Текст книги "Звезда для Наполеона"

Автор книги: Жюльетта Бенцони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Последней лектрисой у княгини Талейран была разорившаяся графиня. И не думайте, что я мог бы предложить вам что-нибудь получше, чем самый знаменитый дом в Париже. Впрочем, если вы предпочитаете работать на кухне, в другом месте…

– Насмешка не смешна! Напомню вам, что я ничего не знаю о… ремесле, которое вы мне предлагаете. Даже представить себе не могу, что я должна буду делать.

– Слушать. Пошире открыть уши и скрупулезно записывать все, что вы услышите, абсолютно все.

– Не могу же я прогуливаться с записной книжкой в руках.

– Не представляйтесь дурочкой! – жестко отрезал Фуше. – У вас прекрасная память: я смог в этом убедиться, когда вы повторили сообщение Никола. К тому же вы владеете несколькими языками. Это драгоценное оружие для дипломата… даже в немилости!

– Что вы хотите сказать?

– Что Император отобрал у князя Беневентского, к которому не питает больше доверия, портфель министра иностранных дел и что дарованный ему титул вице-канцлера только пышная синекура. Но от этого Талейран стал только опасней. Его связи огромны, его коварство безгранично и…

– И вы ненавидите его!

– Я? Какое заблуждение! Мы ненавидели друг друга когда-то. Но это дело прошлое, а в политике прошлое забывают быстро. С некоторых пор мы лучшие друзья в мире, имейте в виду. Несмотря на это, я хотел бы знать мельчайшие детали повседневной жизни на улице Варенн. Став лектрисой княгини, вы будете присутствовать на приемах, окажетесь в самом сердце домашней жизни. Вам будет достаточно, повторяю, вести своего рода дневник. Каждый вечер перед сном пишите краткий рапорт о событиях дня.

– А как его передать вам?

– Не беспокойтесь об этом. Каждое утро к вам будет приходить лакей, чтобы разжечь огонь. Он скажет вам: «Надеюсь, что эти дрова хорошо загорятся». Вы дадите ему ваш рапорт, а он доставит его мне.

– Как вы узнаете, что он от меня? Я должна подписываться?

– Нет, нет. Вы будете ставить условный знак. Смотрите: вот такую звезду.

Фуше мгновенно нарисовал на листе бумаги шестиконечную звезду.

– Вот! Это будет одновременно и вашей эмблемой… и вашим именем. Здесь вы будете ЗВЕЗДОЙ, которая спрячет ваше подлинное лицо. Ибо вам надлежит быть очень внимательной, чтобы не возбудить в хозяине дома подозрение. Он, пожалуй, самый умный человек в Европе. Во всяком случае, самый хитрый. Если он вас заподозрит, я и гроша на вас не поставлю. Так что соблюдать осторожность – в ваших интересах. Думаю, что вы не раскаетесь, работая на меня. Я умею отблагодарить… по-царски, за хорошую службу.

Атмосфера кабинета удручающе действовала на Марианну. От напряжения у нее появилась ломота в висках. Усталость также давала себя знать. Ведь она почти не спала на убогом ложе в Сен-Лазаре. Подойдя к окну, она подняла занавес и выглянула наружу. Уже было совсем темно, но во дворе два фонаря позволили различить фигуры караульных. Все казалось удивительно спокойным. Между ветвями деревьев чуть поблескивала Сена. Донесся приглушенный, к сожалению, несколько нестройный звук арфы. Должно быть, ее струн касалась рука ученицы, и ее невидимая хрупкость усиливала ощущение нереальности этого вечера.

«Мне надо выбраться отсюда! – подумала она в отчаянии. – Выбраться любой ценой… убежать в Овернь, отыскать кузину. А сейчас я должна… только повиноваться!»

Она тяжело вздохнула.

– Боюсь, что вы будете разочарованы. Ведь я здесь ни с кем не знакома. Как я узнаю, что может интересовать вас?

В свою очередь, Фуше поднялся и остановился позади девушки. Она видела его отражение в стекле, слышала исходивший от него легкий запах табака. Он заговорил дружеским увещевательным тоном:

– Об этом буду судить я. Мне нужен свежий глаз и непредубежденный слух. Именно потому, что вам все незнакомо, вы не сможете определить, что важно, а что нет… и вам не грозит искушение скрыть что-нибудь. А теперь поднимемся к моей жене. Вам необходим хороший ужин и мягкая постель. Завтра я расскажу, что вам необходимо знать, чтобы без опасений выполнять новые обязанности.

Вместо ответа Марианна склонила голову, побежденная, но не смирившаяся. И, следуя за своим мучителем по узкой внутренней лестнице в гостиную герцогини, она уже думала, что при первой возможности убежит из дома, куда ее посылают. Затем у нее будет выбор: броситься к ногам отвергнутой Императрицы и умолять ее о помощи или уехать любым дилижансом в Овернь, где попытаться разыскать свою кузину, даже если она и не в своем уме!.. Общество безумной предпочтительней обществу слишком образованного мужчины… К тому же мир мужчин стал вызывать у Марианны все большее отвращение. Он был безжалостным, этот мир, эгоистичным и жестоким. Горе той, кто не подчинится его законам.

Глава III
Дамы из особняка Матиньон

Следуя по широкой белокаменной лестнице за импозантным лакеем в парике и серой с малиновым ливрее, Марианна бросала вокруг восхищенные взгляды и спрашивала себя, не привели ли ее случайно в какой-нибудь королевский дворец. Она действительно никогда не видела дома, подобного этому. Селтон-Холл с его тяжеловесной пышностью остался на сотню лет позади. В его роскоши было что-то суровое, почти деревенское в сравнении с этой полной грации утонченной французской элегантностью XVIII века.

Повсюду высокие зеркала, позолоченная вязь орнамента, плотный свет, алый шелк, драгоценные китайские портьеры, толстые ковры, в которых нога тонула, как в траве. Снаружи холодный декабрьский дождь настойчиво продолжал заливать Париж, но здесь забывалась непогода, настолько сам дом, казалось, излучал свет. А как восхитительно тепло было в нем!

По лестнице поднималась медленно, с подобающим столь благородному обиталищу достоинством. Машинально глядя на торжественно передвигавшиеся перед ней белые икры лакея, Марианна перебирала в памяти последние наставления Фуше. Время от времени она ощупывала в глубине ридикюля письмо, которое он ей вручил, письмо, написанное дамой, ей неизвестной, однако нашедшей теплые слова, чтобы рекомендовать своей дорогой подруге княгине Беневентской таланты ее юной протеже – Марианны Малерусс. Похоже, это была обычная демонстрация волшебных способностей министра полиции!

«Вас прекрасно примут! – обещал ей Фуше. – Графиня Сент-Круа старинная подруга г-жи де Талейран. Они познакомились в те времена, когда будущая княгиня звалась еще мадам… э… словом, занимала положение менее респектабельное. В действительности вы по рождению гораздо выше этой княгини, которая вместе с тем носит теперь одно из самых знаменитых имен Франции».

Это, безусловно, было сказано, чтобы подбодрить ее. Тем не менее, увидев открывающиеся перед ней громадные ворота, над которыми можно было прочесть: «Отель де Матиньон», оказавшись посреди обширного двора, окруженного изящными строениями, Марианна почувствовала, как у нее по спине пробежал холодок. Армия лакеев в напудренных париках и служанок в накрахмаленных чепчиках отличалась, как она могла заметить, исключительной аккуратностью. У Марианны появилось ощущение, что ее бросили совсем одну, с плохо приклеенным фальшивым носом, в центр людского моря, полного ловушек и капканов. Ей казалось, что каждый может прочитать на ее лице, зачем она сюда пришла. Влажный, пахнущий духами воздух ударил ей в лицо. Погруженная в раздумье, Марианна только сейчас заметила, что высокого лакея сменила камеристка в розовом платье и кружевном чепчике, что она вошла в роскошную купальню, окна которой выходили в обширный парк.

От громадной ванны из розового мрамора, с массивными золотыми кранами в виде лебединых голов, поднимался густой душистый пар. Выступавшая из него голова женщины в высоком тюрбане опиралась на маленькую подушку. Две горничные, подобно теням, скользили по мозаичному полу с изображением «Похищения Европы», поднося белье и всевозможные флаконы. Покрытые зеркалами стены умножали до бесконечности изящные колонны розового мрамора, поддерживавшие расписанный амурами и другими мифологическими персонажами потолок. В углу, рядом с высокой вазой цветов, стоящей прямо на полу, купальщицу ожидала небольшая кушетка, обтянутая такой же тисненной золотом тафтой, как и занавес. Марианне показалось, что она попала внутрь гигантской раковины цвета зари, и в верхней одежде ей стало нестерпимо жарко.

Это необычно роскошное убранство ошеломило ее. Оно совсем не походило на тесные, примитивные туалеты м-м Фуше.

Женщина в тюрбане, чье лицо было скрыто плотной зеленоватой маской, сказала Марианне что-то непонятное и томным жестом указала на маленький Х-образный табурет, на который девушка робко присела.

– Г-жа княгиня просит вас подождать немного, – прошептала одна из камеристок. – Она сейчас будет готова.

Марианна целомудренно отвела глаза, в то время как горничные с полотенцами и простынями засуетились вокруг ванны. Несколько минут спустя, освобожденная от травяной маски и облаченная в белый атласный пеньюар с широкими кружевными воланами, г-жа де Талейран подозвала ее.

– Я полагаю, вы та девушка, о которой мне вчера вечером говорила м-м де Сент-Круа? У вас есть ее письмо?

Сделав реверанс, Марианна протянула запечатанное зеленым воском письмо, которое ей дал Фуше. Княгиня вскрыла его и начала читать, а девушка в это время испытующе разглядывала свою новую хозяйку. Фуше, описывая внешность супруги бывшего епископа Отенского, сказал ее возраст: 47 лет. Но, надо честно признаться, выглядела она значительно моложе. Высокая, с пышными формами, Екатерина де Талейран-Перигор была женщиной, вызывавшей невольное восхищение: большие глаза небесной синевы под густыми темными бровями, пышные шелковистые волосы, светлые, вьющиеся от природы, восхитительной белизны зубы за полуоткрытыми чувственными губами, точеный, чуть вздернутый нос и очаровательная улыбка, – она обладала всем, чего можно желать от женщины, по крайней мере от ее физического облика, ибо духовное начало оставляло желать лучшего. Не будучи такой тупой, как ее представляли многочисленные соперницы, она обладала своеобразной наивностью, которая в соединении с бесконечным тщеславием и давала повод злобным нападкам. Если бы она не была так привлекательна, никто не смог бы понять, каким образом Талейран, самый изысканный, самый остроумный человек своего времени, попался в ее руки, и не было в Париже женщины, которую чернили бы больше. Сам Наполеон откровенно ненавидел княгиню, а ее муж, устав от постоянных ребячеств, часто вообще не разговаривал с нею. Что не мешало ему требовать, чтобы с нею обращались соответственно положению. Чтение письма закончилось одновременно с «экзаменом» Марианны. Княгиня посмотрела на девушку и улыбнулась ей.

– Мне сказали, что вы из хорошей семьи, хотя и не носите благородного имени, и получили превосходное образование. Вы хорошо читаете, поете и говорите на нескольких языках. Следовательно, вы своим присутствием только окажете честь нашему дому. Добавлю от себя, что вы хорошенькая и в вас много естественной грации, что мне подходит. Ваши обязанности у меня будут легкими. Я читаю мало, но люблю музыку. Вы будете сопровождать меня почти везде, но не должны забывать, когда мы будем вместе, держаться всегда на пять шагов сзади. Имя, которое я ношу, и занимаемое положение в обществе очень высоки, и я придаю большое значение соблюдению правил этикета.

– Но это вполне естественно! – улыбнулась Марианна, которую позабавила эта полная наивного тщеславия тирада.

Фуше ничего не преувеличил. М-м де Талейран была, возможно, прекрасной женщиной, но ее буквально распирало от гордости быть княгиней. Чтобы лучше в этом убедиться, девушка спросила:

– Как я должна титуловать… г-жу княгиню?

Обращение в третьем лице было трудным, – Марианна до сих пор только один раз им воспользовалась в разговоре с принцем Уэльским, – но знатная дама ничего не заметила.

– С тех пор как Император назначил князя вице-канцлером, меня надо звать ваше сиятельство, – заявила она с видом превосходства. – Вы можете употреблять этот титул… или еще… г-жа княгиня. Теперь идите. Я позову вас позже. Фанни, первая камеристка, покажет вам вашу комнату.

Жест, которым она удаляла Марианну, был полон высокомерия, но доброжелательная улыбка смягчила ощущение неловкости. Собственно говоря, эта красивая женщина вызывала только симпатию, и Марианна почувствовала, как растет ее замешательство. Если бы г-жа де Талейран могла догадаться, для чего в действительности появилась здесь та, кого она так дружелюбно приняла! Нет, решительно Марианна не чувствовала себя способной к этому ремеслу! Если бы ей удалось убежать так скоро, как хотелось, она собирается сообщать как можно меньше ее опасному работодателю или же вообще ничего! Марианна уже уходила, когда княгиня позвала ее:

– Вернитесь, милочка! Мне необходимо знать, из чего состоит ваш гардероб! У нас бывает четыре званых обеда в неделю, и мы принимаем почти каждый вечер, не говоря уж о приближающемся Рождестве. Я не могу рисковать, что вы окажетесь не на высоте вашего положения.

Марианна побагровела. Кокетливые одежды, купленные в Бресте у м-м Легильвинек, казались ей до сих пор очень элегантными, но, оказавшись в этом княжеском доме, она поняла, насколько они безыскусны.

– У меня только то, что на мне, ваше сиятельство, и две перемены платьев: одно из черного бархата, другое – зеленое, шерстяное…

– Совершенно недостаточно! И к тому же это платье своими цветами напоминает ливрею одного из отелей… Пойдемте в мою комнату.

Опершись на плечо Марианны, одновременно смущенной и польщенной этой неожиданной фамильярностью, княгиня торжественно прошествовала в примыкавшее к купальне помещение. В этой просторной комнате, словно в розово-золотом храме красоты, парили изображения лебедя: в позолоченной бронзе, в мебели, в аллегорических картинах… Главное место занимала великолепная кровать с балдахином и громадное трюмо в золотой раме. Всюду лежали бесчисленные картонки всех цветов, открытые и закрытые, среди которых расположились четыре новых персонажа. Из трех женщин две были определенно модистками из магазина, третья – мощная особа, затянутая в зеленую душегрейку, с золотыми шнурами.

Четвертым был кругленький человечек, прыгавший, как воробей, но, желая придать себе важный вид, надувшийся, как индюк. Лицо его было нарумянено и напудрено, голова украшалась громадным коком, очевидно, чтобы казаться выше. Реверанс, которым он приветствовал входящую княгиню, возмутил бы любого учителя танцев, и при виде этого стремительного антраша Марианна едва не расхохоталась. Но княгиня, отпустив ее плечо, направилась к забавному человечку с протянутыми руками.

– Ах, дорогой Леруа… Вы пришли! В такую отвратительную погоду! Ах, как отблагодарить вас!

– Я должен был сам принести ее сиятельству эти праздничные одеяния. Смею утверждать, что мы сотворили чудо.

С ловкостью фокусника он стал извлекать из коробок сверкающие платья, кашемировые шали, всевозможные пояса и шарфы, в то время как дама в зеленом, которая была не кто иная, как м-ль Минетт, знаменитая белошвейка, заставила порхать в воздухе тончайшие рубашки, кружевные юбки, газовые накидки и… вдруг Марианна забыла о своих переживаниях. Эта выставленная напоказ роскошь пробудила в девушке естественные женские эмоции. К тому же Леруа был таким забавным!

На какое-то время м-м де Талейран оставила в покое свою лектрису, приветствуя маленького человечка с необычайной любезностью, кстати вполне заслуженной, ибо содержимое картонок было действительно чудом. У ослепленной Марианны разбежались глаза. Еще не зная, что перед ней великий Леруа, портной Императрицы, у которого весь двор и вся наполеоновская Европа на вес золота вырывали друг у друга его творения, она поразилась, что существо такой внешности способно создавать подобные произведения искусства. Особенно привлекательным было платье из атласа фисташкового цвета, расшитое жемчугом, буквально очаровавшее ее. Казалось, что оно покрыто сверкающей росой, и девушка погрузилась в мечты. Как было бы чудесно стать обладательницей подобного платья! Она робко коснулась переливающейся всеми цветами радуги ткани, как вдруг негодующий крик портного заставил ее вздрогнуть:

– Ее сиятельство желает, чтобы ее лектрису одел я? Я, Леруа? О… Мадам!..

Но Марианна не успела обидеться на маленького человечка. Две решительных руки заставили ее повернуться кругом, завязки ее плаща оказались развязанными, а сам он полетел в угол комнаты. Девушки из магазина бросились на помощь, а м-м де Талейран вскричала с не меньшим негодованием, чем Леруа:

– Это «моя» лектриса, Леруа, и она стоит всех ваших маршалов, герцогинь и графинь от прилавка! Вы только посмотрите на нее! Я уверена, что ее красоту оценят по достоинству. Она еще и меня затмит.

Высокомерный взгляд приблизившегося к девушке портного стал задумчивым. Обходя медленными шагами вокруг нее, словно вокруг памятника, он присматривался к мельчайшим изгибам ее фигуры. Затем распорядился:

– Уберите прочь это ужасное платье! От него на лье несет провинцией!

Марианна ахнуть не успела, как оказалась в нижней юбке и рубашке. Инстинктивно она прикрыла руками обнажившуюся грудь, но сухая ладошка Леруа заставила ее опуститься.

– Такие груди, как у вас, мадемуазель, не только не прячут, а наоборот, показывают, выставляют, оправляют драгоценными камнями! Ее сиятельство права: вы вызываете восхищение, хотя еще чувствуется незавершенность. Но я предсказываю, что вы станете более чем прекрасной… Какие линии! Какая шевелюра! Какие ножки! Ах, ножки значат так много в современной моде! Платья раскрывают их линии просто нескромным образом… Кстати, знает ли г-жа княгиня, что маркиза Висконти, считая, что ее ляжки слишком объемисты, заказала у Круто футляры со шнуровкой, которые она надевает на ноги как корсет? Подлинное безумие! Будет похоже, что она на ходулях. Но это самая упрямая из всех известных мне женщин.

Портной и княгиня окунулись в привычный мир сплетен, в то время как м-ль Минетт развернула и разложила на кресле домашнее платье, украшенное английской вышивкой, с тесьмой цвета лаванды. Но Леруа не терял даром время и болтая. Он старательно снимал мерку с Марианны и между сплетнями выкрикивал цифры, которые одна из модисток с важным видом заносила в записную книжку. Когда с этим было покончено, он разрешил оглушенной его болтовней девушке одеться, затем спросил:

– Что должен я сделать для мадемуазель?

– Полностью приданое… и вы тоже, м-м Минетт. У нее нет ничего! К тому же я хочу, чтобы вы приготовили что-нибудь на сегодняшний вечер. Будет обед и прием.

Леруа молитвенно воздел руки к небу.

– На сегодняшний вечер? Но это невозможно!

– Я думала, что слова «невозможно» нет в вашем лексиконе, Леруа!

– Конечно, г-жа княгиня, безусловно! Но если бы ваше сиятельство соблаговолили знать, что я завален заказами и что…

– Платье на вечер!..

Марианне показалось, что портной готов заплакать, но одна из его девушек нагнулась к нему и что-то прошептала на ухо. Лицо его прояснилось.

– Да, да, возможно! М-ль Пальмира напомнила мне, что у нас есть белое платье, очень простое, но очаровательное, заказанное г-жой герцогиней де Ровиго, которое может быть…

– Пришлите это платье, – властно оборвала его княгиня. – Я думаю, вы не станете выбирать между этой женщиной и мною! А теперь посмотрим ваши новые образцы. Фанни, проводите м-ль Марианну к себе.

Смущенная и ошеломленная Марианна машинально последовала за камеристкой, не найдя времени отблагодарить эксцентричную княгиню, которая через пять минут после знакомства заказала ей у самого знаменитого в Париже портного полный комплект одежды с такой легкостью, словно это была самая естественная вещь в мире. Чтобы удостовериться, что все это ей не снится, она готова была даже ущипнуть себя. Но, поскольку сон был приятным, она решила не прерывать его, сколько бы он ни длился… Происходящее с ней было лишено всякого смысла! Она прибыла сюда, испытывая стыд и недоверчивость, опасаясь одного из тех ужасных приключений, которые так хорошо описывала мистрис Анна Редклиф. А с ней говорили только о кружевах и атласе!..

Она вдруг подумала о рапорте, который должна написать сегодня вечером для Фуше: изобилие пустой болтовни и сплетен. Интересно было бы увидеть, какую он сделает мину, читая описание ножных корсетов маркизы Висконти или обстоятельные излияния г-на Леруа! В сущности, если бы ей удалось убедить его, что она не в состоянии запомнить ничего, кроме пустяков, все было бы в порядке. Она никого не предала бы, а Фуше, может быть, оставил бы ее в покое.

Когда Фанни закрыла за собой дверь небольшой светлой комнаты, расположенной в примыкающей к главному зданию пристройке и где уже находился ее немудреный багаж, Марианна неожиданно для себя запела вполголоса песенку, которую сегодня утром насвистывал на улице какой-то мальчишка. Она ощутила безудержный прилив веселья. После смерти тетки Эллис не спела ни единой потки… Но, в конце концов, эта внезапная эйфория была только естественной реакцией молодости, выражением облегчения, наступившего в уютной обстановке этого изысканного дома после пережитой катастрофы и невозможных обстоятельств, в которые она попадала.

Какое успокоение после неистовства Ла-Манша, после обветшалого поместья Морвана, после тряски в дилижансе и ужасов Сен-Лазара излучала эта легкая мебель серо-голубой расцветки Директории и стены, обтянутые тканью с портретами выдающихся людей: свежее творение г-на Оберкампа и его фабрики в Жуиан-Жоза! И Марианна пела, не чувствуя ни малейших угрызений совести.

Снаружи остались холод, дождь, грязь и угрожающие тени Морвана и Жана Ледрю. Но ни тот, ни другой не отыщут ее под крышей вице-канцлера Империи, и теперь Марианна мысленно даже поблагодарила Жозефа Фуше. Однако еще видно будет, кто окажется хитрей. Раз он решил против ее воли получить от нее пользу, она постарается заплатить, как он того и заслуживает, фальшивыми монетами. Тем более что он не может заставить ее взламывать замки или распечатывать письма. А когда он обнаружит наконец, что от нее нет никакого прока, она будет уже далеко.

 
Сколько есть красавиц юных,
Убегающих бездумно
От забот грядущих будней…
 

Последняя нота замерла на губах Марианны, в то время как импозантный мужчина, аккомпанировавший ей, энергично брал заключительные аккорды. Наступившая тишина испугала девушку. Музыкальный зал, где она пела, был просторным. Темнота ночи скрадывала его глубину, и весь свет от большого серебряного канделябра, стоявшего у рояля, сконцентрировался на его золоченой поверхности. Марианна не видела никого из тех, кто ее слушал. Она знала, что здесь присутствует м-м Талейран, а также Шарлотта, ее приемная дочь: девочка лет одиннадцати с еще неопределенными чертами и наивной улыбкой, со своим воспитателем, г-ном Феркоком. Однако она не могла разглядеть, где они сидят. Она видела только этого важного человека в белом парике, которому ее представили с множеством формальностей. Это был учитель Шарлотты, но вместе с тем и знаменитый музыкант, дирижировавший в Консерватории, по имени г-н Госсек. И это особенно волновало ее, потому что княгиня ожидала, какой вердикт он вынесет.

Ей не терпелось узнать, какой голос у ее новой лектрисы и какова ее манера петь. Собственно, г-н Госсек пришел на урок к Шарлотте, и его упросили послушать Марианну. И теперь она ждала, с неудержимой боязнью сжимая влажные руки, что изречет этот грубо очерченный рот.

Она понимала всю нелепость положения. Ведь она пела так, как привыкла делать это в Селтоне, то есть совершенно естественно. Однако она ожидала приговора, словно от него зависела ее жизнь.

Откровенно говоря, не похоже было, что Госсек готов дать волю своим чувствам. Он положил руки на колени и продолжал сгорбившись сидеть у рояля в желтом свете канделябра. Остальные, очевидно, затаили дыхание, ибо их было и не слышно, и не видно. Возможно, они боялись высказать мнение, с которым маэстро мог не согласиться.

Нервничавшая Марианна была на грани того, чтобы забыть правила приличия и нарушить напряженную тишину, когда Госсек, повернувшись, поднял к ней свое большое лицо с римским профилем:

– Не знаю, что вам и сказать, мадемуазель! Слова бессильны! Я старый человек и за свою долгую жизнь слышал разные голоса… но никогда не встречал подобного вашему! Вы обладаете самым прекрасным инструментом из всех, что я когда-либо слышал! Какое редкое великолепие! Особенно на низких нотах!.. Вы доходите до контральто, а вам… вам сколько лет?

– Семнадцать! – прошептала изумленная Марианна.

– Семнадцать! – восторженно воскликнул музыкант. – И уже такая глубина! Да знаете ли вы, мадемуазель, что у вас в горле целое состояние?

– Состояние? Вы хотите сказать, что…

– Что если вы решите петь в театре, я смогу сделать вам ангажемент на любую, самую знаменитую европейскую сцену! Скажите только слово, и вы станете певицей века… конечно, еще немного потрудившись, ибо ваш голос пока не дает всего того, что должен дать.

Любовь к искусству преобразила этого обычно холодного и скупого на похвалу северянина. Ошеломленная Марианна не верила своим ушам. Конечно, ей приходилось довольно часто слышать дифирамбы очарованию ее голосом, но она считала, что это – проявление простой вежливости.

Итак, этот человек сказал, что она может стать самой великой певицей своего времени. Глубочайшая радость охватила девушку. Если музыкант сказал правду, если он устроит ее в театр, для нее представится возможность избавиться от игры, в которую ее вовлек Фуше. Она сможет жить для себя, свободной, независимой… Правда, девушке благородной крови не к лицу выступать на подмостках, но она теперь не аристократка, а простая беглянка. И то, что запрещалось Марианне д'Ассельна, не вызывало сомнений у Марианны Малерусс. Одним движением Госсек сорвал непроницаемую вуаль с ее будущего. Она одарила музыканта полным признательности взглядом:

– Я охотно потружусь, если это необходимо. И буду петь, раз вы говорите, что я способна это делать.

– Способны ли вы петь? Дитя мое, да это просто преступление не дать вам такой возможности! Ваш голос откроет вам мир необыкновенной радости, и я буду счастлив помочь этому. Я готов заниматься с вами ежедневно.

Собеседники забыли обо всем, погрузившись в мечты о грядущей славе, когда внезапно восторженный голос м-м де Талейран прервал их грезы. Ее пурпурное кашемировое платье показалось у рояля в свете свечей. Она аплодировала с пылом, сменившим недавнюю нерешительность.

– Это восхитительно, – восклицала она, – попросту восхитительно! Я пошлю благодарность м-м де Сент-Круа за то, что она прислала нам такое сокровище. Это дорогое дитя будет иметь здесь все возможности проявить свой талант. Князь обожает музыку, и мы сможем порадовать наших гостей прекрасным голосом.

– Я понимаю вашу точку зрения, мадам, – возразил Госсек. – Но подобный голос слишком велик для тесного салона и модных романсов. Он достоин собора! Она может, она должна петь в опере.

– Хорошо! Она будет там петь! Приходите каждый день и учите ее всему, что вы сочтете нужным, мой дорогой друг. В конце концов она сможет петь в нашем маленьком театре и Валенсейской капелле! Это будет чудесно, ибо она гораздо красивее толстухи Грассини, за которой, кстати, волочился Император.

Явное непонимание со стороны княгини вывело Госсека из себя. Бесцветное лицо музыканта стало принимать кирпично-красную окраску.

– Ваше светлейшее сиятельство! – закричал он. – Это будет беспрецедентным преступлением!..

Но «светлейшее сиятельство» была непоколебима в своем решении.

– Нет, нет. Вы увидите, мы сделаем чудеса! Мы сможем поставить испанский спектакль, чтобы развлечь бедных детей, которые изнывают у нас от скуки! Мы еще поговорим об этом. А теперь пойдемте, дорогой маэстро, я хочу вам показать чудесные цветочные композиции, которые я заказала на этот вечер. Вы будете в восхищении.

– Мадам, – раздраженно сказал Госсек, – я музыкант, а не садовник.

Улыбка княгини сделалась чарующей. Взяв его нежно под руку, она с неотразимой властностью увлекла его к двери.

– Я знаю, я знаю!.. Но у вас такой превосходный, такой тонкий вкус! Идите с нами, Шарлотта, и вы тоже, г-н Феркок. Малютка, приведите в порядок всю эту музыку, а потом поднимитесь к себе, чтобы приготовиться к вечеру. Я улажу вопрос об уроках с г-ном Госсеком.

Последняя часть этой стремительной речи, очевидно, касалась Марианны, внезапно низвергнутой с вершин музыки к ее роли простой прислуги. Это причинило ей невольную боль. Маленькая Шарлотта, выйдя из тени, где она благоразумно скрывалась, потянулась было к ней, словно хотела заговорить, однако тут же покорно и робко, молча последовала за матерью. Чопорная фигура воспитателя замыкала шествие. Марианна оказалась одна в большом зале, немного ошеломленная происшедшим. Было ли это ответом судьбы на ее боязливые вопросы?

Слуги задернули занавески из узорчатой дамастской ткани. Несмотря на большие размеры, салон создавал впечатление покоя и уюта. Большая позолоченная арфа над одним из окон, украшенный инкрустацией пюпитр, золото рояля сверкали, как драгоценности в ларце. Все в этой комнате носило оттенок волшебства, какой-то нереальности. Оставаясь еще под впечатлением недавнего события, Марианна обратилась мыслями к человеку, вложившему душу в это великолепие. Княгиня была только очаровательной дурочкой, доброй и щедрой, но с ограниченным кругозором. Она обожала украшения, блеск, но, без сомнения, не была способна оценить прелесть стоявшей в темной нише статуи, искусством творца целомудренно укрытой полупрозрачной вуалью. Во всем убранстве, великолепном, но строгом, чувствовалась властная рука знатока, с которым Марианне вдруг захотелось познакомиться. Может быть, ему также понравится ее голос, и он сможет найти ему достойное применение. Медленно, желая продлить эту минуту тишины и одиночества, Марианна подошла к роялю и погладила полированное, гладкое, как атлас, дерево. У нее в Селтон-Холле было пианино, правда, не такое красивое, на котором она очень любила играть. Она обязана ему подлинной радостью… Внезапная боль пронзила ее сердце. Она представила себя за пианино, поющей Франсису его любимую ирландскую балладу. Она специально выучила ее для него. Как же она звучала?

Присев у инструмента, Марианна машинально перебирала клавиши, тщетно пытаясь вызвать из памяти желанную мелодию. Боль в глубине сердца стала неожиданно острой. В тот момент она любила Франсиса и стремилась всем своим естеством завоевать его любовь. Охваченная воспоминаниями, она закрыла глаза, и сейчас же перед ее мысленным взором с такой четкостью появилось лицо Франсиса, что ее охватила дрожь. Она так хотела изгнать его из памяти, как изгнала из сердца! Она надеялась, что его образ сам по себе станет ей враждебным. Но нет: она вспоминала о нем слишком часто, чтобы рана стала нечувствительной.