, но послушный чьей-то могущественной воле, шагал со всеми, точно так же устремив вперёд штык, и не думал ни о чём другом, кроме того, что надо идти. Хотелось назад, туда, где нет ни тревог, ни опасности, но ощущение долга, словно цепями тащило вперёд.

Туман стал быстро рассеиваться, и впереди разверзлась бездна. Тяжёлая, всепоглощающая чернота расползалась посреди поля. Туда-то и устремились цепи серых шинелей, а вместе с ними и Георгий…

Он проснулся. Поле обволакивала такая же непроглядная ночь, как и раньше. Ноги замёрзли и затекли в согнутом положении. Он встал, принялся топтаться на месте, разминая пальцы. Наверное, не стоило это делать: слишком мелкий был окоп. Но поблизости всё равно никто не стрелял, а перспектива обморозить конечности пугала.

На краю окопа, рядом со спящим Петькой сидел Гаврила и курил папиросу. Другие солдаты свернулись калачиками в тесной траншее, где даже ноги не вытянешь, ворочались, кашляли, что-то нечленораздельно бормотали. Неподалёку стоял часовой, вперившись во тьму и притопывая, чтобы не замёрзнуть.

– Тоже не спится? – спросил Георгий.

– Холодно, – ответил Гаврила и протянул пачку сигарет. – Будешь?

Георгий помедлил. В прошлой жизни он огромными усилиями бросил курить, когда о здоровье стал печься после тридцати, да и чтобы ребёнку дурной пример не показывать. Но о каком здоровье может идти речь здесь, в сырых окопах и безликих полях? Согреться бы и усмирить разболтанные нервы. Завтра всё равно погибать.

– Благодарю, – Георгий закурил от спички. Папиросы оказались не такими крепкими, как махорка. Продолжил прохаживаться взад-вперёд. Вроде бы надо о чём-то заговорить с товарищем, но словам не шли на ум. – Канонада всё гудит. Фронт близко, как думаешь?

– Близко. Наши отступают, – безразлично произнёс Гаврила. – В прошлом году отступали, теперь – опять. Начальство-то наше богоданное профукало всё, просчиталось. Думали, к Рождеству германца побьём, а всё прошляпили. И зачем это всё? Кому надо? Эх…

– Вряд ли у царя был другой вариант. Не мы же начали всё это. Кайзер хотел войны. Нам просто деваться некуда было. Готовиться следовало лучше, это да… но теперь-то какой смысл об этом рассуждать?

– Да какая теперь разница? Мы вляпались по уши и нескоро вылезем. Поверь мне, ничем хорошим это не закончится.

В последнем Гаврила был прав. Только что с того? Как будто знание будущего у пары человек в грязном окопе могло что-то изменить в мире. Да и не нужно никакого особого знания, чтобы предвидеть беду. Достаточно просто трезво, без розовых очков оценить обстановку.

Вспыхнувшая в вышине ракета залила светом раскорябанную траншею, тянущуюся чёрной раной по заснеженному полю. Георгий окинул глазами собеседника. Тот походил на нищего бродягу: перепачканная землёй одежда, грязное лицо со всклокоченной бородкой. Да Георгий сам выглядел не лучше. Хотелось сбросить с себя отяжелевшую от влаги и земли шинель, встать под горячий душ, надеть чистое бельё вместо провонявших потом и кишащих вшами рубахи и портков. А где достать такую роскошь?

С Гаврилой Жора прежде общался мало, несмотря на то, что они в отделении оказались единственными образованными людьми, и им наверняка нашлось бы, что обсудить. Но не сложилось. Гаврила был человеком не слишком компанейским, он редко с кем болтал по душам, и хоть и не чуждался коллектива, но всё время вид имел удручённый, словно его что-то глодало изнутри.

Но теперь Георгий понял, что именно гнетёт парня. Дело в том, что тот слишком многое понимал. Он видел всю безнадёгу и бесперспективность мировой бойни и знал, что ему не суждено вернуться домой.

Другие солдаты мыслили иначе. Обычные, неграмотные крестьяне жили сегодняшним днём, редко задумываясь о далёком будущем, их не волновали политика, экономика, государственные вопросы. Они просто делали, что им приказано, и не задаваясь вопросами, зачем, почему, ради каких великих целей. Скажут пахать, они пойдут пахать, скажут стрелять, будут стрелять. Мало у них собственных соображений по поводу того, как жизнь прожить, мало индивидуальных устремлений. Но тем не менее каждый в глубине души надеялся уцелеть и вернуться к семье, к близким. А Гаврила не надеялся, да и Георгий – тоже, понимая, сколь мизерны шансы вырваться из сетей, в которые их поймала госпожа смерть.

– Ты прав, мы крупно вляпались, – Георгий присел рядом и затушил о грунт папиросу.

– А знаешь, что? – проговорил тише Гаврила. – Однажды наступит время, когда не будет больше войн. Потому что не будет ни царей, ни кайзеров. Вот так. Человечество осознает губительность нынешнего положения вещей и свергнет своих угнетателей.

Георгий усмехнулся. Он-то точно знал, что в ближайшие лет сто такие времена не настанут, да и позже – тоже вряд ли, ведь человеческую натуру не изменить. Мечтания о некоем светлом будущем и грядущем золотом веке выглядели слишком наивными.

– Что, не веришь? – обиделся Гаврила.

– Сомневаюсь. Царей-то, может, и не будет, но это не изменит ровным счётом ничего.

– Да, от царей избавиться мало. Нужно, чтобы буржуев не было, кто на войнах наживается. А зачем народу войны, ты скажи? Народ жить хочет, мирно трудиться на своей земле.

– Незачем, – Георгий вздохнул.

– Вот то-то ж и оно.

Они некоторое время сидели молча. Не очень-то хотелось вести подобные беседы в общественном месте. Кажется, здесь о таких вещах было запрещено болтать.

– Всё-таки умный ты малый, Георгий, – Гаврила, кажется, был единственным, кто обращался к Георгию полным именем. – Понимаешь всё. Только фаталист ты.

– Гимназии позаканчивал, – отшутился Георгий. – Вот и умным стал.

– Вот-вот. Поэтому образование людям надо давать. Народ-то наш тёмный, даже писать-читать не умеют. Куда им до философии какой-нибудь или учений всяких, – Гаврила поморщился, стянул вязаную перчатку и потёр ладонь.

– Что с рукой?

– Да так, пустяки. Об штык случайно поцарапался в темноте. Ружьё лежало рядом. Я рукой махнул – и вот…

– Рану надо обработать и перевязать.

– А чем? Чем я перевяжу?

– К фельдшеру обратись.

– К фельдшеру? По такой-то ерунде? Кто меня пустит?

– Это не ерунда. Загноится, руку отрежут. Лучше сразу промой водой из фляги и перевяжи чем-нибудь чистым, пока инфекция не попала.

– Ладно, поищу что-нибудь завтра, когда светло будет.

Повисла пауза. Свет вспыхнул на небе и погас павшей звездой. Стрельбы не было. Да и канонада стихла, только где-то очень-очень далеко раздавались приглушённые удары.

– Не знаешь, что за стрельба была в деревне? – Георгий чувствовал неловкость от такого молчания и снова заговорил.

– А откуда мне знать? Я же, как и ты, лопатой работал по горло в земле.

– Это точно… Ладно, я спать.

Георгий закутался в брезент, но сколько ни пытался, заснуть не удавалось. Мучил голод, ноги прихватывал холодок, никак не получалось нормально завернуться, чтобы нигде не поддувало. Потом задумался о странном сне. Тот почти выветрился из головы, хотелось восстановить детали. Так и проворочался до самого утра, когда ещё затемно унтеры скомандовали «подъём».

Заскребли лопаты о подмёрзшую землю. Медленно окоп расширялся и углублялся. Но всё чаще солдаты останавливались и просто сидели, отдыхали, особенно когда рядом не мелькали унтер-офицерские рожи. Ждали горячую еду, а её всё не было и не было.

А по траншее пронеслась новость, которую до отделения довёл унтер Кошаков на рассвете. Он утверждал, что правый фланг, где атаковали шестая и седьмая роты, попал под пулемётный огонь, залёг и окопалась. Приказов наступать пока не приходило, да и вряд ли будет. Готовились к обороне.

– А кормить-то нас когда будут, господин младший унтер-офицер? – вопрошали солдаты.

– Будет. Будет горячая пища, – уверял Кошаков. – Обозы вместе с кухнями только ночью добрались. Терпение имейте.

– Так целый день и всю ночь не емши.

– И я не емши. Господа офицеры не емши. Что я сделаю? Будет, говорю. Хватит вопросов.

Тьма едва сменялась утренними сумерками. Резкий, сильный удар о землю, последовавший за коротким свистом, заставил всех вздрогнуть. Солдаты тут же побросались в окоп, попрятались с головой. Снова просвистело в небе, и раздался второй взрыв. Возле траншеи поднялся и рассыпался столб земли. Третий снаряд бахнул далеко слева, ещё два – как будто, в деревне.

– Началось! – воскликнул рябой Петька, дёргая дрожащими руками затвор своей винтовки. – Германы наступают, шельмы!

Глава 5

Снаряды рвались повсюду, хлестали по полю смертельными плетьми. От ударов вздрагивала почва под ногами. Страшная мощь ощущалась в каждом из них – такая, против которой человеку нет шансов устоять.

Сломалась тощая берёзка, одиноко росшая перед траншеей. Над головой что-то прожужжало пару раз. Это был звук смерти. Солдаты спрятали головы, сжались от страха. Окоп мог защитить от осколков, но не от прямого попадания. И поэтому каждый вжимался в свою спасительную лунку и с замиранием сердца слушал надрывный свист, за которым неизменно следовал удар.

Георгию тоже было жутко осознавать, сколь хрупка сейчас его жизнь, сколь сильно она зависит от слепого случая. Если смерть придёт сразу – хорошо. Тогда даже не поймёшь ничего. Другое дело, если зацепит осколком или взрывной волной. Георгий за год службы на Кавказе не получил ни одного ранения, зато не раз наблюдал мучения тех, кому повезло меньше.

Однажды во время рейда в горы парню из взвода оторвало ногу на мине. Его вопли долго стояли в ушах, а вид окровавленной конечности с разорванной кожей и торчащей костью до сих пор вспоминался с содроганием. А пару дней назад какому-то бедолаге живот распороло при попадании бомбы. Как же он орал от этой нестерпимой пытки.

Обстрел не прекращался, и постепенно мозг, оправившись от первого потрясения, начал анализировать обстановку. И тогда Георгий стал отмечать некоторые моменты. К примеру, стало ясно, что снаряды в большинстве своём падают далеко от окопов, да и вообще, взрывов гремит в основном в стороне деревни, а на позицию одиннадцатой роты, если что-то и прилетает, то, по всей видимости, случайно. Второй момент, на который обратил внимание Георгий: взрывы звучали не слишком мощно. Работала лёгкая, полевая артиллерия, а не крупный калибр. Тяжёлые гаубицы враг, скорее всего, подтянуть не успел. Метель и рыхлый снег сделали дороги непролазными не только для русской, но и для германской армии.

В паре шагов слева вжался в стенку окопа бледный, как простыня, Петька. Он дрожал, стискивая в руках винтовку. Глаза дико вращались, губы бесшумно двигались. Дядя Ваня справа тоже нервничал. Он шевелил губами, пару раз перекрестился.

– Да когда уже перестанут! Убью гадов! – воскликнул Петька в беспомощной ярости. – Паскуды! Доберусь до вас!

Он попытался высунуться, но Георгий крикнул:

– Голову пригни, идиот! Убьют!

Парень послушался и втянул свою крупную рыжую башку в воротник. И в этот момент грохнуло так близко, что людей в окопе словно подбросило, а с неба чёрным дождём посыпались комья земли. Даже они сейчас представляли опасность. Касок у солдат не было, а папаха не защитит и от брошенного камня. Прожужжали страшные кусочки железа. Они дьявольскими мухами летали над полем боя, ища неосторожного бойца, посмевшего поднять голову выше, чем надо.

А небо светлело. Под похоронный марш артиллерии начиналось утро нового дня.

В какой-то момент взрывы прекратились, и над траншеями повисла робкая, боязливая тишина. Солдаты с надеждой переглядывались: неужели всё закончилось? Но у Георгия было ощущение, что всё только начинается, ведь артподготовка обычно предвещает штурм. И он угадал.

Не успели люди успокоиться, как раздались крики:

– Германцы! Германцы идут! К оружию! Частый огонь!

Поднявшись, Георгий положил винтовку на земляной отвал и приготовился выполнять приказ. Из зарослей возле ручья вылезли мелкие серые фигуры. Первая линия, вторая, третья – они вылезали из-за деревьев и кустов и ломились вперёд. Разреженные цепи вражеской пехоты, протянувшись от края до края, шагали в атаку по полю, заплёванному коричневыми дырами ещё дымящихся воронок.

Шквал сухих винтовочных щелчков пронёсся над окопами, к ним присоединился пулемёт. Но германская пехота упрямо ползла вперёд под свинцовым градом, пробивая себе дорогу в снежных наносах.

Георгий прицелился в человеческую фигурку вдалеке, нажал спуск, передёрнул затвор, выстрелил ещё раз – бесполезно. На такой дистанции желательно с оптикой работать, а с открытым прицелом – только пули зря тратить. Надо ждать – ждать, когда расстояние сократится хотя бы в половину.

Пехота быстро приближалась, бежала с винтовками наперевес, стреляя на ходу, упрямо пёрла вперёд, грозя смести всё и всех на своём пути.

Уже стали различимы штыри на касках, когда пулемёт, наконец, пристрелялся. Левее, где работала адская машина системы Максим, наступающие очень быстро закончились. Но там, где залегло первое отделение, пулемётов не было. Некоторые фигурки падали, но другие, словно не замечая этого, продолжали идти. Винтовочный огонь оказался недостаточно плотным, чтобы остановить наступление.

Только сейчас Георгий отчётливо осознал тот факт, что эти мелкие серые фигурки скоро ворвутся в окоп и будут колоть и резать всех подряд. Их срочно требовалось остановить. Он принялся менять обойму. Та выскользнула из затянутых в перчатку руки. Поднял её, стал запихивать патроны. Процедура казалась непомерно долгой. Терялись драгоценные секунды, за которые враг преодолевал десятки метров. Наконец, удалось заполнить магазин. Пустая планка отправилась в карман. Ладонь машинально задвинула затвор, загоняя патрон в патронник.

Запели в воздухе пули, но Георгий даже внимания не обращал. Прицелился. Враг был близко. Победные крики на немецком отчётливо звучали в ушах. На мушке оказался усатый германец. Он бежал по снегу, то и дело спотыкаясь. Голова была втянута в плечи, руки с винтовкой вытянуты вперёд. О чём он сейчас думал? Такой же уставший, замёрзший, голодный он наверняка хотел жить. Вряд ли что-то ещё его волновало перед лицом смерти. А для этого ему требовалось добраться до окопа и воткнуть штык в Георгия или в любого другого солдата, который подвернётся под руку. И он сделает это, не раздумывая, чтобы не сдохнуть. У него не было выбора, как не было выбора и у Георгия.

Палец вдавил спуск, хлопнула винтовка. Германский солдат как шёл, так и бухнулся лицом в снег. Его не стало. Он не дошёл. Все его надежды канули в Лету. Зато Георгий пока был жив. Он передёрнул затвор и направил винтовку на следующего германца. На этот раз промахнулся.

Внезапно шинели одна за другой стали падать, и спустя минуту напротив первого отделения не осталось никого, а те, кто шагал левее, развернулись и бросились обратно к зарослям. В первые секунды Георгий не понял, что произошло. Случившееся могло показаться чудом. Но постукивание пулемёта очень быстро отрезвило. Он-то и выбил половину вражеской пехоты за считаные минуты, а оставшиеся не выдержали, поняли, что им здесь уготована погибель, и стали спасаться.

– Герман бежит! По зубам получил, шкура! Ура! – закричал Петька, и весь окоп подхватил его радостный клич.

Германская атака захлебнулась кровью. Да и выглядела она настоящим безумием. Сотни людей открыто полезли на пулемёт и полегли от нескольких очередей. Какой псих или маньяк ими управляет? Как можно так бездарно бросать солдат наступление?

В деревне по прежнему продолжалась стрельба, тараторили пулемёты наперебой. Но и там скоро наступила тишина. Георгия распирало изнутри ликование. Нервы дребезжали натянутыми струнами, и каждая эмоция звучала необычайно ярко и звонко.

Но разум-то понимал, что сражение ещё не окончено. Германцы не успокоятся. Возможно, это была всего лишь разведка боем, чтобы выявить пулемётные гнёзда, а потом стереть их с лица земли с помощью тяжёлых орудий. Возможно, нет. Так или иначе, скоро противник пригонит сюда подкрепление и продолжит давить. Да и с артиллерией на той стороне полный порядок. А своя молчит. Её нет. То ли в снегах завязла, то ли из-за какой-нибудь глупой ошибки командования её и вовсе забыли прислать, и это ещё сильно аукнется.

В снегу на склоне шевелились выжившие германцы, раненые стонали, а один солдат выкрикивал какие-то фразы. В его воплях было столько отчаяния и боли, что внутри всё сжималось. Но его товарищи вряд ли полезут под пули до захода солнца. Теперь эти несчастные обречены замерзать в сугробах долгие часы, пока не придёт подмога. Не все выживут. Но хуже было то, что их стенания предстоит слушать тем, кто сидит в окопе.

У Георгия внутри поднималось негодование, когда он думал, что и его однажды погонят в столь же бессмысленную, обречённую атаку на окопы противника. Такое ведь случится рано или поздно. Шестая и седьмая рота на фланге уже напоролась на пулемётный огонь. Сколько их там осталось? Об этом никто не говорил.

Сразу появились физические позывы. Почти пустой желудок сворачивало в узел – видимо, от волнения или от плохой воды во фляге. Нужду пришлось справлять здесь же в окопе. Сейчас вряд ли стоило высовываться. Отходы жизнедеятельности солдаты либо закапывали, либо выбрасывали лопаткой далеко вперёд. Каждый изгалялся, как умел, чтобы не возиться в собственных экскрементах. Вчера ещё можно было под куст сбегать, а сегодня, когда враг близко и когда в любой момент могло накрыть артиллерией, рисковать никто не хотел.

Пришёл унтер-офицер из соседнего взвода – дежурный по роте. Забрал солдата из отделения, который прихватил с собой несколько котелков. Все поняли, что близится обед, и огрубевшие мужицкие лица просветлели. Георгий тоже ощутил надежду. Как мало здесь надо для счастья. Только стоны раненых отравляли радость. Чужая боль не давала покоя. Хотелось заткнуть уши и не слышать её.

Остальные продолжали копать. Словно кроты, рылись в неподатливом грунте.

– Как же они надоели, шельмы. Всё стонут и стонут, – злился Петька. – Видит Бог, не прекратят, я сам пойду порешу их.

– Болтать-то ты горазд, – проворчал под нос Гаврила.

– А ты не веришь? Думаешь, я треплюсь? Вот пойду и сделаю. Я четырёх германов порешил, пока они пёрли, и других кончу. Мне их не жалко. Только бы перестали душу вытягивать своим плачем.

– Ты, в самом деле, поменьше языком мели, – мрачно произнёс бородатый солдат из отделения, чьё имя Георгий не помнил. – Брехать все умеют.

– Да тьфу на вас всех, – проворчал Петька, но бахвалиться перестал, умолк.

Менее чем через час солдаты вернулись с котелками, полными картофельного супа и ломтями хлеба. Осчастливленные таким подарком, бойцы устроились поудобнее на дне окопов и жадно застучали ложками. Если по двое из одного котелка. Георгий тоже навалился на суп вместе с дядей Ваней. У того до сих пор тряслись руки, но ни одной жалобы не прозвучало из его уст. Наоборот, он старался выглядеть спокойным и весёлым, отпустил пару шуток, а потом всё равно невольно погрустнел.

– Эх, а раненые-то всё воют и воют, – вздохнул он. – Что ж не заберут их никак.

– А куда они полезут под пули? – рассудил Георгий.

– Ну дык, попробовать можно. Подползти там, я не знаю. Что ж они, изверги какие, чтобы своих бросать на мучения?

– А то! – вставил слово Петька. – Нехристи же. Они небось и детей своих едят.

Георгий тихо рассмеялся.

– Что смешного-то? – Петька насупился. – Умный больно?

Но Георгий не ответил и продолжил хлебать суп. Бодаться с сослуживцем из-за всякой ерунды настроения не было. Тот и так образованных недолюбливал из-за скудности ума своего.

Впрочем, за пару часов стоны раненых Георгию тоже всю душу высосали. Так надоели, что, казалось, он и сам готов был отправиться туда и забить их хоть штыком, хоть лопатой. Но молчал, крепился. Понимал, что тем, кто, истекая кровью, лежит в снегах, гораздо хуже, чем только что пообедавшим бойцам в окопе.

– Ну что, может, хвороста наломать, чайку сделать? – предложил дядя Ваня. – Командование не заругает? Господин младший унтер-офицер, разрешите, мы костерок разведём, воду вскипятим?

– Можно, – разрешил Кошаков. – Чего же нельзя? Синяков, иди хвороста наломай.

– Слушаюсь, – вздохнул Петька, которому совсем не хотелось вылезать с насиженного места.

Он нехотя встал, полез из окопа. И в этот момент что-то просвистело над головой, и за траншеей бахнул снаряд, вздыбив землю. Петька с руганью свалился обратно.

– Ранен? – спросил Георгий, который сам чуть не обделался от неожиданности.

– Совсем рядом бахнула, стерва… – Петька таращился по сторонам, а потом стал ощупывать себя. – Нет, не ранен… кажется. Жив. Слава Богу! Жив.

– Все в окоп! Опять бьют! – Кошаков поднялся во весь рост, высматривая, не бродит ли кто-то из отделения за пределами траншеи. Солдаты, которые в это время находились в поле, тут же побросали все свои дела и ринулись к укрытию.

В воздухе гулко бахнуло. Над окопом образовалось серое облачко, что-то засвистело вокруг, Кошаков упал на бруствер и сполз вниз. Кто-то завопил. В небе как-то по-особенному, не как обычные фугасы, захлопали в взрывы. Окопы наполнились криками и причитаниями. В ход пошла шрапнель. После неудачной атаки враг задался целью очистить позиции русских, чем и занялся.

Георгий жался к дну траншеи и в ужасе таращился на небо, откуда в любой миг могли сойти смерть или боль. Раненые орали совсем рядом, некоторые солдаты прикрывали головы лопатками, как будто это могло от чего-то защитить. Что случилось с командиром отделения, непонятно – не было времени разглядывать – но как будто, парень погиб. Кошаков был совсем молодым пацаном, ему посчастливилось выжить в жесточайших осенних боях, но сейчас смерть его не пощадила. Легко и буднично она пришла и оборвала жизнь младшего унтер-офицера.

Некоторое время Георгий лежал, скованный страхом и непониманием, а потом схватил лопату и начал быстро-быстро расковыривать стенку окопа, чтобы сделать небольшую нишу. Земля с трудом поддавалась, дрожащие руки немели от напряжения, мозг понимал, что такие меры не спасут, но животный инстинкт самосохранения и жуткие хлопки в небе требовали действовать.

Через некоторое время кто-то заскулил слева. Поначалу Георгий не обращал на это внимания, но потом остановился и обернулся. Петька прислонился к стенке окопа, обняв винтовку, трясся и издавал жалостливое завывание.

– Ранен⁈ – крикнул Георгий.

– Не могу я… – искажённое ужасом лицо Петьки было жалким: рот приоткрыт, глаза выпучены, а в них – мольба о помощи. – Не могу я так, братцы! Заберите меня отсюда. Когда это закончится? Я не могу!

Парень не был ранен. У него крышу сорвало. Сломался человека. Психика не выдержала. Георгий и сам не понимал, как до сих пор не сошёл с ума. Наверное, у него получалось абстрагироваться, воспринимать взрывы, как фоновый шум, а не думать о них постоянно. Иначе точно свихнулся бы.

Ударил фугас. Комья земли долетели до окопа. Петька вздрогнул, сжался весь, а потом вдруг пополз наверх.

– Стой! – Георгий метнулся к товарищу, забыв о недоделанной работе, схватил его и повалил на дно траншеи. – Куда полез⁈ Убьют!

– Пусть! Не могу я больше! Отпусти!

– Лежать! Лежать здесь! – зарычал Георгий, удерживая брыкающегося парня. – Хватит! Копай! Туда копай! Чтобы спрятаться. Делай, как я, понятно?

Петька тяжело дышал, его безумные глаза шарили вокруг, сумасшествие как будто придало ему сил, и Георгий с трудом удержал паникёра. А тот, побрыкавшись немного, прекратил дёргаться. Георгий освободил его и отполз к себе. Бахнуло близко над головой, и фонтанчики земли поднялись на насыпи перед траншеей. Совсем рядом пронеслась смерть.

Петька поджал под себя колени и, обхватив их руками, свернулся в позе эмбриона, а Георгий продолжил копать себе укрытие в жалкой надежде спрятаться от вражеской шрапнели. Но, вероятнее всего, делал он это лишь затем, чтобы физическое напряжение заглушило панические мысли и не позволило утратить рассудок.

Обессилев, Георгий прекратил свой труд, забился в углубление, взял в руки винтовку и стал ждать своей участи, слушая свист снарядов, их разрывы и голоса раненых. Эта адская музыка никак не прекращалась. Казалось, она будет звучать вечно.

Низко пригибаясь и перелезая через залёгших посреди узкой траншеи солдат, к Георгию подобрался Губанов. Лицо унтер-офицера выглядело, как обычно, злым. Он словно не испытывал страха перед артобстрелом. Или умело маскировал свои переживания.

– Так, первое отделение, сколько вас. Ага… здесь трое. Значит, всего семь осталось… – проговорил унтер. – Слушайте меня все. Кошакова убило насовсем. Командовать первым отделением будет ефрейтор Аминов. Это ясно?

Ефрейтор Тимур Аминов – упитанный, широколицый татарин с тонкой, чёрной бородкой – был один из тех немногих, кто выжил в осенних боях, за что, скорее всего, и получил звание капрала.

Взгляд унтера Губанова упал на Петьку, свернувшегося в калач и постоянно всхлипывающего.

– А с ним что?

– Паника у него, – объяснил Георгий.

– Что⁈ Не слышу! Докладывай, как положено! – рявкнул унтер.

– Господин старший унтер-офицер, у рядового Синякова паника! – Георгий прокричал это почти в ухо унтеру.

– Да что ты так орёшь⁈ Что ещё за паника? Струсил?

– Никак нет…

Губанов подбежал к Петьке и стал его тормошить:

– Вставай, собака! Чего сопли распустил? – вначале унтер просто тряс парня за шинель, а потом принялся лупить кулаком куда придётся: по плечам, по рукам, по голове.

– Не трогайте его! – крикнул Георгий, разозлённый таким поведением Губанова. – Хватит!

– А тебе что? – унтер подскочил к Георгию. – Повторить!