Текст книги "Сладкая вендетта"
Автор книги: Зоэ Арчер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Сейчас Ева с Далтоном вместе наблюдали за ними – за дамами из высшего общества. Они стояли группками по краям зала или кружились в танце. У одних был скучающий вид. Другие смотрели хищными и осуждающими взглядами.
– Никогда не имел дела с такими женщинами, – пробасил Джек. – И не могу сказать, что об этом жалею.
– Некоторые были порядочными, искренне сочувствовали. Другие – меньше. Как у всех. Но когда тебе приходится постоянно ходить с протянутой рукой и просить помощи, это учит тебя гордости.
– Угу, – буркнул Далтон. – Она по вкусу как хинин.
– Или щелок. – Ева кивнула в сторону бального зала. – Теперь Рокли танцует. Если он не ищет себе жену, то не будет танцевать с одной и той же женщиной дважды.
Рокли, держа в объятиях девушку, легко вел ее по залу в вальсе, а она улыбалась ему с сияющим видом, явно чувствуя, что все остальные девушки ей завидуют. Ева почти ожидала, что моральная нечистота Рокли оставит на белоснежном платье дамы пятна.
– Рокли не хотел, чтобы его окольцевали, – сказал Далтон. – И сомневаюсь, что в этом он изменился.
– Портить девушек гораздо проще, когда у тебя нет жены, – с горечью в голосе произнесла мисс Уоррик.
Они снова замолчали, наблюдая за странными ритуалами чуждой культуры. Но Далтон, по-видимому, хотел знать о Еве больше подробностей.
– Ваши родители… они и сейчас в Лондоне?
– В Африке. Если говорить точнее, в Нигерии, занимаются благими делами.
С месяц назад Ева получила от них письмо, в котором они описывали школу, которую построили при большом содействии местного населения. Сжимая свои локти, она тихо сказала:
– Я не пошла по их стопам. Думаю… я их разочаровала.
Еву ошеломило, что она произнесла вслух то, о чем боялась признаться самой себе. И уж тем более она и представить не могла, что из всех людей, которым она могла бы в этом открыться, ее исповедником будет Джек Далтон. Ева ожидала от него презрения, каких-нибудь резких слов или насмешки и убеждала себя в том, что ей все равно. Не стоило Далтону рассказывать о себе слишком много, да и не только ему, а кому бы то ни было.
– Если «Немезида» действительно борется с несправедливостью, – грубовато заявил Далтон, – и если вы – часть «Немезиды», то вы как раз и творите добро.
– Но я не несу веру невежественным или одежду тем, кто знал только наготу.
Далтон хмыкнул.
– Это чушь. Вы работаете там, где нужны, для тех, кто в этом нуждается. А не пытаетесь насильно навязать свою веру тем, кто, может, об этом и не просил вовсе.
Ева была удивлена.
– Никогда не думала об этом с такой точки зрения.
– А стоило бы подумать.
Ева не верила своим ушам. «Он защищает мою работу! Защищает меня! Когда у него нет никаких причин это делать». Мисс Уоррик умела распознавать, когда человек лжет, или что-то недоговаривает, или пытается польстить, но каждое слово Далтона было искренним. Не сознавая, что делает, она прижала руку к груди, как будто пыталась удержать на месте панцирь, которым защищала свое сердце и который теперь разваливался на кусочки. Ева не хотела, чтобы Далтон ей нравился, не хотела чувствовать благодарность за его понимание. Она вообще не хотела испытывать к нему никаких чувств. Однако ничего не могла с собой поделать. Далтон нашел ее уязвимое место, причем даже не зная об этом. Он продолжал смотреть в окна бального зала. Несколько обвешанных драгоценностями матрон собрались в кружок и обмахивались веерами. Далтон скривил губы.
– Время от времени эти доброхоты появлялись в Бетнал-Грин, звоня в колокола и хлопая в ладоши. Им это очень нравилось. Они обращались с нами… – он фыркнул, – как будто мы были детьми, да вдобавок еще и идиотами.
Ева прекрасно знала, что Далтон имел в виду. Некоторые миссионеры думают, что их подопечные – немногим лучше скота, и считают своим долгом привести их в более возвышенное состояние. Не поднять на столь же высокий уровень, на котором находятся они сами, но вытащить из грязи невежества. Хорошо, по крайней мере, что ее родители не настолько зашорены в своей идеологии.
– А когда обнаруживали, что мы, бедняки, не так просты, как они думали, – продолжал Далтон, – и у них не получалось вылепить из нас то, что бы им хотелось, они сердились. Более того, многим из нас вообще было плевать на такую «благотворительность». – На его скулах заходили желваки. – И тогда эти тетушки находили другой объект благотворительности или просто бросали это дело, как если бы бедняки им наскучили.
– Когда мы с родителями возвращались к некоторым дамам, чтобы попросить новых пожертвований, – сказала Ева, – они смотрели на нас с растерянным видом. Удивлялись, с какой стати мы вернулись. Как будто несколько фунтов или дюжина одеял волшебным образом избавят людей от нищеты.
– Или как будто мы должны быть благодарны, что нам нашли работу, которая почти не оплачивается. «Честную работу», как они говорили. Что угодно, лишь бы удержать нас внизу. – Джек потянул за шелковую портьеру. – Этот кусок ткани, если продать его в магазине подержанных вещей, мог бы обеспечить человека едой на несколько месяцев. Мы не могли даже мечтать иметь что-то подобное для себя. Не могли стремиться к чему-то большему, чем крыша над головой и маленькая миска бараньего супа на ужин.
– А вы?
Он нахмурился.
– Что я?
– Должно быть, вы стремились к большему, чем крыша над головой и кусок баранины.
Ева понемногу начала узнавать Далтона и догадывалась, что человек с таким решительным характером не удовольствуется жалкими крохами. Он потребует весь банкет.
– У меня всегда были на жизнь более широкие планы, – признался Джек. – Я хотел вырваться из Бетнал-Грин, а грязная работа на фабрике не давала такой возможности. Вот я и стал взломщиком, а потом боксером. Причем я участвовал не в официальных матчах, а только в подпольных, которые проводят в заброшенных зданиях. Заработал себе имя Алмаз, потому что был твердым как бриллиант. После этого стал работать телохранителем Рокли. – На его лице появилась гримаса отвращения, и Еве показалось, что оно относится не столько к Рокли, сколько к нему самому. – Мне предложили такие деньги, каких у меня отродясь не водилось, и всего лишь за охрану какого-то аристократа. Я согласился на эту работу, да еще и с радостью. Мне было все равно, чем занимался этот ублюдок, коль скоро я обеспечивал его безопасность и получал свое жалованье.
Упомянутый ублюдок в это время закончил танцевать вальс и остановился поговорить с двумя мужчинами. Ева узнала в них влиятельных парламентских деятелей. Один из них в ответ на слова Рокли рассмеялся и сделал жест в сторону карточной комнаты.
– Может, эти господа участвуют в его проекте с патронами, – предположил Далтон, кивая на собеседников Рокли.
Ева возразила:
– Они его не боятся. Это видно по тому, как они на него смотрят и как непринужденно смеются. Значит, у него нет над ними никакой власти.
Далтон что-то тихо пробурчал – нечто среднее между насмешкой и вынужденным восхищением.
– Вы не думали о том, чтобы стать карточным шулером? С вашим-то умением читать мысли.
– Они засиживаются за карточными столами допоздна, это мешало бы моей работе в «Немезиде». И мне не очень нравится запах сигар.
Рокли и два других джентльмена поспешно вышли из бального зала – казалось, им не терпится погрузиться в мужской мир важных дел.
– Черт! – пробормотала Ева. – Вряд ли в доме сэра Гарольда есть место, откуда мы сможем наблюдать за карточной комнатой.
– Когда Рокли соберется уходить, ему придется снова пройти через бальный зал, – заметил Далтон.
Пусть они не узнают, с кем Рокли говорил в карточной комнате, но, по крайней мере, он не сможет ускользнуть незаметно.
Ева подалась вперед и оперлась локтями о подоконник.
– Вы когда-нибудь думали о какой-то другой работе кроме как сдавать в аренду свою силу?
На лице Далтона на миг появилось задумчивое, почти мечтательное выражение, но оно тут же исчезло.
– Нет. Меня всегда знали как боксера – или на ринге, или на службе у этого вельможи. Вот это, – он поднял кулаки, – всегда ценилось намного выше, чем это. – И Джек постучал себя пальцем по голове.
– Вы слишком высоко ставите не те достоинства, какие следует, – сказала Ева.
Далтон посмотрел на нее с озадаченным видом, как будто она предложила ему платить за кислород.
– Я – это только мои мускулы, и так будет всегда.
Еву вдруг охватил не поддающийся контролю гнев.
– Перестаньте говорить о себе так!
– Не знаю, почему вы так раскипятились, – недоумевал Далтон. – Какая разница, что я о себе думаю? Что это меняет? – Он скрестил руки на груди и уставился на Еву.
И действительно, какая разница? Мисс Уоррик не нашлась что ответить. Дело только в том, что ее это расстроило, причем так сильно, что ей самой не верилось. Похоже, Джек смирился с отведенной ему ролью. Неужели никто не говорил Джеку Далтону, что он может быть кем-то бóльшим, чем наемный головорез? Но у него есть мозги, причем очень неплохие. Просто он давно не давал им работу.
Ева каждый день видела примеры растраченного впустую потенциала. Невозможно, живя в Лондоне, не замечать побирушек, копающихся в отбросах, или мужчин, сидящих на бордюре с протянутой рукой, потому что их сократили с работы. Это всегда ее волновало, но никогда еще так сильно, как взволновал Далтон.
– Просто обидно видеть, когда кто-то не использует свои возможности, – пробурчала Ева.
– Вы в душе миссионер, – лукаво сказал Джек.
Если ему так кажется, она не станет его разубеждать. Лучше так, чем если Далтон будет думать, что ее интерес к его благополучию – не только профессиональный.
Внезапно из-за двери донесся негромкий скрип половиц под ковром – по-видимому, кто-то шел по коридору. Ева и Далтон застыли и переглянулись. Из-под двери просочился свет. Что-то звякнуло. Ключи экономки.
Далтон тут же опустил занавеску, и комната погрузилась в темноту. Они с Евой бросились к складной ширме. Так как места за ширмой было немного, им пришлось встать вплотную друг к другу: Ева прижалась к Далтону спиной, а он обхватил ее руками за живот. В то же мгновение, когда они застыли за ширмой, дверь открылась.
Снова послышалось звяканье и шаги – экономка вошла в комнату. По стенам заплясали отблески неяркого света, по-видимому, женщина держала лампу. Ева напряглась и почувствовала, что Далтон тоже напрягся. Неужели экономка услышала, как они с Далтоном вошли в дом? Если так, то она, вероятно, первым делом заглянет как раз за ширму. Придумать невинное объяснение их присутствию здесь будет невозможно, а убить бедную женщину по голове и связывать Еве не хотелось, но она была готова это сделать, если ситуация заставит.
Шаги смолкли, экономка вздохнула. Комната осветилась ярче. Ева осторожно выглянула из-за ширмы и увидела, что экономка стоит на том самом месте, где несколько мгновений назад стояли они с Далтоном. Пожилая женщина с мечтательным выражением лица смотрела на окна бального зала.
– Ох, какая же красота!
Она снова вздохнула и, чуть покачиваясь в такт музыке, начала напевать мелодию, которую играли в особняке напротив.
Ева попятилась. Экономка их не увидела, и пока они стоят за ширмой, и не увидит. Однако Ева в ее присутствии не могла чувствовать себя спокойно. А судя по выражению лица женщины, уходить она не спешила.
Ева старалась стоять неподвижно и дышать медленнее, но близость Далтона волновала ее. Утром, зная, что ей предстоит провести весь день в экипаже, Ева надела небольшой турнюр, и теперь только этот предмет одежды создавал небольшое расстояние между ней и Далтоном. Чувствуя спиной твердые мускулы его широкого торса, Ева уловила аромат мыла, шерстяной ткани и… разгоряченного мужского тела. Каждой клеточкой своего организма она остро ощущала размеры Далтона, его мощь, его силу – как телесную, так и силу воли. А когда почувствовала на своей шее тепло его дыхания, по ее телу пробежал трепет нарастающего возбуждения. Руки Джека по-прежнему лежали у нее на животе. Ева немного изменила положение, чтобы встать поустойчивее, и его пальцы скользнули вверх. От этого легкого прикосновения Еву охватила волна дрожи. Она хотела, чтобы Далтон широкими ладонями накрыл ее грудь, и одновременно боялась этого.
Руки Джека остались там, где и были, но Ева почувствовала, что у Далтона тоже захватило дух. Значит, на него это действовало так же сильно, как и на нее. Она понимала, что его рот всего лишь в каком-то дюйме от ее шеи, и у Евы возникла почти непреодолимая потребность отклониться назад, чтобы губы Джека могли коснуться ее кожи. Какие у него губы? Грубые? Мягкие? Или и то, и другое? Но как бы ни велико было желание это выяснить, мисс Уоррик осталась стоять неподвижно. Это все, что она могла сделать, чтобы не потерять бдительность. Нельзя было допустить, чтобы экономка их обнаружила. И они, замерев и не издав звука, не дали взаимному влечению взять над ними верх.
Казалось, прошло десять жизней, пока экономка не опустила портьеру и вышла из комнаты. Ева и Далтон дождались, когда шаги стихнут в коридоре, но ни один из них не шелохнулся. Ева говорила себе, что это просто предосторожность на случай, если экономка вдруг вернется. Наконец она вышла из-за ширмы – почти вывалилась, потому что ноги ее плохо держали, а голова кружилась. Ева слышала, как Далтон позади нее пробормотал ругательства. Судя по звукам, он оправлял одежду, а именно брюки.
Мисс Уоррик сразу же подошла к окну и отдернула портьеру, чтобы посмотреть в зал.
– Рокли все еще там, – сказала она, понизив голос. – Мы в безопасности.
– А вот насчет этого, милая, ошибаетесь. – Далтон возник рядом с ней, его лицо было словно высеченным из камня, на щеках стала заметна отросшая щетина. Он казался живым воплощением непоколебимой мужественности. – Вы и я вместе, – продолжал Джек низким голосом, похожим на рык, – опасны, как заряженное ружье.
Глава 8
Эта ночь им ничего не дала. Во всяком случае, ничего полезного. В два часа ночи Рокли наконец ушел с бала и поехал домой. По дороге никуда не заезжал. Не было ни тайных ночных встреч на складах возле реки, ни визитов в один из выбранных борделей. Он просто поехал домой.
Что касается Джека, то за эту ночь он стал ненавидеть Рокли еще сильнее, если такое вообще возможно. Этот мерзавец продолжал жить точно так же, как жил раньше. Привилегированный, защищенный от невзгод, не подлежащий критике столп светского общества. Если они найдут способ испортить его репутацию, это будет настоящим чудом.
Приобрел Джек за эту ночь и еще кое-что: он отчаянно желал Еву. Лежа на своей узкой кровати в комнате над штаб-квартирой «Немезиды», глядя на игру света и теней на потолке и слушая доносившийся из другой комнаты храп Лазаруса, он все еще до боли желал ее. Стоять вплотную к ней, вдыхать ее сладкий запах, чувствовать округлости ее тела… это было таким искушением, перед которым ни один мужчина не смог бы устоять. А он каким-то образом устоял. И то, что она проявила к нему гораздо больше сочувствия, чем кто-либо когда-либо за всю жизнь, тоже не облегчало его положение. На протяжении всего этого дня, пока они колесили по Лондону, вынужденные торчать в маленьком кэбе, влечение Далтона становилось все сильнее. Как сорняк, прорастающий сквозь каменную стену его гнева.
Когда они ехали через пустошь, Ева казалась холодной, как иней, но, оказывается, под этой оболочкой скрывалась женщина, полная решимости и страсти. Интересно, каково было бы растопить этот иней? Что за женщина оказалась бы под ним? Уж точно с горячей кровью. И Далтон с удовольствием бы обжегся, как пить дать.
Джек унесся далеко в своих мыслях, чего не мог позволить себе тогда, за ширмой. Его губы касаются шеи Евы, целуют, прикусывают шелковистую кожу, а руки накрывают ее груди, чувствуя их форму и мягкость. Он представил, что Ева без корсета, поэтому, играя с ее сосками, он чувствует, как они твердеют под его пальцами. Она выгибается навстречу его прикосновениям… Джек закрыл глаза, глубже погрузился в фантазию и взял в руку свое мужское достоинство, ноющее от желания.
Пока Ева стояла перед ним, он бы задрал ее юбки, коснулся ног и нашел то место, где заканчиваются чулки и начинается голая кожа. На ней были бы и панталоны. Джек решил, что они будут маленькие, с оборочками. Он бы нашел отверстие в ее нижнем белье, нащупал сладкую горячую киску, смочил бы пальцы ее влагой.
Далтон поглаживал себя, представляя, каково было бы погрузить пальцы между ее складок, почувствовать тепло Евы и ее реакцию. Пока он прикасался бы к ней, она бы прислонилась к нему и повернула голову набок, чтобы он мог захватить ее рот своим. Он бы вводил в нее свои толстые пальцы, а она бы извивалась перед ним, толкая бы бедра навстречу его руке. Но им нужно было бы вести себя тихо, очень тихо. Ни слова, ни звука, чтобы не выдать себя.
Представляя, как Ева извивается и беззвучно ахает от удовольствия, Джек сильнее сжал себя рукой. Она вытянула бы руку за спину, расстегнула пуговицы на его брюках, захватила его орудие и стала бы ласкать его точно так же, как он ласкал ее.
Так, теперь быстрее. Ева бы действовала немного грубовато, как раз так, как ему нравится, так, как он сам сейчас ласкал себя, но ее рука была бы намного лучше его собственной, она была бы гибкой и мягкой. Они бы стояли вот так за ширмой и ублажали друг друга, беззвучно постанывая друг другу в рот, а потом бы он почувствовал, как ее лоно сжимается вокруг его пальцев и она задыхается от наслаждения.
Джек зарычал, изогнулся дугой, тело стало жестким, и семя выстрелило из него горячей струей. Но в воображении эта струя размазалась не по его животу, а по пальцам Евы. А потом он бы облизал их один за другим, глядя в ее глаза.
Джек рухнул на матрас, тяжело дыша. Никогда еще он не испытывал такой мощной разрядки, во всяком случае от самоудовлетворения.
– Иисусе! – пробормотал он и утерся углом простыни.
Обычно, после того как Джек удовлетворял себя перед сном, он в считаные минуты засыпал. К тому же сегодня у него был трудный день, его изнуряли гнев и неудовлетворенность. Но сейчас он лежал без сна и спрашивал себя, думает ли Ева о нем, как он о ней. Вспоминает ли, лежа в своей постели, как они стояли, прижавшись друг к другу? Представляет ли, что могло произойти между ними, трогает ли себя? При одной мысли о том, как ее рука ныряет под одеяло и устраивается между ног, Джек снова возбудился.
– Черт!
Он попытался не обращать на это внимание, но это было все равно что не замечать телеграфный столб, торчащий из его паха. Значит, у него нет выбора. Он снова взял свой жезл в руку и принялся совершать ритмичные движения, понимая, что ему предстоит долгая и изнурительная ночь.
– Вы что-нибудь узнали?
Джек сидел за столом в гостиной, сгорбившись над чашкой кофе. Он поднял голову и увидел Саймона. Тот стоял в дверях, бросив шляпу и плащ на ближайший стул, и с мрачным видом смотрел на него. Джек провел паршивую ночь, и сейчас у него возникло сильнейшее желание врезать этому щеголю прямо по его красивой физиономии.
Он уже собирался открыть рот, чтобы послать Саймона к черту, когда вошла Ева. Должно быть, день выдался холодный, потому что у нее раскраснелись щеки и она принесла с собой запах ветра и дождя. Или, может быть, она разрумянилась по другой причине. Ева посмотрела на Джека, и ее щеки стали еще румянее. Если он думал, что сумел выкинуть ее из головы, то ошибался. Далтон пялился на мисс Уоррик и ничего не мог с собой поделать. Не мог отвести взгляд ни когда она сняла шляпку и накидку, ни когда поспешила в кухню, чтобы сделать себе кофе. И когда снова вернулась в гостиную, его взгляд наотрез отказывался переместиться куда-то еще.
Джек перехватил взгляд мрачного, как туча, Саймона и в ответ скривил губу. Пусть только этот аристократишка попытается что-нибудь сделать. Джек сейчас был не против хорошей, здоровой драки.
В гостиную вошли Лазарус с Харриет. А смуглый парень, этот Марко, все утро не показывался. Может, другое задание выполняет, а может, его труп плавает на поверхности Серпентайна, Джеку было в общем-то все равно.
Ева села на подлокотник мягкого кресла, обхватив руками кофейную чашку. Вокруг ее глаз залегли бледно-лиловые круги. Может, она прошлой ночью думала о нем и поэтому не могла уснуть? Или причина в том, что их операция против Рокли застопорилась, еще толком даже не начавшись? От мысли, что они никуда не продвинулись, настроение у Джека испортилось еще сильнее.
– Ни хрена не узнали, – пробурчал он.
– Не совсем так, – возразила Ева.
Ее голос пролетел над ним словно ветерок. Джек оторвал взгляд от нее и уставился на свой кофе. До чего же неудобное это влечение. Чертовски неудобное.
– Мы видели, что он говорил с двумя высокопоставленными парламентариями, – продолжала Ева, – и было совершенно ясно, что они у него не под каблуком. Еще мы узнали, что ни в одном из мест, где он часто бывает, нет дополнительной охраны. Это значит, что доказательства своей растраты он хранит где-то еще.
– Если только это место вообще существует, – заметила Харриет.
– Существует, – уверенно сказала Ева. – Он обязательно хранит документы на случай, если кто-то из его сообщников попытается выступить против него.
– И если Рокли знает, что Далтон на свободе, – добавил Лазарус, – он точно не пойдет туда, где хранятся эти улики, чтобы не навести на них Далтона.
Джек не мог не признать, что старый солдат рассуждает мудро. И все же…
– Это нам нисколько не поможет, – недовольно пробурчал он. – Мы не можем отследить все места, в которые Рокли не ходит. На это уйдет чертова вечность.
– Возможно, – задумчиво проговорила Ева, – ответ надо искать не у Рокли, а у его сообщников. Они могут заметать следы не так тщательно, как сам лорд.
– Мы уже просмотрели официальные списки тех, кто участвует в правительственных контрактах, – сказал Саймон. Он стоял возле камина, скрестив руки на груди. – Там упоминается только Рокли. Если бы был кто-нибудь еще, мы бы уже установили за ними слежку.
Джека взбесил раздраженный тон этого высокородного джентльмена, особенно потому, что он был адресован Еве.
– Другие могли участвовать тайно, – резко возразил он. – И не быть упомянуты в публичных списках. Рокли имеет дело с уймой народу, они постоянно приходят к нему домой. Любой из них может быть участником этого контракта.
Хотя Саймон нахмурился, другие члены «Немезиды», включая Еву, задумчиво кивнули. Джек испытал короткое удовлетворение, от которого в груди потеплело.
– Контракт с армией был заключен шесть лет назад, – сказала Ева Джеку. – Тогда вы еще работали на Рокли. Кто бы в этом деле ни участвовал, он должен был в то время встречаться с Рокли. Так что вы тоже должны были видеть сообщника. Может, и слышать, как он говорил с Рокли о контракте.
– К этому ублюдку ходили многие. Один день в неделю он оставался днем дома и занимался своими делами. Не хотел ездить ни в какие конторы или встречаться с кем-то в клубе. – Несмотря на усталость, Джек не мог усидеть на месте, его снедало беспокойство. Он вскочил и принялся расхаживать по комнате. – Но слишком уж много народу приходило. Невозможно их всех запомнить. И уж конечно, я понятия не имею, о чем они говорили. Они закрывались в кабинете Рокли, а я просто стоял снаружи и охранял.
– Ты никогда не подслушивал? – спросил Саймон с презрительным видом.
Джек повернулся кругом и огрызнулся:
– Мне платили не за то, чтобы я подслушивал! Я зарабатывал свое жалованье тем, что избивал людей, пока они не обделаются. – Он одарил Саймона зловещей улыбкой. – И я был в этом деле хорош.
Прежде чем Саймон успел сделать какую-нибудь глупость, например ударить Джека, заговорила Ева:
– Ключ к воровству Рокли на армейских контрактах – в этих встречах.
– Я же вам уже говорил, – сказал Джек, – я понятия не имею, о чем они говорили.
– Нам не обязательно знать, о чем они говорили, – ответила Ева. – Достаточно выяснить, кто с ним встречался. Как только мы будем в курсе, кто они, мы начнем копать отсюда.
– Милая, это было шесть лет назад. Я не вел дневник.
Джеку было очень неприятно признаваться кому бы то ни было, а тем более Еве, что он чего-то не может, но не имело смысла притворяться, будто он способен извлечь из памяти имена людей, которых он едва видел, к тому же так давно.
– Еще один подход к груше? – предложила Харриет. – Может, вам будет легче их вспомнить.
– Я могу разбить это здание в щепки, но это все равно не поможет мне.
Ева сосредоточенно нахмурилась, потом поставила чашку на пол, подошла к Джеку и взяла его за руку. В мозгу Далтона тут же вспыхнули воспоминания о прошлой ночи. Было очень легко представить, как она с такой же приятной силой обхватывает другую часть его тела. Разумные мысли вылетели из головы, и все помыслы устремились вниз. А когда Ева сказала: «Пойдемте со мной» – и потянула Джека к лестнице, ведущей в его спальню, мозг Далтона и вовсе перестал работать.
«Она хочет заняться этим прямо сейчас? И что, если она на самом деле хочет? Ты же не собираешься ее останавливать?»
В голову Джека закралась пренеприятная мысль: Ева знает, как она на него действует, и пользуется этим, чтобы им манипулировать, сделать его более сговорчивым. Ему нужно быть осторожным, особенно потому, что всякий раз, когда она оказывается рядом, его мозги, похоже, затуманиваются.
Как только они поднялись в его комнату, Ева тут же отпустила его руку и быстро подошла к маленькому столику. Не к кровати. Она открыла выдвижной ящик и достала бумагу и карандаш. Джек поднял руки и покачал головой.
– Я к этому даже не притронусь. Мне казалось, мы уже убедились, что по части размышлений и писанины я не спец.
– Потому что мы подходили к этому неправильно. – Она показала на стул. – Мистер Далтон, сядьте, пожалуйста.
– Джек, – сказал он. – Поскольку вы прижимались своей задницей к моим причиндалам, правила вежливости требуют, чтобы вы теперь звали меня по имени и на «ты».
Она сердито посмотрела на него. По шее Джека стал разливаться жар, и он вдруг осознал, что чувство, которое он испытывает, – это стыд.
– Это было… – он помолчал, подбирая слово, – грубо с моей стороны. У меня была паршивая ночь, и я выместил злость на тебе.
– Я не нежная лилия, – сказала Ева, – но я не потерплю, чтобы кто-то обращался со мной неуважительно.
– И правильно, – ответил Джек.
Гнев, горящий в ее глазах, постепенно остыл, и она кивнула.
Джек поймал себя на том, что испытывает какое-то странное волнение, ему почему-то не терпится услышать, как Ева обращается к нему по имени. Никто не звал его Джеком много лет, и он хотел услышать свое имя именно из ее уст.
– Садись, – сказала мисс Уоррик и, немного помолчав, добавила: – Джек.
Он испытал странное чувство – смесь благодарности и желания. Слышать, как она произносит его имя… в этом было что-то особенное. Это словно вернуло Джеку часть его самого, глубоко личную часть, надежно скрытую от остального мира. Он был не Алмазом, наемным головорезом, не Д-37, заключенным. Он был… самим собой. А еще в этом было что-то интимное. Видеть, как твое имя слетает с ее губ, произнесенное хрипловатым голосом с рафинированным акцентом… как если бы они были любовниками.
Джек с некоторыми затруднениями сел за стол. Когда в его голове появляются такие мысли, ему нужно помнить об осторожности.
Ева положила перед ним карандаш и бумагу.
– Давай попробуем вспомнить этих людей другим способом, – сказала она, останавливаясь у него за спиной.
Джек уставился на чистый лист бумаги. Из-за ее близости у него в голове стало так же пусто, как на этом листе.
– Начни с лица, – продолжала Ева. – Или еще с чего-нибудь, что ты помнишь про каждого из тех, кто встречался с Рокли. Это может быть что угодно – родинка на щеке, фасон жилета, голос высокий или низкий. Кажется это важным или нет, не имеет значения. Что угодно, что придет на ум. Запиши это.
– А если я ничего не могу вспомнить?
– Можешь. – Она положила руки ему на плечи, и… что стало с его мозгом? Он снова отказал. – Вчера ты задумался и сумел вспомнить распорядок дня Рокли. Я знаю, ты можешь это сделать.
– Я…
Где-то в доме часы пробили десять.
– Проклятье! – пробормотала Ева. – Мне нужно идти. Я вернусь в пять, и тогда мы продолжим.
Ева поспешила к двери. Джек встал.
– Куда это ты уходишь?
– В мою другую жизнь.
С этими словами она вышла в коридор и стала спускаться по лестнице. Джек стоял на площадке и слышал, как Ева коротко поговорила с Саймоном.
– Хочешь, поймаю тебе кэб? – предложил Саймон.
– Господи, нет. Я и так уже потратила на наемные экипажи больше чем нужно. Омнибус довезет меня прямо до Сидней-стрит.
– А как насчет Далтона? – Саймон понизил голос. – Хватит ему умственных способностей сделать то, что нам нужно?
Джека подмывало броситься вниз по лестнице и дать Саймону кулаком по роже, но вместо этого он замер, стараясь расслышать такой же тихий ответ Евы.
– Он гораздо умнее, чем мы все думали. Включая меня.
Было слышно, как открылась и закрылась дверь.
– Далтон, ты все уяснил?! – крикнул снизу Саймон.
– Все, особенно ту часть, что ты тонкочленный щеголь! – крикнул в ответ Джек.
Возникла пауза. Потом Саймон заорал:
– Далтон, берись за работу!
– Отвали, лорд Дерьмошир!
Джек прошествовал обратно в свою комнату и громко хлопнул дверью. Просто потому, что мог. У него много лет не было двери, чтобы хлопнуть ею, и оказалось, что сделать это – чертовски приятно.
После ухода Евы Джеку не сиделось на месте. Он мерил шагами маленькую спальню и время от времени поглядывал на листы бумаги, лежащие на столе. Казалось, они над ним насмехались, эти бумажки, упрекали в том, что он не может вспомнить никого из людей, ходивших в кабинет Рокли. Не его это было дело – обращать внимание на этих толстосумов. Но где-то среди них затесался тот, кто мог привести их к уликам, изобличающим Рокли.
Кто?
Был там один тип с кустистыми бровями. Он встречался с Рокли в марте, в теплый не по сезону день, и то и дело промокал вспотевший лоб носовым платком с монограммой Джей Эс Я.
«Может, стакан лимонада, Янг?» – спросил тогда Рокли, посмеиваясь.
Янг!
Джек быстро подошел к столу и написал это имя. Как обычно, его почерк больше походил на отметины когтей животного, чем на настоящие буквы, но прочесть было можно. Он уставился на имя, потрясенный. Одно незначительное воспоминание, и вот пожалуйста – это привело его к имени.
На протяжении следующего часа Джек перебирал в уме воспоминания, как мусорщик перебирает горы всякого хлама, выискивая что-нибудь стоящее. То тут, то там он хватался за каждую ниточку и тянул ее до тех пор, пока не добирался до имени. Когда два листа были полностью исписаны, Джек взял бумагу в руки с таким чувством, словно вызвал к жизни все указанные имена с помощью колдовства. В каком-то смысле так оно и было. Джек решительно подошел к двери, распахнул ее и стал быстро спускаться вниз.
