Текст книги "Аврора"
Автор книги: Жюльетта Бенцони
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Облегчение, появившееся было во взгляде бедняги Петера, погасло, как свеча, накрытая стаканом. Он попытался увернуться:
– Почему всего один певец, а не целый хор? У нас в соборе отменный хор!
– Без всякого сомнения, но речь идет не о церковных песнопениях. К чему они на пиру? Поймите, нужен молодой мужчина, хорошо сложенный, с приятным голосом, знающий итальянскую оперу – герцог ее обожает! Скажем, «Орфей» Монтеверди или «Золотое яблоко» Чести, не говоря о шедеврах Люлли, которыми так наслаждается французский двор!
– Где же мне найти такую редкую птицу? У нас водятся исполнители традиционных песен, но оперных певцов днем с огнем не сыскать!
– Ищите, дружище, ищите! Вам от этого никуда не деться.
И вельможи удалились, полагая, что их миссия исполнена. Теперь в возможном провале обвинят не их. В вестибюле тетра повисла тишина, как в классической трагедии перед самой развязкой. Аврора не посмела объявить, что уезжает: сейчас это было бы равносильно бегству с корабля, который вот-вот пойдет ко дну. Она переглянулась с Клаусом. Тот, весь сияя, внезапно произнес:
– Если у вас найдется партитура «Орфея» или «Яблока», я смогу вас выручить.
– Вы?! – не поверил своим ушам Штолен.
– Почему бы нет?
И ко всеобщему изумлению, он затянул арию из «Орфея». У него оказался мощный бархатный баритон. Аврора была ошеломлена, зато бедный директор герцогского театра сразу оживился.
– Мы спасены! – вскричал он, не дав певцу закончить вторую строфу. – Спасены! Я никогда не сумею сполна вас отблагодарить! Сегодня вечером вы выступаете во дворце!
– Да, но при одном условии: я буду петь в маске, чтобы меня никто не узнал. К тому же из-за шрамов я вряд ли способен кого-либо пленить своей внешностью.
– Отличная мысль: маска – это так загадочно! Только герцог непременно попросит вас ее снять.
– Я буду настаивать, что скрываю под маской уродливую рану.
– Уверена, это только добавит пикантности, особенно заинтересуются дамы, – подсказала Хильда. – Что ж, выход, похоже, найден!
– А вы? – обратился Штолен к Авроре. – Вы тоже поете?
– Нет, только играю. Мои инструменты – арфа и гитара.
Она сказала неправду: у нее был приятный голос, но совершенно женский, никак не соответствовавший ее мужскому облачению. К тому же в этом городе ее и так уже узнавали совсем не те, кому требовалось. Предъявить себя в ярком свете рамп взорам всего двора было бы равносильно самоубийству. Ей хватило неожиданного предложения негодника Асфельда, чтобы умыться холодным потом. Противные капельки поползли у нее по спине, и она испугалась, что сходит с ума: и часа не прошло с тех пор, как он требовал, чтобы они бежали из города! С другой стороны, давал о себе знать авантюрный характер Авроры. Проникнуть в проклятый Лайне-Шлосс, среди стен которого все еще мечется эхо рыданий несчастной Софии Доротеи, – неожиданный, но до чего же манящий соблазн! Ее вдруг охватило желание увидеть все эти ненавистные лица в надежде прочесть на них... но что? Какое выражение, какую гримасу?
Петер увел Клауса примерять сценические костюмы, а Аврора поманила в сторонку Хильду.
– У меня к вам невероятная просьба: мне тоже хочется пробраться во дворец!
Актриса тревожно посмотрела на нее, но спустя несколько мгновений ее черты смягчились.
– Я подумаю, как вам помочь. Но сначала надо подобрать для вашего спутника сценический псевдоним и сочинить историю его появления здесь: мы будто бы повстречали его в гостинице Кастена, где он остановился со своим слугой на пути в великое герцогство Баденское. Наш герцог настолько не выносит их государя, что побрезгует наводить справки. Но следующим утром, прямо на заре, вам нужно будет что было сил уносить отсюда ноги!
– Нам только этого и надо! Мы уже собирались с вами проститься и до наступления вечера покинуть Ганновер. Секретарь моего брата убит, а меня опознал пастор, которому предстоит его хоронить. У меня земля горит под ногами, но...
– ...но это не может побороть вашего желания побывать на пиру! Что ж, попробуем это устроить. Жаль, правда, что придется вас прятать. Ваше присутствие обеспечило бы вечеру полный успех!
При европейских дворах участие вельмож в балетах, операх, концертах не было редкостью. Например, во Франции сам Людовик XIV, особенно на заре своего царствования, питал пристрастие к танцам и посещал пышные балетные представления. При обычных условиях Аврора с радостью спела бы или исполнила пару-другую балетных па, но этим вечером им по милости Клауса предстояло ступить на опасную, топкую почву. Тем не менее страха она не испытывала, только тревогу и нетерпение. Что-то должно было случиться, подсказывал ей внутренний голос, а она привыкла ему доверять…
***
Когда стемнело, Аврора, натянувшая тяжелой светлый парик и обезобразившая себя усами, облачилась в красно-синий костюм, похожий на одежду придворных музыкантов, и повесила себе на спину гитару. В таком виде она поплелась за Штоленом и Клаусом, закрывшим лицо белой маской, обтянутой голубым атласом и увешанной серебряными ленточками. Ее ждал дворец на Лайне, отлично ей известный. Было уже поздно, пир начался. Во дворце уже предавались обильным возлияниям, судя по доносившимся из зала звукам: там одновременно разговаривала добрая сотня людей, некоторые кричали и вовсю провозглашали тосты, так что негромко игравших музыкантов было трудно расслышать.
Штолен довел их до укромной каморки, где те, кому надлежало развлекать гостей, складывали свои вещи и ждали вызова. Сейчас она пустовала. Проводник предложил обоим посидеть, а сам отправился на разведку. Вернулся он уже через минуту-другую, с подносом. На нем стояли кувшин с вином и две чаши. Аврора поспешила налить себе вина, чтобы справиться с охватившим ее страхом. Петь предстояло не ей, но у нее так пересохло во рту, словно она попала в раскаленную пустыню.
– Вы боитесь? – спросил ее Клаус.
– А вы разве нет?
– Честно говоря, не очень. Здесь, да еще в этой маске, меня вряд ли узнают. Надеюсь, вы на меня не злитесь?
– За то, что мы по вашей милости погрузились в лодку, несущуюся на скалы, вместо того, чтобы стремглав бежать отсюда? Что вы, ничуть! Мне интересно: уж не Небо ли ниспослало вам это вдохновение? Признайтесь, у вас нет еще каких-нибудь скрытых талантов?
– Можете быть уверены, что нет! Танцую я плохо, мадригалы не для меня. А умением петь я обязан матери. Мой отец долго служил послом во Флоренции, где я прожил не один год. Мама пристрастилась там к опере и, заметив, что у меня неплохой голос, наняла для меня учителя пения. Это доставляло удовольствие ей одной: отца это злило, но она умела его усмирять. Она до сих пор красавица, знаете ли, я пошел не в нее...
– Сегодня вечером ваш отец тем более не одобрил бы вас... В Целле осведомлены о вашем таланте?
– Только баронесса Беркхоф, но она умеет хранить тайну. Так лучше для моей репутации. У нас, как вам известно, в чести военные. Я – вояка до мозга костей. А еще – ваш почтенный слуга.
«Тоже мне обрадовал!» – пронеслось в голове у Авроры, но она поостереглась сказать это вслух. К тому же к ним снова присоединился Петер Штолен. По его словам, герцог Гессен-Кассельский заскучал и потребовал обещанного ему певца. Клаус поправил маску, забрал у Авроры гитару и последовал за Петером. Аврора шмыгнула за ними, но у входа в зал остановилась, смешавшись со слугами и с зеваками.
На нее пахнуло целым букетом неприятных запахов: мясо, капуста, дичь, вино, пиво, выпечка, соусы, рыба... Благоухание всех этих богатств дворцовой кухни смешивалось с духами пирующих обоих полов, и получалось нечто, способное свалить с ног любого. Пол был залит вином и пивом, усеян костями, даже кусками мяса, из-за которых то и дело вспыхивали собачьи свары. Тем не менее сам зал под золоченым кессонным потолком представлял собой великолепную картину: за столом в форме буквы «И», как было принято когда-то в Средние века, сидела плотная толпа – разноцветная, говорливая, хохочущая, шумная. Придворные музыканты занимались своим делом в центре этого ренессансного, как весь дворец, зала, украшенного прекрасными гобеленами и обогреваемого двумя огромными очагами, где пылали целые древесные стволы.
При появлении Клауса, введенного церемониймейстером за руку, все разом умолкли. Гессенский государь с довольным видом взял маленький лорнет, висевший у него на груди, чтобы получше разглядеть певца. До Авроры донесся его грубый смех и слова, что тот неплохо сложен, теперь надо убедиться, что голос «птички» соответствует ее оперению. Это было, видимо, сочтено остроумнейшей шуткой: последовали подобострастные смешки и новые остроты самого дурного вкуса. Клаус тем временем занял свое место среди музыкантов.
Хотя он уже познакомил ее с диапазоном своего голоса, Аврору не покидало беспокойство: по ее мнению, он очень серьезно рисковал, поэтому при скрипичном вступлении она в ужасе зажмурилась. Впрочем, на пиру стоял такой гвалт, что, даже если бы Клаус дал маху, это вряд ли было бы замечено. Добрая половина присутствующих уже была пьяна. Но стоило ему взять первые ноты, как почетный гость гаркнул, чтобы все замолчали. Все мгновенно подчинились его приказу, а Аврора вытаращила глаза. Только теперь, когда сидевшие за главным столом замерли, как статуи, она смогла их разглядеть и опознать: вот курфюрст Эрнст Август с красной физиономией любителя хмельных возлияний и со слезящимися глазками; вот его супруга София с отвислыми щеками, багровеющими при малейшей вспышке гнева, – теребит веер с рукояткой из слоновой кости, что выдает ее негодование, ведь приказ замолчать был адресован и ей! Георг Людвиг, сейчас еще больше обычного оправдывавший свое прозвище Свиное рыло, клевал носом, вцепившись лапищей в сдобный локоть огромной розовой блондинки, своей Мелюзины.
Взгляд Авроры скользнул по разомлевшему почетному гостю, низко съехавшему в кресле, а потом без труда нашел «эту Платен»: она была во всем алом, словно вздумала уподобиться палачу. Сидела она по левую руку от гостя, симметрично с курфюрстиной – та была во всем голубом, обильно усыпанном жемчугом. Было нетрудно заметить, как испортил разврат надменное лицо фаворитки. Та, которую с вопиющим подобострастием провозглашали «красивейшей женщиной Европы», старела очень некрасиво и усердно штукатурила возрастные изъяны толстым слоем белил, что совсем ее не красило. Подбородок ее обвис, изумрудные глаза почти не были видны из-под морщинистых век. Только шея и грудь, открытые на самой грани приличия, по-прежнему оставались красивы, хотя благодарить за их восхитительный изгиб отчасти следовало спицы корсета. Сияние бриллиантов и рубинов слепило глаза.
Но внезапно Аврора ахнула и простилась с тем сугубо женским удовольствием, с каким только что разглядывала стареющую фаворитку курфюрста. Ее декольте окаймляло драгоценное ожерелье, главным украшением которого был камень, перед которым меркла торчащая грудь старой прелестницы: в окружении бриллиантов красовался рубин «Наксос». Бесстыдница не постеснялась выставить напоказ краденое!
Удар был так силен, что Аврора отшатнулась. Ей пришлось опуститься на скамью и наклонить голову, чтобы никто не заметил ее мертвенную бледность и крупные капли пота на лбу. Тем не менее один из слуг, столпившихся в дверях, обратил внимание на скорбную фигуру.
– Похоже, тебе нездоровится, сынок? Ты слуга певца?
– Я его аккомпаниатор. Не беспокойся, просто здесь слишком душно...
– На таком сквозняке? Видел бы ты себя! Бледный как смерть! Погоди, сейчас я тебе принесу кое-что.
Славный малый уже через мгновение вырос перед Авророй с чашей вина в руке. У бедняжки так дрожали руки, что он решил сам ее напоить.
– Вот так, по глоточку! Это придаст тебе сил.
И верно, Авроре сразу полегчало, вино согрело ее изнутри и избавило от озноба. Поблагодарив своего спасителя, она высказала удивление, что тот нашел для нее такое доброе вино.
– Когда здесь закатывают пиры, все пьют вволю. Мажордом пьянеет даже быстрее Его высочества. Бери, не жалко! А мне пора, а то меня хватятся. Похоже, твой хозяин всем понравился!
Как только Клаус умолк, зал взорвался аплодисментами. Ему пришлось исполнять ту же арию сначала на бис, потом в третий раз, прежде чем ему позволили запеть другую мелодию. Это был настоящий триумф, но для Авроры он оказался трудным испытанием. У нее было одно желание: забиться в какой-нибудь дальний угол, где потемнее и потише, замереть там и привести в порядок растрепанные мысли. Главное – не видеть «эту Платен»! Вот ведь подлая тварь! У Авроры темнело в глазах от ненависти, в ушах шумело, в голове, всегда такой ясной, царил сумбур. Мысли разлетались, поймать за хвост удалось только одну: теперь излишне выяснять, куда исчезли сокровища, отправленные Филиппом Ластропу, – совершенно очевидно, что на них наложила лапу «эта Платен». Но как ей это удалось?
Решив возвращаться к Штоленам, Аврора озиралась в поисках отпоившего ее слуги, чтобы попросить его предупредить Клауса. Не найдя его, она обратилась с той же просьбой к одному из музыкантов, который, воспользовавшись тем, что певец принялся сам аккомпанировать себе на гитаре, отлучился по неотложной нужде.
На парадной лестнице, где неподвижно застыли похожие на статуи воины с алебардами, ее схватил за руку тот самый слуга, которого она только что искала.
– Не сюда! Тебе на служебную лестницу. Пойдем, покажу!
Стоило им оказаться вдали от чужих ушей, слуга заговорил совсем по-другому:
– Простите, что я посмел называть вас на «ты», фрейлейн графиня, но иначе было нельзя. Если хотите уйти, я вас провожу. Этой ночью возможны неприятные встречи – не только для вас, но и для многих других!
Она застыла на месте, в отчаянии уставившись на доброхота. Еще один! А она-то надеялась, что в таком гриме ее никто не узнает! Но у нее подкашивались ноги, поэтому вместо того, чтобы отстаивать свою легенду, она только пискнула:
– Как вы меня узнали?
Слуга со смехом сунул ей в руку что-то странное.
– Когда человек приходит куда-то усатым, то ему лучше оставаться с усами до самого ухода... при всем уважении к благородной фрейлейн! К тому же я служил в лакеях у господина графа. Доннер, Иоахим Доннер, к услугам Вашей светлости!
Вглядевшись в его лицо, она вспомнила эту приветливую улыбку – и тут же потонула в красочных воспоминаниях.
– Иоахим Доннер... Как же, помню! Вы были среди тех, к чьим услугам мой брат прибегал чаше всего. Когда, узнав о его исчезновении, я вернулась в Ганновер, то направилась прямиком в его дом, но там уже не было ни души. Куда подевались тогда все вы, его слуги?
– Через два дня после его отъезда нам сообщили, что он долго не вернется, дом будет заперт, а нам придется возвратиться во дворец, где большинство из нас, кстати, служили раньше.
– Вы не удивились такому сообщению?
– Еще как удивились... и огорчились. У господина графа нам было хорошо. Здесь или в Херренхаузене гораздо хуже. Бывало, что он иногда на нас покрикивал, но все равно служить ему было в радость... а уж фрейлейн и подавно!
– Никто из вас не перешел на службу к фрау фон Платен?
– Только двое, но про них я всегда знал, что раньше они были ее людьми, а потом следили за нашим хозяином.
– Интересно, есть в Ганновере такое место, где бы не водилось шпионов?
– Не один Ганновер такой. Муж этой фрау – первый министр, что дает ей дополнительные преимущества.
Покинув Лайне-Шлосс через узкую дверцу, они быстро достигли дома Штоленов. Судя по двум освещенным окнам, Хильда еще бодрствовала. Аврора повернулась к Иоахиму и порывисто протянула ему руку, к которой тот едва посмел прикоснуться.
– Спасибо, что проводили, Доннер! Можно попросить вас об еще одной услуге?
– Просите о чем хотите, фрейлейн! Как бы я хотел снова оказаться у вас!
– Все может быть! Я живу в особняке Врангелей в Гамбурге. А моя просьба вот какая: найдите моего лже-господина. Я не успокоюсь, пока он не вернется.
– Я постараюсь, фрейлейн. Но, если позволит фрейлейн графиня, сам я тоже не буду знать покоя, пока вы не покинете этот город!
– Я сделаю это завтра утром, если все будет хорошо. Мне тоже не терпится уехать...
Аврора хотела его еще кое о чем расспросить, но сдержалась. Этот малый был ей симпатичен, она знала, что Филипп тоже был расположен к нему, но осторожность не располагала к излишней откровенности. Она уже достаточно узнала, поэтому позволила ему скрыться в уличной тьме. Она утаила свое внезапно возникшее желание отправиться к «Монплезиру» – богатому дому четы Платен на полпути между Лайне-Шлосс и Херренхаузеном, хотя это все равно ничего бы ей не дало. Невзирая на отсутствие хозяев, дом наверняка тщательно охранялся, тем более если там были спрятаны сокровища, так и не полученные Ластропом. То, что они находятся именно там, теперь не вызывало у Авроры ни малейшего сомнения.
Хильду она нашла у камина, в домашнем халате и в шерстяном чепце, с чашкой молока с ромом в руке.
– Хотите? – предложила хозяйка. – Адски холодная ночь!
– Охотно! – согласилась Аврора, пододвигая к огню кресло и протягивая замерзшие руки к живительному теплу. – Во дворце мне стало дурно, вот я и решила вернуться. Клаусу я оказалась не нужна: он и сам отлично подыгрывает себе на гитаре.
– Как все прошло?
– Блестяще! Надеюсь только, что расточаемые ему похвалы не затянутся, потому что я намерена отбыть уже на рассвете.
– На вашем месте я бы не рассчитывала на такой скорый отъезд. Если ваш друг понравился гессенскому князю, тот наверняка пожелает его приблизить.
– Это было бы слишком. Так он оскорбил бы хозяина.
– Что верно, то верно! А вдруг к певцу проявит интерес Ее высочество курфюрстина София?
– Еще хуже! Боже правый! Вот не подумала бы, что этот нескладный парень сможет заворожить столько народу! Откуда у него такой волшебный голос?
– Это называется «Божий дар»! – сказала Хильда со смехом. – Господь раздает Свои дары так, как Ему заблагорассудится. Сами знаете: пути Его неисповедимы!
– И до такой степени, что ими бывает трудно следовать! Кажется, у англичан это называется «юмор»...
Женщины не смогли разойтись по постелям и, заждавшись, так и уснули в своих креслах.
Шумное возвращение Клауса и Штолена заставило их очнуться.
– Я уже не чаял от них вырваться, – начал свой рассказ первый. – Они заставляли меня голосить, пока я не охрип. Хвала Небу, они были так пьяны, что у них мутилось в глазах! Я воспользовался этим, чтобы улизнуть. Но теперь отсюда надо бежать, и поскорее. Быстрее собирайтесь, графиня! Понимаю, вы утомлены, и прошу меня извинить, но...
– Почему такая спешка? – подала голос Хильда. Ей ответил супруг:
– Его заприметили сразу трое: курфюрст, гессенец и «эта Платен». Государю пришлось наградить ее ударом кулака, чуть не отправившим бедолагу на тот свет. Но нет, никуда эта мегера от нас не денется! Так что медлить нельзя.
– Сейчас только пять часов, городские ворота заперты... – попробовала возразить Аврора.
– Выберетесь через парк Херренхаузена. Я вас проведу!
– Как бы из-за нас на вас не свалились неприятности, – предостерегла Штолена Аврора. – Не хотелось бы мне отплатить вам черной неблагодарностью за ваше гостеприимство и дружбу!
– Не переживайте, – беззаботно отозвался Петер Штолен. – Неприятности грозят кабатчику Кастену, я же сказал, что встретился с вами у него.
– Он непременно направит ищеек сюда, к вам.
– Сказано вам: не переживайте! Я уже знаю, что им ответить. Лучше не теряйте времени. Я спущусь к лошадям. Буду ждать вас в конюшне.
Спустя всего четверть часа два путника исчезли в непроглядной тьме ночи, предшествующей позднему зимнему рассвету. На тополиной аллее, ведущей ко дворцу, им не встретилось ни души. Они вели лошадей под уздцы, зажимая им ноздри, чтобы те не храпели. Им повезло: внезапно пошел снег.
– Снег заметет ваши следы, – довольно молвил Петер. – Скачите, Бог вам в помощь!
Аврора обняла добряка так же горячо, как обнимала на прощание Хильду, и нагнала Асфельда, сначала ехавшего рысцой, а потом пустившего коня галопом. Дорога среди заснеженных полей была безлюдна. Снег падал тихо, бесшумно, большими хлопьями, словно кто-то наверху вывернул наизнанку огромную перьевую подушку. Стало теплее.
На рассвете, не встретив от самого Ганновера ни единой живой души, они достигли границы... Здесь им попался первый за долгое время человек – часовой, прохаживавшийся между будкой с ганноверским гербом и деревянным шлагбаумом поперек дороги. На расстоянии двадцати метров виднелась точно такая же будка, только с гербом Брауншвейг-Люнебургов, герцогов Целльских. Асфельд придержал коня.– Вас не страшит скачка с препятствиями, графиня?
– Ничуть! Признаться, это моя любимая забава!
– Тогда вперед!
Он хлестнул коня, переведя его из галопа в карьер, и на скаку вытащил из кармана бумагу с печатью на черной ленточке. Потрясая ею, он перемахнул через шлагбаум с криком:
– Чрезвычайное поручение Его высочества князя-курфюрста!
Сонный часовой и глазом не успел моргнуть. За лейтенантом последовала Аврора.
Тот же фокус они повторили и на Целльской заставе, только на этот раз пароль был иной:
– Повеление Ее высочества герцогини Целльской!
Крик еще не отзвучал, а двое всадников уже унеслись вдаль. Часовые так и не поняли, что произошло. До Целле путешественники досказали еще до того, как были заперты городские ворота, и сразу же направились к баронессе Беркхоф. Аврора окончательно выбилась из сил: день в седле после бессонной ночи превысил ее физические возможности. Она буквально свалилась на руки баронессе, выбежавшей во двор, как только ей доложили о гостях.
– Окажите милость: горячего супу и постель! – пролепетала бедняжка. – Меня совсем не держат ноги...
– Все, что пожелаете, и даже больше! Но главное – отдых. А вы, лейтенант, поспешите в замок или сначала отужинаете?
– Ужин – это прекрасно! Мы не останавливались от самого Ганновера, откуда нам нужно было как можно скорее уносить ноги, и задержались всего раз, в плохоньком трактире, только чтобы дать передышку лошадям и что-то проглотить. Но, похоже, его хозяин маринует еду в серной кислоте!
– Какие вести вы привезли? – осведомилась баронесса, провожая их в столовую, где стол бы накрыт только на одну персону. Она тут же отдала необходимые распоряжения, потребовала испанского вина и соленых кренделей с тмином.
– Недобрые, но любопытные, – ответил Клаус, к которому каким-то чудом вернулась, при всей усталости, военная четкость. – Но не лучше ли сначала доложить обо всем Ее высочеству?
– Конечно, я пошлю за ней, если у вас найдутся силы ответить на ее вопросы. Она одна во дворце. Герцог отбыл на три дня охотиться на болотах Аллера.
– Что за охота в разгар зимы? – удивился Клаус.
– Полагаю, его гонят из дворца угрызения совести. Во всяком случае, я на это надеюсь, – ответила Шарлотта Беркхоф. – Альден, как известно, окружен болотами...
Лакей принес серебряную супницу, и все трое уселись за стол, удрученные призраком несчастной принцессы, заточенной в упомянутом негостеприимном крае. После молитвы все молча принялись заеду. Баронесса уже послала слугу к герцогине, поэтому сидевшие за столом, поглощая обильные яства, говорили только о гостеприимстве славных Штоленов, оказанном путешественникам благодаря ходатайству баронессы. Но не обошлось и без обсуждения обстановки в Ганновере. За десертом, состоявшим из сливового компота с хрустящим печеньем, в столовую словно вихрь ворвался – это была герцогиня Элеонора. Похоже было, будто она, как девочка, выпрыгнула из мчащейся во весь опор кареты. Теперь она отказалась выслушивать диктуемые ее высоким положением почтительные приветствия.
– Итак? – произнесла она властно, опускаясь в подставленное служанкой кресло. – Что вам стало известно?
Первой ответила Аврора:
– Только то, что убили секретаря моего брата. По всей видимости, драгоценности, которые должны были согласно письму попасть к банкиру Ластропу, не дошли до него и «осели» на груди у «этой Платен». Вероятнее всего, что и деньги тоже у нее. Думаю, она проведала через кого-то из своих многочисленных соглядатаев о намерениях моего брата, ну, а потом...
Элеонора Целльская стрельнула из-под смеженных век негодующим взглядом.
– Откуда такая уверенность? – прозвучало гневно.
– Вчера вечером на пиру в Лайне-Шлосс в честь герцога Гессен-Касселя на груди у этой женщины красовался рубин «Наксос». Представьте, Ваше высочество, этот камень мне прекрасно знаком, ибо в последний раз я видела его у...
От волнения Аврора закашлялась, по ее щеке сползла слезинка. У герцогини это вызвало досаду.
– Ну вот, опять слезы! Ваша очередь рассказывать, Асфельд. Или вы так же чувствительны?
– Как будет угодно Вашему высочеству! Повествование обрело четкость и ясность, но стало больше похоже на военный рапорт, чем на романтические воспоминания о приключении, сопряженном с опасностями. Аврора не удержалась от упрека:
– Поете вы ангельски, мой друг, но рассказ ваш смахивает на показания в суде.
Клаус покраснел, но не успел вымолвить в свою защиту ни слова.
– Разве он поет? – удивилась герцогиня. – Вот это новости! Каков же репертуар?
– Оперный, Ваше высочество. Романсы и... военные песни, – признался бедняга, став совсем пунцовым.
– Как же так вышло, что мы об этом не знаем? – возмутилась Элеонора, не преминувшая сказать о себе во множественном числе, отчего простое кресло, на котором она сидела, показалось присутствующим княжеским троном.
– Я не подумал, что это может представлять интерес для Вашего высочества. Ничего выдающегося, простое светское развлечение... Моя мать решила, что у меня приятный голос, и я стал брать уроки. Я пою главным образом для товарищей по полку, а еще в церкви, в хоре. Я признался в этом Петеру Штолену единственно для того, чтобы помочь ему в создавшемся затруднительном положении, иначе ему было бы несдобровать. С этими ганноверцами нужно иметь за пазухой волшебную палочку, без нее пропадешь!
– Теперь вас прослушаю я, и не позднее завтрашнего дня! После чего вы поступите в мое личное распоряжение. Продолжайте ваш рассказ, графиня! Мы остановились на том, как вы возвратились к Штоленам, чтобы проститься. Только прошу, без избыточных сантиментов!
– Будет исполнено, Ваше высочество. Вот тут герру лейтенанту и пришлось вспомнить о своем певческом таланте...
И Аврора, втянувшись в игру, поведала о вечере, не упустив ни одной подробности. Обе женщины внимали ей, забыв обо всем на свете. Когда она закончила, герцогиня погрузилась в глубокую задумчивость. Опершись о подлокотники и опустив подбородок на сложенные ладони, она, сияя аметистами и бриллиантами на пальцах, надолго устремила взгляд в огонь камина, словно ожидая ответа. Остальные, не смея дышать и тревожить ее раздумья, ждали. Это длилось так долго, что измученная Аврора сама чуть было не задремала. Шарлотта Беркхоф толкнула ее локтем, заставив встряхнуться. Вопрос герцогини окончательно привел ее в чувство.
– И как же вы намерены действовать теперь, графиня Аврора?
– С позволения Вашего высочества, я вернусь в Гамбург.
– Не совсем уверена, что это полностью меня устроит. Чем вы там займетесь?
– Я обсужу все это с сестрой, графиней Левенгаупт, а затем снова обращусь к князю-курфюрсту Саксонии, лучшему другу моего брата, с рассказом о том, чему мы стали свидетелями.
– На что вы рассчитываете? Что он объявит Эрнсту Августу войну, обложит Ганновер и учинит допрос с пристрастием всем замешанным в этом подлом деле? Вы рискуете надолго там застрять, такие дела быстро не делаются. Сдается мне, можно поступить умнее... Любезная Беркхоф, не согласитесь ли вы оказать гостеприимство фрейлейн фон Кенигсмарк на несколько дней?
– Разумеется! – Баронесса ласково улыбнулась девушке. – Не позволите ли поинтересоваться намерениями Вашего высочества?
– Я сообщу их вам завтра. Жду вас во дворце утром, как только закончу свой туалет. И захватите с собой эту юную даму, только уже в женском наряде! Доверяю в этом вашему вкусу. Выдайте ее за свою помощницу, которая ухаживает за вами, пока у вас не заживет нога. Будет достаточно легкого грима: здесь ее мало кто знает, а мой супруг вернется позже. Теперь о вас, – продолжила герцогиня, поворачиваясь к Асфельду: – Возвращайтесь в свое расположение, но будьте готовы в любую минуту явиться на мой зов. Если будет ваш черед нести во дворце караул – тем лучше.
– Нынешний распорядок караульной службы мне неведом. В отсутствие Его высочества в него наверняка внесены изменения. Некоторых офицеров он, скорее всего, забрал с собой...
– Без сомнения, без сомнения!
И герцогиня удалилась так же, как появилась, – словно бы унесенная ветром вместе с бархатом, мехами и кружевными манжетами, подобная призраку, оставившему после себя, правда, сильный аромат роз и жасмина...
Аврора даже не успела присесть в реверансе.
– Что у нее на уме? – спросила она.
– Герцогиня – «шкатулка» с сюрпризами, – молвила баронесса в ответ, беря гостью под руку. – А вот наши действия вполне предсказуемы: нас ждет глубокий сон! Это то, что вам сейчас нужно больше всего.
