Текст книги "Любовь, только любовь"
Автор книги: Жюльетта Бенцони
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
В голосе молодого рыцаря было столько гнева и столько страдания, что глаза Катрин наполнились слезами. Разочарование было слишком жестоким, чтобы его можно было вынести, а внезапное крушение той полной любви вселенной, которая была сотворена этой встречей, – слишком безжалостным! Снова встретить мечту, казалось уже погребенную навеки, и тут же увидеть, как она нелепо исчезает! Как же он мог так безжалостно обвинить ее в смерти Мишеля, когда именно она ради этого незнакомого мальчика всем рискнула и все потеряла?
Она попыталась защититься:
– Сжальтесь, мессир, дайте мне сказать и не осуждайте, пока не выслушаете. Знаете ли вы, что на самом деле произошло в тот кошмарный день, когда погиб ваш брат? Знаете ли…
Арно резко перебил ее и указал на дверь:
– Я знаю слишком хорошо. Убирайся… ты мне противна, меня тошнит от твоего вида. К тому же, тебя ждут внизу. Разве я не слышал, как только что прибывший рыцарь сказал, что герцог Бургундский послал его охранять тебя? Какая честь, какая любезность! Нетрудно понять, что ты за женщина, моя красавица! Герцог Филипп обожает таких, как ты!
– Я ничто для герцога Филиппа, – сердито отрезала Катрин, краска залила ее лицо. – Он даже недавно арестовал меня. Что вы выдумываете…
Смех Арно был еще более оскорбителен, чем его гневные слова.
– Выдумываю? По своему опыту могу сказать, что ему не составило бы большого труда добиться твоей благосклонности. Ты – добрая шлюха и за свои прелести не заламываешь слишком высокую цену…
Катрин вскрикнула, как раненое животное. Слезы градом покатились по ее щекам из широко раскрытых глаз. Она протянула к рыцарю дрожащие руки.
– Ради Бога, мессир. Что я вам сделала, чтобы так со мной обращаться? Неужели вы не понимаете?..
– Что сделала?. – язвительно сказал Арно. – Да то, что ты с радостью забралась в мою постель всего через несколько часов, как вылезла из герцогской! Кто знает, может, ты выполняла его приказ? Быть может, и западня, и это театральное спасение прошлой ночью все это лишь часть коварного плана. И твоя роль – узнать, когда я разомлею в твоих объятиях, о цели моей поездки. Поздравляю! Я вынужден признать, что ты едва не преуспела. Даю слово, на какой-то миг я потерял разум! Вероятно, это из-за того, что я не так часто встречал таких привлекательных шлюх, как ты. Теперь уходи отсюда! Я сказал, что не хочу иметь с тобой ничего общего…
Вне себя от гнева, забыв о страсти, которую пробудил в ней рыцарь, Катрин, сжав кулаки, гордо подошла к постели.
– Я не уйду до тех пор, пока вы не выслушаете меня… и не извинитесь передо мной!
– Извиниться? Перед шлюхой?
Он выплюнул это слово ей в лицо. От его жестоких слов Катрин отшатнулась, будто от удара, закрыв лицо руками. Смелость и гнев покинули ее. Нежный роман обернулся нелепым и унизительным фарсом. Спорить было бессмысленно, так как Арно от ярости ослеп и оглох. Она повернулась и, безвольно опустив руки, пошла к двери. Катрин уже почти открыла дверь, как внезапно проснувшаяся в ней гордость заставила ее обернуться. Надменно откинув прелестную головку с великолепной гривой волос, образовавших вокруг ее лица ослепительный ореол, она устремила презрительный взгляд на молодого человека. Тот лежал, опершись на локоть и опустив голову. Несмотря на нелепый белый тюрбан, несколько сбившийся на сторону в результате недавних событий и смягчавший гневное выражение его лица, он походил на готовящегося к прыжку дикого зверя.
– Когда-нибудь, – холодно произнесла Катрин, – вы встанете передо мной на колени и будете просить прощения за свои слова, Арно де Монсальви, сеньор де ла Шатэньери. Но вы не добьетесь от меня ни прощения, ни жалости. Ваш брат был добрым и кротким, и я любила его. Прощайте…
Она уже покидала комнату, как вдруг покачнулась от сильного удара и едва успела, чтобы не упасть, опереться о стену. Большая подушка, пущенная умелой рукой, угодила ей в спину. Чтобы утихомирить Арно, когда он впадал в ярость, требовалось нечто большее, чем женское чувство собственного достоинства. Пораженная, Катрин обернулась, чтобы взглянуть на него. Он сидел на кровати, заливаясь смехом, и глядел на нее полными злобы глазами.
– В следующий раз, когда ты, тварь, посмеешь говорить о моем брате, я задушу тебя собственными руками, – сказал он, протянув к ней большие-смуглые руки. – Благодари Господа, что я не могу подняться. Имя Монсальви не должно оскверняться устами, подобными твоим и женщинами такого сорта…
Он продолжал бы и дальше, если бы его разгневанная речь не была прервана. Катрин подбежала к постели и наотмашь ударила его по лицу. От этого удара повязка сбилась и рана на виске снова открылась. Тонкая струйка крови побежала по обросшей щетиной щеке. Вне себя от ярости и негодования, Катрин, забыв о том, что он ранен, ударила его изо всей силы. Вид струящейся крови успокоил, но не вызвал в ней ни угрызения совести, ни сожаления. Он оскорбил ее, а она и так была к нему слишком терпелива. Она почувствовала смутную радость от того, что причинила ему боль. Она даже желала бы, чтобы эта боль была еще сильней. Ей хотелось наброситься на него, терзать зубами и ногтями, выцарапать эти наглые глаза, в которых презрение сменилось удивлением. Арно инстинктивно прикрыл зардевшуюся щеку рукой. Судя по всему, такое случилось с ним впервые, и он не знал, как себя вести. Пощечина заставила его замолкнуть, и Катрин, поняв это, удовлетворенно посмотрела на него.
– Теперь, – ласково сказал она, – вы запомните меня лучше, мессир…
Сделав реверанс, Катрин с величием оскорбленной королевы удалилась из комнаты, оставив рыцаря предаваться раздумьям. Но силы ее были на исходе. Как только дверь за ней закрылась, она прислонилась к стене, пытаясь немного успокоиться. Она могла слышать, как по ту сторону толстой деревянной двери Арно разразился проклятьями, но это ее не волновало. Что теперь значила для нее эта ярость? Важно было только то, что он нанес ей жесточайшую рану, такую, что ей хотелось кричать от боли. То, что произошло между ними, было непоправимо. Любовь уже никогда не сможет снова свести их вместе. Им было суждено ненавидеть друг друга вечно, и все – из-за недоразумения, объяснить которое Катрин никогда не позволила бы гордость. Он отказался выслушать и, значит, никогда не узнает правды. Но даже если бы он и выслушал ее, все равно его сословная гордость заставила бы посчитать это все выдумкой девушки.
Всхлипывая, судорожно ловя ртом воздух, она пыталась восстановить дыхание. На секунду она закрыла глаза. Ее бешено стучащее сердце немного успокоилось. Изнутри поднималась теплая волна умиротворения, утешая душу. Когда она снова открыла глаза, перед ней стоял маленький доктор, важно глядя на нее из-под огромного тюрбана, похожего на гигантский пион. Катрин была поражена, увидев в его спокойном Взоре столько сочувствия и понимания.
– «Дорогу истинной любви мостят из плоти и крови, – тихо продекламировал он. – И если кто по ней пошел, то должен приподнять подол».
Девушка поспешно утерла слезу, скатившуюся у нее по щеке.
– Кто это сказал? – спросила она.
Абу-аль-Хайр пожал плечами и взялся за ручку двери. Он, вместе с тюрбаном, был на добрых полголовы ниже Катрин, но держался с таким достоинством, что казался невероятно высоким.
– Персидский поэт, который умер много лет назад, – ответил он; – его звали Хафиз, и он понимал, как устроены сердца мужчин. Женские сердца он знал гораздо хуже и часто страдал из – за этого. Но я вижу, молодая женщина, что в этот раз все поменялось местами, и страдаешь ты. Ты столкнулась с мужчиной, красивым и опасным, как толедский клинок, и вот ты истекаешь кровью… Я бы не поверил в это, клянусь Аллахом, ибо как только я увидел вас обоих, я подумал, что вам суждено составить одну из тех редких и благословенных пар, которых так мало на этом свете.
– Вы ошиблись, – сказала Катрин, – и я тоже. На какой-то миг я тоже поверила, что он полюбит меня. Но он ненавидит меня и презирает. Я не могу объяснить вам, за что. Он сказал, что никогда больше не захочет меня видеть.
Маленький доктор расхохотался, не обращая, внимания на негодующий взгляд Катрин, которая подумала, что он выбрал, мягко говоря, не самую подходящую минуту для веселья.
– Хафиз сказал так: «А те, кто пьяницу клянут и обвиняют в скверне, быть может. Господа почтут когда-нибудь в таверне». Он ненавидит тебя и желает. Чего еще надо? Если женщина разожгла в мужчине желание, она может быть уверена, что когда-нибудь встретит его снова. Ты должна понимать, что разгневанный мужчина позволяет своей речи, этой бешеной кобыле, мчаться, закусив «удила. Голоса бури внутри него кричат слишком громко, чтобы он мог услышать тихий голос разума. Ступай же к своему дяде, который начинает беспокоиться, и позволь мне заняться этим нелегким человеком. Я останусь с ним и буду сопровождать его к герцогу Бургундскому. Я попытаюсь выяснить, что же происходит в его упрямой голове. Иди с миром, молодая женщина.
Не произнеся больше ни слова, Абу-аль-Хайр поклонился Катрин и, подав знак своему слуге, стоявшему поодаль, как статуя из черного дерева, вошел в комнату.
Немного успокоившись, Катрин задумчиво направилась в свою спальню, в которой провела так мало времени, и стала приводить себя в порядок. Внизу, на дворе, Матье по-прежнему звал ее. Она перегнулась через перила галереи и крикнула:
– Одну минутку, дядюшка, я уже иду, – затем она вернулась в комнату. Через несколько минут, одетая в платье из тонкой коричневой шерсти и роскошный герцогский плащ поверх него, с косами, спрятанными под плотно облегающим шелковым капюшоном, придававшим ей сходство с юным монахом, она величественно сошла по лестнице во внутренний двор, сопровождаемая полурассерженным, полувосхищенным взором своего дяди и откровенно восторженным взглядом молодого Руссе. Бургундский капитан явно был счастлив снова увидеть девушку и подскочил, чтобы подать ей руку, когда она спускалась с последней ступеньки, и перевести через лужи, оставшиеся после грозы.
С отрешенной улыбкой Катрин протянула руку и подошла к Матье, который, подбоченясь, наблюдал за этой сценой. Его капюшон, по обыкновению, торчал дыбом.
– Доброе утро, дядюшка. Хорошо ли вы спали?
– Откуда ты взялась? – проворчал Матье, торопливо целуя подставленный племянницей лоб. – Я уже давно ищу тебя.
– Я пошла погулять, но трава была мокрая, и мне пришлось переодеться.
– Никак ты торопишься? Я-то думал, что ты беспокоишься о нашей вчерашней находке, что…
Катрин ответила ослепительной улыбкой и затем, возвысив голос настолько, чтобы, он смог донестись до того самого окна, раскрытого прямо над ее головой, ответила:
– Мы нашли для него доктора и больше ничем не можем помочь. Он уже не нуждается в нашем милосердии. Отправимся тотчас же, мне не терпится скорее очутиться дома.
Твердым шагом она направилась к уже оседланным и готовым к отбытию мулам. Она позволила Жаку де Руссе поддерживать ей стремя вместо старого Пьера, отблагодарив его улыбкой и ласковыми словами.
– Большое спасибо, мессир. Я признательна монсеньору Филиппу за то, что он прислал вас. Это – большая честь, а также удовольствие, поскольку это означает, что мы продолжим путь в вашем обществе.
Зардевшись от радости, молодой человек вскочил в седло и дал своим людям сигнал к отправлению. Ласковые слова Катрин вдруг распахнули дверь, которую до сих пор он считал наглухо для себя закрытой. Герцогская любезность слишком ясно указывала на то, какое значение он придает прекрасной дижонке, и Жак не сомневался, что в недалеком будущем Катрин суждено будет изведать любовь его хозяина. Но ведь у женщин всегда есть право выбора, и ничто не мешало молодому капитану во время поездки также проявить настойчивость.
Он замедлил шаг своей лошади, подстраиваясь под ход мулов, и попытался продолжать разговор, который так хорошо начался. Но Катрин, казалось, внезапно поразила немота. С бесстрастным лицом, опустив глаза, она односложно отвечала на все его заигрывания. Вскоре Жак де Руссе вынужден был примириться с необходимостью ехать молча и удовлетвориться восхищенным созерцанием ее обворожительного профиля, обрамленного пышным меховым капюшоном.
Успокоенный присутствием вооруженной охраны, Матье Готрэн мирно дремал в седле, под ритмичную поступь мула. Слуги и солдаты следовали позади. Катрин молчала и, погрузившись в свои мысли, пыталась припомнить пылкое лицо Арно в тот момент, когда он говорил о своей любви. Все случилось так внезапно. Она почувствовала головокружение, как будто выпила слишком много крепкого вина. Чтобы прийти в себя, ей нужен был домашний покой и умиротворяющее присутствие ее матери, сестры и Сары. Особенно Сары. Она всегда все понимала и могла прочесть, что творилось у Катрин в душе так же ясно, как в открытой книге. Кроме того, Сара всегда, могла все объяснить, ибо не было среди живущих другой женщины, которая знала бы людей так, как она. Неистовое желание вновь увидеть Сару, охватило Катрин. Ей хотелось пришпорить мула и, оторвавшись от каравана, ехать впереди всех без остановки до тех пор, пока не увидит стены Дижона.
Но перед ними по-прежнему расстилалась бесконечная дорога по Фландрии…
Часть вторая. КАЗНАЧЕЙ (1422 – 1423 гг.)
Глава пятая. МЕССИР ГАРЭН
Ранняя месса в церкви Нотр-Дам в Дижоне подходила к концу. Снаружи жаркое июльское солнце уже сверкало на многочисленных шпилях герцогского дворца. Однако внутри храма было так темно, что рассмотреть что-либо было невозможно. Темная даже в обычное время, большая готическая церковь была сейчас еще мрачнее из-за тяжелых черных занавесей, которыми были завешаны все арки. Их вывесили во всех церквях и перед многими домами, напоминая, что Бургундия всю последнюю неделю оплакивала свою герцогиню. Мишель Французская скончалась в своем дворце в Генте 8 июля так внезапно, что ходили слухи об ее отравлении, хотя, разумеется, осторожные и завуалированные.
Люди шептались, что юная герцогиня делала все, что было в ее силах, дабы примирить своего мужа и дофина Карла, и что королева Изабелла, ее ужасная мать, не одобряла перемирия между ее зятем и сыном, которого ненавидела. Именно она ввела в свиту дочери госпожу де Визвиль, с именем которой злые языки связывали безвременный уход из жизни Мишель. Филипп спешно выехал в Гент, оставив Дижон на попечение своей матери, вдовствующей герцогини Маргариты Баварской, кузины Изабеллы. Кузины и врага.
Катрин думала обо всем этом, стоя на коленях рядом с Лоиз и ожидая, когда та закончит свои обычные бесконечные молитвы. С тех пор как Лоиз стала жить в Дижоне, она избрала объектом своего поклонения странную статую Непорочной Девы, принадлежащую собору Нотр-Дам. Вырезанная из черного дерева, статуя была известна как Мадонна-Спасительница, или Богоматерь Доброй Надежды. Она была такой старой, что никто, кажется, не знал, с каких пор она здесь находится. Лоиз проводила долгие часы, стоя на коленях в приделе южного нефа собора, созерцая эту маленькую фигурку с продолговатым печальным лицом и строгого маленького младенца Иисуса, едва видимых среди сверкающих золотых украшений в сиянии множества горящих свечей. Катрин тоже почитала эту древнюю мадонну, но считала утомительные столь долгое стояние на коленях. Она соглашалась на это только, чтобы доставить удовольствие Лоиз и избежать язвительных обвинений в свой адрес.
Лоиз со времени бегства из Парижа очень изменилась. В этой увядшей девице, казавшейся старше своих двадцати шести лет, Катрин с большим трудом узнавала ту кроткую юную девушку с моста Менял, к которой отец нежно обращался не иначе, как моя» маленькая отшельница «. Первые дни после того, как ее спасли от Кабоша, были самыми ужасными. Лоиз избегала всех, пряталась по углам, не разрешала дотрагиваться до себя. Она не отвечала на вопросы, рвала одежду, в которую ее одевали, и бросала пригоршнями золу в подаваемую ей пищу. Бывало, она обходилась солоноватой водой и плесневелым хлебом. Под жалкими лохмотьями она носила пояс из конского волоса, утыканный маленькими железными шипами, которые раздирали нежную кожу. Жакетт Легуа была в отчаянии, предвидя день, когда Лоиз в своем фанатическом стремлении искупить вину потребует, чтобы ее навеки замуровали, как затворницу Агнессу де Рошер, которой она часто приносила хлеб и молоко в былые дни. Бедная женщина проводила все ночи, молясь и рыдая. Стоило ей забыться тревожным сном, как дремота прерывалась ужасными видениями. Они всегда были одними и теми же: она видела свою дочь в грубом шерстяном одеянии, коленопреклоненной в окружении каменщиков, возводящих вокруг нее стену. Стену, которая должна была оградить ее от всего человечества, хоронящую ее заживо среди живых. Она должна была стать не чем иным, как плотью, страдающей от холода или ужасной летней жары, в келье, едва позволяющей вытянуться во весь рост, куда воздух поступал через узкую щель. Катрин до сих пор помнит душераздирающие вопли матери, обычно раздававшиеся по ночам.
Она сразу же просыпалась, а все, кто был в доме, и даже соседи; крестились в своих постелях. Лоиз слушала, но ни один мускул не вздрагивал на ее лице. Казалось, она утратила душу. Она вела себя как отверженная и дошла до такого состояния, что не осмеливалась пойти в церковь исповедоваться, чтобы избавиться от греха, который как камень или цепь несла на себе. Это состояние длилось примерно год…
Осенью 1414 года через город проходил торговец. Он пришел с севера и остановился ненадолго в доме Матье, чтобы продать женщинам иголки. Сев передохнуть, он, чтобы скоротать время, начал описывать, как после разгрома восстания в Париже Кабош со своими людьми нашел убежище в Бапоме. К несчастью для них, город вскоре попал в руки арманьяков, и Симон – Кожевник с его близкими соратниками были вздернуты без лишних церемоний.
Торговец так и не понял, почему в конце рассказа бледная светловолосая девушка, внимательно слушавшая его, вдруг, разразилась диким хохотом – таким, какой он надеялся никогда больше не услышать из уст смертного.
С этого дня Лоиз изменилась. Она согласилась прилично одеваться, только как вдова, во все черное, и хотя все еще носила пояс с шипами, но о затворничестве не говорила. В следующую пятницу она постилась весь день, а потом пошла в Нотр-Дам, где долго молилась перед Черной Мадонной, прежде чем обратиться к священнику с просьбой исповедовать ее. После этого она снова вернулась к нормальной жизни, если только так можно назвать череду эпитимий и обетов.
– Она скоро уйдет в монастырь, – говорила Сара, глубокомысленно кивая головой. – Она вернется к своей старой мечте.
Но она ошиблась. Лоиз не хотела идти в монастырь, так как, лишившись невинности, она не могла стать Христовой невестой. Она вернулась в лоно церкви, но все еще считала себя недостойной жить среди женщин, полностью посвятивших себя Богу. К сожалению, отвращение к себе Лоиз распространяла и на все человечество; среди соседей ее мрачность настолько же вызывала страх, насколько восхищала ее добродетель и примерная набожность.
Пока Лоиз заканчивала молитву, Катрин слегка зевнула и окинула взглядом церковь. Ее рассеянный взгляд остановился на высоком мужчине, стоявшем в том же проходе недалеко от нее. Мужчина молился с достоинством. Поднявшись с колен, он скрестил руки на груди. Его голова была гордо поднята, и глаза пристально смотрели на алтарь. Казалось, он разговаривал с Богом на равных. В нем не было и тени смирения, напротив, в его манерах было даже что-то вызывающее. Увидев его здесь в этот ранний час, Катрин очень удивилась. Мессир Гарэн де Брази – государственный казначей Бургундии, хранитель сокровищ герцогской короны и к тому же носитель титула Оруженосца монсеньора Филиппа, почетного титула, добавившего много блеска этому выдающемуся бюргеру, – был одним из богатейших людей Дижона. Как правило, он ходил к мессе только по воскресеньям и праздничным дням, и всегда с порядочной помпой и пышностью.
Катрин узнала казначея, так как видела его на улице несколько раз и как-то встретила его в лавке дяди, куда он зашел, чтобы купить ткани. Это был мужчина лет сорока, высокий и стройный, крепкого телосложения. Его лицо с классическими, как. на античных монетах, чертами было бы красивым, если бы не сардоническая отталкивающая гримаса, застывшая в уголках тонких губ, казавшихся на гладком, чисто выбритом лице шрамом от сабельного удара. Длинный конец его черного капюшона был пропущен под подбородком и заколот красивой золотой брошью, изображавшей святого Георгия. Этот убор не только закрывал его волосы, но и отбрасывал глубокую тень на бледное лицо. Было что-то зловещее в черной повязке, скрывавшей левый глаз мессира Гарэна. Этот глаз служил хозяину недолго. Хранитель казны потерял его в шестнадцать лет в битве при Никополисе во время безрассудного похода против турок, в котором он сопровождал Жана Бесстрашного, тогда графа Неверского. Юный оруженосец был захвачен в плен вместе со своим хозяином, и его верность в этот час великого испытания привела к богатству и титулам.
Как считали женщины Дижона, Гарэн де Брази был загадкой. Убежденные холостяк, он не замечал их; несмотря на многочисленность и бесстыдные авансы. Богатый, не лишенный обаяния, с хорошим положением при дворе и считавшийся одним из лучших умов, он был бы принят с распростертыми объятиями в любой богатой бюргерской семье или одним из менее знатных аристократических родов. Но он, казалось, не замечал посылаемых ему улыбок и продолжал жить один в своем великолепном городском особняке, окруженный слугами и ценной коллекцией произведений искусства.
Когда, наконец, Лоиз окончила молитву, Катрин поспешила за ней, так и не заметив, что единственный сверкающий глаз казначея остановился на ней. Покинув придел, женщины погрузились в темноту церкви, которая сгущалась по мере того, как они удалялись от сияния света, окружавшего Черную Мадонну. Они шли друг за другом, осторожно нащупывая дорогу, поскольку в те дни пол, постоянно раскапываемый для очередных похорон, таил массу неожиданностей: там были дыры и трещины, и люди часто подворачивали ноги.
Именно это и случилось с Катрин, когда она пробиралась за Лоиз. Желая подойти к чаше со святой водой, она споткнулась о разбитую плиту и со стоном упала на пол.
– Какая же ты неловкая, – выразила свое неудовольство Лоиз. – Неужели не видишь, куда идешь?
– Я ничего не вижу в этой темноте, – возмутилась Катрин. Она попыталась встать, но со слабым стоном опустилась снова на пол…
– Я не могу подняться, наверное, подвернула ногу. Помоги мне.
– Разрешите помочь вам, мадемуазель, – сказал глухой голос, который, казалось, раздался где-то высоко над головами девушек.
Она увидела высокую тень, склонившуюся над ней. Горячая сухая рука подхватила ее и ловко поставила на ноги, в то время как другая рука обвила талию..
– Обопритесь на меня, чтобы вам было удобно. Снаружи ожидают слуги. Они проводят вас домой.
Лоиз побежала вперед и открыла большую дверь храма, впустив внутрь ослепительный луч золотого света, пробившегося под массивный нависающий, портик. Катрин теперь смогла рассмотреть лицо мужчины, который вывел ее наружу.
– О мессир, – сказала она в замешательстве, – не стоит беспокоиться… Ноге уже лучше. Через несколько минут я смогу спокойно идти.
– Но я слышал, как вы сказали, что подвернули ногу?
– Сначала было очень больно, и я действительно подумала, что это так. Но сейчас боль проходит, благодарю, мессир.
В портике она высвободилась от руки, которая все еще поддерживала ее, и, слегка покраснев, неуверенно поклонилась Гарэну.
– Прошу прощения, что нарушила ваши молитвы, – сказала она. Что-то вроде улыбки промелькнуло на лице де Брази.
В ярком свете дня, с черной повязкой на глазу, де Брази имел довольно меланхоличный вид. Он был одет с головы до ног во все черное. Все это немного пугало.
– Вы ничего не нарушили, – возразил он. – Тем не менее на таком милом личике смущение выглядит очаровательно.
Это был скорее не комплимент, а искреннее подтверждение очевидного. Хранитель сокровищ короны слегка поклонился и пошел через площадь к ее дальнему углу, где стоял грум в красной с серебром ливрее, державший под уздцы вороного резвого коня. Катрин видела, как он легко вскочил в седло и поскакал в направлении улицы Кузнецов.
– Если ты перестанешь глупо улыбаться незнакомцам, – сказала Лоиз раздраженно, – то, может быть, мы и попадем домой. Ты ведь знаешь, мама ждет нас, да и дяде Матье надо помочь с расчетами.
Не проронив ни слова, Катрин последовала за сестрой. От церкви до улицы Гриффон, где дядя Матье Готрэн имел дом и лавку, было недалеко. Выходя из церкви, Катрин вытянула шею, чтобы лучше рассмотреть странную железную фигуру, расположенную высоко над фасадом церкви с ее искусно выделанными водостоками, украшенными причудливыми химерами. Она служила для отбивания часов на большом бронзовом колоколе. Эта железная фигура, известная каждому как Жакмар, была снята много лет назад герцогом Филиппом Смелым, дедом нынешнего герцога, со шпиля церкви Камбрэ, чтобы наказать жителей города за попытку мятежа. С тех пор Жакмар стал символом Дижона и одним из наиболее важных обитателей города. Катрин никогда не забывала дружески взглянуть на него в его маленькой башенке.
– Идешь ты или нет? опросила Лоиз нетерпеливо.
– Я следую за тобой.
Две молодые женщины шли друг за другом вдоль ограды герцогского дворца. Увидев шпиль дворцовой церкви, окруженный короной из золотых геральдических лилий, Лоиз благочестиво перекрестилась. Катрин сделала то же самое, и обе женщины свернули в узкую извилистую улицу Стекольщиков. Лоиз шла большими шагами и, казалось, была еще в худшем настроении, чем обычно. По-видимому, его испортила встреча с сиром де Брази. Кроме дяди Матье, которого мало беспокоило, какие чувства она испытывала к нему, Лоиз ненавидела и презирала мужчин, всех вместе и по отдельности.
Катрин, не желая раздражать ее еще больше, спешила за ней как только позволяла подвернутая нога, боль в которой ока ощущала при каждом шаге. Они прошли по короткой улице Обойщиков и свернули на улицу Гроффон, которая начиналась от нее. Немного погодя Катрин и ее сестра переступили порог лавки дяди Матье, расположенной под вывеской Святого Бонавентуры.
С тех самых пор, как она вернулась из Фландрии, Катрин угнетало странное чувство, как будто она жила в чужой, не подходящей ей коже. Ей было очень трудно вернуться к тихому семейному распорядку, который так любовно и бережно создавался годами. Она чувствовала какое-то неудобство в этом спокойном, уютном существовании среднего сословия, к которому она принадлежала по рождению.
И все же какой, в сущности, пустяк завертел колесо судьбы, выбил ее из спокойного однообразного семейного мирка в будущее, далекие горизонты которого были неясны и непредсказуемы. Та пощечина гентскому меховщику оказалась сигналом для вмешательства судьбы. Этот шлепок по лицу, с одной стороны, задержал их отъезд из Брюгге, а с другой – чуть было не бросил ее в объятия герцога Филиппа. Затем, в свою очередь, эта задержка привела к спасению раненого рыцаря. На миг Катрин показалось, что через широко распахнутые двери перед ней открылось ослепительное счастливое будущее, но затем, под звук другой пощечины, двери опять наглухо захлопнулись. От пощечины до пощечины колесо, казалось, совершило полный оборот, но Катрин знала – это только начало. Что-то скоро должно было произойти и изменить весь ход ее жизни.
Чтобы убедиться в этом, ей достаточно было посмотреть на яркого попугая, дремавшего на золотой жердочке у окна в углу комнаты. Это была великолепная птица с синим оперением, тронутым алым цветом. Паж принес ее однажды утром с приветствием от герцога. Дядя Матье хотел тотчас отослать птицу обратно. Катрин усмехнулась, вспомнив сцену появления птицы и гневное изумление дяди, когда он оказался перед этим экзотическим существом, круглые глаза которого уставились на него далеко не доброжелательным взглядом. Узнав, что птица прислана в подарок Катрин самим герцогом, Матье побагровел от гнева.
– Монсеньор Филипп оказывает нам большую честь, – сказал он бесстрастному пажу, который стоял, ожидая, чтобы кто-нибудь освободил его от ноши, но моя племянница еще девица и не может принять такой дорогой подарок Трудно было высказаться иначе, чтобы не оскорбить герцога, но паж достаточно хорошо понял, что он хотел сказать.
– Я не могу вернуть Гедеона, – сказал он, – это было бы оскорблением для монсеньера.
– А как же я? – запротестовал Матье. – Монсеньор оскорбляет меня, считая, что моя племянница может принять знаки его внимания. Репутация девушки – хрупкая вещь.
Именно в этот момент Гедеон, которому стал надоедать этот разговор, вступил в дискуссию. Он открыл огромный красивый клюв, что в профиль сделало его отдаленно похожим на дядюшку Матье, и пронзительно закричал:» Да здравствует герцог! Да здравствует герцог!«
Матье был так потрясен, услышав, как птица говорит, что позволил пажу уйти, не делая больше попыток удержать его. Катрин, давясь от хохота, унесла попугая в свою комнату. Он все выкрикивал, во весь голос здравицы. С тех пор Гедеон стал баловнем семьи и доставлял наслаждение всем домочадцам, включая дядю Матье. Оба часами яростно спорили друг с другом.
Катрин расчесала волосы перед зеркалом и уже хотела спуститься вниз, как услышала стук копыт под окнами. Она подбежала к окну и выглянула. Улицы Дижона еще не были вымощены, и лошадь подняла густое облако пыли. Вскоре она узнала Гарэна де Брази, медленно ехавшего между рядами домов, где за окнами были видны снующие туда-сюда хозяйки. Едва она пришла в себя от удивления, как казначей посмотрел вверх и, поймав ее взгляд, степенно поклонился. Покраснев от смущения, она ответила ему и бросилась в дальний угол комнаты, не зная как расценить эту вторую встречу, последовавшую столь скоро за первой. Может, он приехал купить сукна? Но нет, стук копыт уже удалился. Смущенно расправив юбку из миндально-зеленого льна, украшенную поясом из белой ленты, она сбежала вниз к дяде.
Она нашла его в маленьком кабинете, где он держал свои счетные книги. С пером за ухом он сгорбился над черной дубовой конторкой; деловито занося цифры в огромный, обтянутый пергаментом гроссбух. За следующей дверью, в самой лавке, его помощники распаковывали большую партию товаров, прибывшую из Италии. Видя, что Матье очень занят, чтобы уделить ей внимание, она пошла помочь старому Пьеру убрать рулоны новых тканей. Здесь были парча из Милана и венецианский бархат. Катрин ничего так не любила, как перебирать эти прекрасные материи, предназначенные для знати или богатых бюргеров. Вряд ли она сможет когда-нибудь носить такие дорогие вещи. Но больше всего Катрин понравилась восхитительная бледно-розовая парча с затканным серебром узором в виде причудливых птиц.
