Текст книги "Как я была принцессой"

Автор книги: Жаклин Паскарль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Дверь в палату распахнулась, и на пороге появилась вдовствующая Тенку Ампуан – Омар, как все ее звали. Она вплыла в палату и, цокая высокими каблуками, подошла к смотровому столу в тот самый момент, когда у меня началась очередная схватка. Хватая ртом воздух, я пыталась справиться с болью, одновременно удивляясь тому, как нелепо выглядит Омар в своих жемчугах и шелках в родильной палате. Она вообще была большой оригиналкой. Едва овдовев, она наплевала на большинство ограничений и правил, действующих в королевской семье, и завела давшую пищу для множества сплетен нежную дружбу с разбитной дамой-адвокатом. Я восхищалась ею и даже немного завидовала. Освободившись от очень старого мужа, за которого ее когда-то выдали, не спросив согласия, богатая и независимая Омар ни перед кем не отчитывалась, никому не подчинялась и предпочитала не вмешиваться в интриги, составляющие смысл жизни всей остальной семьи.

Она весело потрепала меня по колену, но испуганно отшатнулась, когда я скорчилась от нового приступа боли. Наверное, только сейчас Омар сообразила, что выбрала неподходящее время для светского визита, поэтому быстро пробормотала несколько ободряющих слов и поспешно удалилась, оставив после себя шлейф из аромата французских духов и присевших в реверансе медсестер. Больше всего на свете мне в тот момент хотелось убежать отсюда вместе с ней.

Я откинулась на подушки, размышляя над этим странным визитом и над тем, какие перемены принесет в мою жизнь материнство. Уже во время беременности мне пришлось отказаться от большинства своих увлечений в угоду суевериям и страхам, бытовавшим в королевской семье. Все эти долгие месяцы за каждым моим шагом пристально следили, заботясь главным образом о том, чтобы я была здорова и хорошо питалась. Я чувствовала себя скорее как дорогая племенная кобыла, чем как женщина, внутри которой зреет новая жизнь.

В Малайзии существует масса самых диких предрассудков относительно вынашивания и рождения ребенка. Им подчиняется все: и диета будущей матери, и ее образ жизни, из которого исключаются все факторы, якобы способные повредить будущему наследнику. Все эти бесконечные ограничения и приметы так и отдают средневековьем и невежеством.

Незадолго до беременности я начала тайком наведываться в королевские конюшни, расположенные на территории нежилого в тот момент дворца наследного принца. Там, неподалеку от пляжа, содержались принадлежащие семье пони для поло. Довольно скоро при помощи нескольких купюр я завела дружбу с конюхами и несколько раз по утрам совершала восхитительные прогулки верхом по самому краю прибоя. К сожалению, в королевской деревне было невозможно долго хранить что-нибудь в тайне, и очень скоро Бахрин со свекровью уже дружно распекали меня за неподобающее поведение и за то, что, катаясь верхом, я уменьшаю свои шансы зачать ребенка. Напрасно я ссылалась на принцессу Анну, принимавшую участие в соревнованиях по верховой езде и даже в Олимпийских играх и тем не менее успешно родившую двух детей; напрасно напоминала им, что сама королева Елизавета II считается отличной наездницей. Никакой пользы это не принесло: дни верховых прогулок для меня закончились. Бахрин и его мать твердо решили защищать мою утробу (а отнюдь не меня саму) любой ценой.

Примерно в то же время я начала посещать и приют для детей-инвалидов на окраине города. Я узнала о его существовании совершено случайно и сразу же решила, что должна по мере сил помочь несчастным ребятишкам, содержащимся там. Раньше в этом здании размещался изолятор для сбившихся с пути женщин, незамужних матерей и преступниц. Потом для них нашли новое помещение, а в доме поселили больных детей – от младенцев до подростков, – собранных со всей Малайзии. В большинстве своем это были дети, от которых отказались родители – оставили их в роддоме или просто бросили на автобусной остановке в надежде, что кто-нибудь о них позаботится. В Малайзии любой физический недостаток или умственная неполноценность становится позором для семьи и поводом для отказа от ребенка. В этом заведении в Тренгану были собраны дети, страдающие самыми разными заболеваниями: от легкой формы церебрального паралича и небольших физических дефектов до синдрома Дауна или полной слепоты.

Впервые оказавшись в этом заведении, я была поражена тем, что дети там лежали на ужасных резиновых пеленках, прикрытых тонкими саронгами из батика, в лужах собственной мочи. Другие ползали по красному бетонному полу или висели на оконных решетках, потому что в помещении стояла невыносимая духота: единственный ленивый вентилятор под потолком едва шевелил воздух. Здесь не было ни игрушек, ни веселых картинок на стенах – ничего, что хотя бы приблизительно можно было бы назвать визуальной стимуляцией развития. Никто и никогда не пытался научить чему-нибудь этих детей, а о психотерапии здесь просто не слышали. Весь штат приюта состоял из совершенно необученных работников, которые орали на детей и били их, когда те им досаждали.

К собственному удивлению, я узнала, что у этого заведения существует целый совет директоров, в который входят многие знаменитости, светские персонажи и даже один член королевской семьи. Все они не делали ровно ничего, чтобы помочь детям, и согласились на включение своих имен в состав совета только для того, чтобы добавить лишний «плюс» к своему парлару. Разумеется, время от времени наведываться в приют с инспекциями было гораздо проще, чем, засучив рукава, оказывать ему практическую помощь. Во время таких визитов они сочувственно цокали языком, качали безупречно причесанными головами, брезгливо подбирали шелковые подолы, когда к ним тянулись детские ручки, и мысленно благодарили Аллаха за то, что их собственные дети ухожены и совершенно здоровы.

Когда я объявила Бахрину и свекрови, что хочу помочь приюту, они не стали возражать, поставив только одно условие: я должна заниматься этим в те часы, когда мой муж находится на работе. Думаю, они согласились так легко только потому, что решили, будто я просто хочу войти в совет директоров. Однако я имела в виду совсем другую помощь.

Я начала почти каждый день ходить в приют, захватив с собой свой старый кассетный магнитофон, чтобы дети могли послушать музыку. Больше всего меня трогало их желание просто прикоснуться ко мне. Эти дети, которых за всю их жизнь никто и никогда не ласкал, не умели ни целовать, ни обниматься, но удивительно быстро учились этому. Особенно я запомнила одну пятилетнюю девочку по имени Мина. У нее были огромные черные глаза, масса темных кудряшек вокруг головы, и каждый раз, увидев меня, она широко улыбалась и тянула кверху маленькие ручки, чтобы я взяла ее на руки. Здесь, с детьми, мне не приходилось постоянно помнить о строгих правилах протокола, отравляющих мою жизнь в Тренгану. Я могла просто быть самой собой – так же, как и они.

Однако все это прекратилось в тот день, когда я сообщила Бахрину о своей беременности. Первым из его многочисленных запретов стал запрет посещать приют для детей-инвалидов. Я попробовала спорить, но на меня ополчилась вся семья. Я пыталась доказать им, что они неправы, но меня никто не слушал. Я сказала, что все равно буду туда ходить, и Бахрин пригрозил, что запрет меня дома до самых родов. Другие члены его семьи, правда, снизошли до объяснений. Как оказалось, все они твердо верили в то, что внешние впечатления, получаемые беременной женщиной, влияют на младенца в ее утробе. По их словам, только посмотрев на маленького калеку, я тем самым подвергаю риску ребенка, которого вынашиваю. Физическое уродство они считали таким же заразным, как инфекционная болезнь – этот синдром обозначался словом кенанг. Я пыталась доказать им, что все это глупые предрассудки, ссылалась на медицинские книги и пособия для беременных, но они твердо стояли на своем и приводили множество доказательств своей правоты. Вот, например, младший сын дяди Бахрина, Тенку Ибрагима, родился с искривленной рукой. Все дело в том, объясняли они, что его мать, тетя Розита, будучи беременной, пнула кошку и повредила ей лапу. И пожалуйста – Зейнуль пострадал от кенанга.

Впрочем, их суеверия не ограничивались страхом перед кенангом. Мне было сказано, что я ни в коем случае не должна брать в руки и даже смотреть на кукол, особенно на тех, у которых закрываются глаза. Если я не послушаюсь, мой ребенок может родиться слепым, глухим или немым. Для иллюстрации Мак рассказала мне историю нашей прачки Зах: младший сын той родился слепым и глухим, и все потому, что она взяла в руки куклу.

Позже я подробно расспросила Зах об этой трагедии и выяснила, что в самом начале ее беременности в их деревне произошла вспышка коревой краснухи, и Зах тоже заразилась, чем, конечно, и объяснялась несчастье с ее сыном. О вакцинации против этой болезни в Тренгану даже не слыхали, а кроме того, большинство правоверных мусульман считают, что болезни посылаются Аллахом, и отказываются делать любые прививки.

На седьмом месяце моей беременности Мак настояла, чтобы я совершила традиционный ритуал омовения, призванный облегчить роды и отогнать от матери и ребенка злых духов. В наш дом привели старую деревенскую повитуху, которая осмотрела мой выпирающий живот, потом тщательно ощупала его, многозначительно помычала и наконец объявила, что ребенок расположен в утробе неправильно и что ей придется его перевернуть. Если первую часть процедуры я неохотно, но все-таки вытерпела, то тут решительно воспротивилась и твердо стояла на своем, несмотря на уговоры свекрови и ее сестер. Риск проткнуть плаценту или повредить ребенку показался мне слишком высокой платой за удовольствие, которое доставило бы мое согласие дамам из королевской семьи.

Этот отказ не добавил мне популярности, но тем не менее ритуал продолжался. Последняя его часть показалась мне вполне безопасной. Повитуха и еще одна женщина помолились над ведром воды, подули в него и побросали туда четвертинки лаймов. Я разделась до саронга и, стоя в ванной, повторяла вслух строчки из Корана, а они в это время с ног до головы обливали меня святой водой. Когда омовение закончилось, Мак щедро раздала милостыню нуждающимся, что должно было еще вернее обеспечить легкие роды и здоровье будущему ребенку.

Мне нелегко было самостоятельно оценивать течение собственной беременности и готовиться к родам. Я прочитала все книги на эту тему, которые смогла заказать в Австралии и в Англии. Самым бесценным источником информации стали для меня книга Пенелопы Лич и специальное видео для беременных, полученное из США. Разумеется, в Тренгану не было никаких специальных занятий и курсов для будущих матерей, а доктора и родственницы крайне скупо делились со мной сведениями о самом процессе родов. Но я старательно проделывала на полу все упражнения, описание которых обнаружила в книгах.

Я чувствовала себя очень одиноко в этой палате. Время от времени ко мне заглядывали сестры, изредка заходил доктор, но все-таки б́ольшую часть времени я оставалась наедине со своими мыслями. Врачи и сестры, кажется, не особенно мне сочувствовали, потому что я упорно отказывалась от предлагаемых ими инъекций петидина, который, как я знала, проникает через плаценту и впоследствии влияет на способность ребенка сосать молоко, и окситоцина, при помощи которого они хотели ускорить роды. Одна пара сестер почему-то особенно хотела уложить меня на спину. Я пыталась объяснить им, что сидя мне легче переносить боль, но они продолжали силой опрокидывать меня на спину, после чего меня тут же начинало рвать, и я с трудом снова принимала сидячее положение, хорошо понимая при этом, как чувствуют себя выброшенные на берег киты. Я и выглядела в это время примерно как кит: за два дня до родов мой вес при росте сто шестьдесят сантиметров равнялся семидесяти шести килограммам, в то время как до беременности он едва достигал пятидесяти.

Схватки продолжались уже больше тридцати часов, и я начала мечтать о том, чтобы попрыгать на батуте или побегать трусцой, для того чтобы как-то ускорить процесс. Я знала, что с ребенком все в порядке и у него здоровое сердцебиение, но все это становилось уже немного смешным. К тому же я чувствовала, что мое терпение скоро иссякнет, и обезболивающие средства начинали казаться все более соблазнительными. Я пообещала себе, что дам своему малышу еще полчаса, а потом соглашусь на веселящий газ. А пока надо думать о чем-то другом. Я опять начала перебирать в уме воспоминания о нескольких последних месяцах.

Переезжая в Малайзию, я даже не представляла себе, что круг моего общения будет так узок и ограничен только ближайшими родственниками Бахрина. У меня просто не было возможности подружиться ни с кем вне него. Во-первых, без разрешения мужа мне позволялось навещать только его мать и теток. Во-вторых, я не очень понимала, как дружить с этими людьми: слишком разными были наши системы ценностей. Никто из них никогда не читал книг; в Тренгану даже не было ни одного книжного магазина, если не считать тех, что торговали религиозной литературой. Музыкой и балетом тоже никто не интересовался, и никто о них не разговаривал. Кроме того, Бахрин первым читал все письма, которые я получала из Австралии, и даже те, что я сама писала своей бабушке, поэтому письменный вид общения был для меня тоже закрыт.

Иногда, очень редко, мы с ним ходили на свадьбу кого-нибудь из его коллег или встречались с его бывшими одноклассниками и их женами. Такие встречи, как правило, становились для меня настоящей пыткой, потому что на них с нами всегда обращались с преувеличенным почтением и с откровенным до вульгарности подобострастием. Иногда мне удавалось поболтать с молодыми женщинами, моими ровесницами, но эти беседы всегда сводились к тому, что они осыпали меня идиотскими вопросами о быте и нравах королевской семьи. Они желали знать, правда ли, что во дворце зал для бадминтона по вечерам используется как кинотеатр, и сколько ночей султан проводит с каждой из своих жен, и сколько заплачено за ожерелье, в котором одна из моих родственниц сфотографирована в журнале. Другой излюбленной темой для разговора было то, как повезло мне выйти замуж за принца, как прекрасно я теперь обеспечена финансово и как умно я поступила, заполучив такого мужа. В ответ на это мне часто хотелось рассказать им, как безрадостна и одинока на самом деле моя жизнь и насколько счастливей я была бы, оставшись в своей стране, но, разумеется, я никогда не решалась. Вместо этого я довольно быстро научилась играть отведенную мне роль и отвечать молчанием и ледяной улыбкой на самые нескромные вопросы.

Утешение я однажды нашла там, где меньше всего ожидала. Моей единственной подругой и союзницей стала первая жена султана Тенку Ампуан Бария, или Эндах, как я ее называла. Сейчас я уже не могу сказать, когда мы впервые обнаружили, что у нас много общего, но помню, что с какого-то момента она начала приглашать меня во дворец на чай по нескольку раз в неделю. К счастью, никто, даже муж, не мог запретить этих визитов и закрыть мне доступ в тот спокойный и прохладный рай, который создала Эндах в отведенных ей помещениях дворца Истана Бадария. Сначала каждый раз, когда подруга через фрейлину передавала мне приглашение во дворец, Бахрин считал своим долгом прочитать мне длинную лекцию обо всех тонкостях этикета, как будто я отправлялась туда с официальным визитом. На самом деле он просто не представлял себе, каким человеком была его тетка; об этом вообще знали очень немногие; и, разумеется, почти никто не догадывался о том, как печальна и унизительна жизнь королевы без наследника.

Чем ближе мы с ней становились, тем меньше думали об официальном протоколе, которому подчинялось все ее общение с другими людьми. Эндах была миниатюрной женщиной с изумительной, светлой и мягкой как шелк кожей, нежным голосом и чудесной улыбкой. От нее всегда пахло духами «Джой», а одеваться она предпочитала очень просто: дома Эндах обычно носила струящиеся шелковые кафтаны и красные детские шлепанцы. Она отлично играла в бадминтон, любила готовить и увлекалась разведением роз. Мы с ней часами рассматривали журналы, обсуждали модные фасоны и обменивались рецептами сладостей. Я осторожно поведала ей о вспышках ярости Бахрина, и она сказала, что в случае необходимости я всегда смогу найти убежище у нее во дворце.

Иногда Эндах рассказывала мне о первых годах своей семейной жизни – о том времени, когда она стала женой наследного принца. Тогда ей едва исполнилось шестнадцать, и за день до свадьбы она еще носила школьную форму. Эндах была дочерью султана Селангора, семья которого считалась довольно прогрессивной по мусульманским меркам отчасти благодаря тому, что Селангор в свое время был британской колонией. До свадьбы она ни разу не встречалась с дядей Махмудом, которого тогда называли Айах Муд, но ей показали фотографию жениха, и она по крайней мере знала, как он выглядит. Сразу же после свадьбы они отправились в Англию учиться: он – в военном колледже, а она должна была получить диплом по домоводству. Они приехали в Англию в тот период, когда там еще действовала карточная система, и поселились в небольшом живописном коттедже в Суррее. Глаза Эндах становились мечтательными, когда она рассказывала мне о том, как в первые годы семейной жизни они с мужем, забыв о протоколе и придворных, играли в свой дом и занимались хозяйством. Айах Муд любил ездить по окрестностям на велосипеде, и часто, взявшись за руки, они ходили по магазинам или в местный кинотеатр. Эндах тогда носила чулки со швом и западную одежду, а он – твидовый костюм, как и подобает сельскому джентльмену. Но, стоило им вернуться в Малайзию, идиллия кончилась и их отношения резко изменились. Душевная близость и чувство товарищества остались в прошлом, вытесненные многочисленными светскими обязанностями, протоколом, особенно строгим для наследного принца и принцессы, и главное – острой необходимостью как можно скорее родить наследника.

Однако, несмотря на желание, надежду, молитвы и несколько операций, Эндах так и не смогла подарить своему мужу сына. Поэтому через несколько лет Айах Муд взял вторую жену – сингапурку по имени Шарифа Нонг. Новая жена рожала принцу ребенка за ребенком, чем вскоре и завоевала его привязанность, а Эндах осталась только церемониальной фигурой и лицом на официальных портретах королевской семьи. К тому моменту, когда Айах Муд стал султаном, весь двор Тренгану уже четко разделился на две части: большая часть придворных перебралась в лагерь Шарифы Нонг, другие же продолжали демонстрировать преданность Эндах, но даже они у нее за спиной пресмыкались перед матерью наследного принца. Братья и сестры султана старались угодить и вашим и нашим и с наслаждением занимались своим любимым делом – плетением интриг. Шарифу Нонг боялись все. Она умело скрывала расчетливость и злобу под маской добродушия и мнимого чистосердечия, однако всем было известно, что доверять ей нельзя. Поэтому если придворные или члены семьи дарили что-нибудь Эндах, то обязательно тут же делали такой же или еще более дорогой подарок Шарифе Нонг.

Султан Махмуд всегда строжайшим образом соблюдал расписание: два дня он жил с Эндах, а следующие два – со своей второй женой, поэтому я приходила во дворец только в те дни, когда он оставался на половине Шарифы Нонг. Поездки за границу тоже поровну распределялись между двумя женами, но, если визит был неофициальным, султан обычно брал с собой мать своего наследника. Когда Эндах ездила с ним в Европу или Англию, она обязательно привозила мне целую гору любовно выбранных подарков: модные сумочки, отрезы ткани, прелестные украшения для волос. Однажды она привезла из Англии целую стопку журналов и альбомов с фотографиями принцессы Уэльской, для того чтобы я могла скопировать некоторые ее туалеты, слегка изменив их в угоду местным вкусам. Эндах знала, как тяготит меня необходимость ограничивать свой гардероб только однообразными национальными костюмами, поэтому она намекнула нескольким своим золовкам, что мне, пожалуй, больше пойдет одежда в западном стиле, при условии, разумеется, что она будет полностью отвечать мусульманским традициям. Она хорошо понимала, что в девятнадцать лет меня угнетала перспектива всю жизнь проносить один и тот же фасон.

Это был очень дипломатичный ход, потому что вся королевская семья Малайзии обожала принцессу Диану и одобряла все, что она делала или носила. Мы с Эндах с удовольствием изобретали способы приспособить туалеты принцессы к строгим требованиям двора: иногда просто прибавляли к короткому платью юбку, иногда удлиняли юбку Дианы, но оставляли гофрированный воротник и защипы на талии, как у оригинала. Постепенно я почувствовала себя увереннее и при поддержке Эндах начала создавать свой собственный стиль. У моих строгих баджу-курунгов теперь был модный силуэт с более широкими плечами, актуальные рукава, широкие в пройме и зауженные к запястью, и иногда, искушая судьбу, я позволяла себе даже V-образный вырез. В общем, при помощи своей любимой портнихи я использовала все способы, для того чтобы хоть как-то разнообразить свой гардероб и не отступить при этом от национальных традиций и требований скромности. Я поняла, что вышла из этой борьбы победительницей, когда мои туалеты начали копировать сначала дамы из королевской семьи, а позже, благодаря тому что жизнь при дворе широко освещалась прессой и телевидением, и рядовая публика.

Бахрин относился к переменам в моем облике со смешанным чувством. С одной стороны, ему льстило то, что мои фотографии постоянно появляются в журналах, а ему часто приходится выслушивать комплименты по поводу внешности и хорошего вкуса своей жены, но, с другой, он понимал, что это хоть маленький и довольно невинный, однако все-таки бунт, за который я должна быть наказана. Хотя наказать меня не представлялось возможным, потому что все эти перемены происходили при полной поддержке его тетки, жены султана. Подозреваю, что в этой ситуации он немного растерялся, но все-таки нашел способ выразить свое неудовольствие: за все четыре года муж не сделал ни одного комплимента ни мне, ни моей одежде.

Эндах была моей единственной подругой в Тренгану. Она расплакалась, когда я сообщила ей о своей беременности, а потом все девять месяцев поддерживала и ободряла меня. Мы часами сидели вдвоем в ее саду, в увитой розами беседке, откуда открывался прекрасный вид на Южно-Китайское море; рядом в вольере щебетали чудесные тропические птицы, мы разговаривали или молчали, и я вышивала приданое для своего малыша. Когда становилось слишком жарко, я уходила в дом, в прохладные комнаты, которые Эндах выделила специально для меня, и там, склонившись над швейной машинкой, шила занавески для детской и подрубала пеленки, а она время от времени заглядывала, чтобы проверить, как у меня дела. Пару раз Эндах даже заходила к нам в гости посмотреть, как идет ремонт в будущей детской, но очень скоро мы поняли, что этого делать не стоит, поскольку до этого она никогда не навещала никого из родни своего мужа – такие необычные визиты вызывали в семье ненужную зависть и сплетни.

Хотя у Эндах никогда не было своих детей, она воспитала много приемных. Она забирала их во дворец, а когда они вырастали, отправляла учиться за границу и не возражала, когда некоторые из них решили навсегда остаться в Соединенных Штатах. Кроме того, она воспитывала младшего из родных сыновей своего мужа – Тенку Барахуддина, или Адика, как его прозвали. Адика родила молодая деревенская девушка, в которую султан влюбился и ненадолго взял себе в жены. Сразу же после родов ребенка у нее забрали и отдали на воспитание Эндах.

Все время моей беременности наши отношения с мужем оставались довольно ровными. Только однажды он вышел из себя и ударил меня. Это случилось, когда я была на пятом месяце. Бахрин только что вернулся из очередной деловой поездки, которых за последнее время стало очень много. Я разбирала его вещи и болтала с Мак, заглянувшей к нам в гости. Вдруг мне показалось, будто меня сильно ударили в живот: в самом углу чемодана я обнаружила банку ароматизированного талька и скомканные женские трусики. Сидя на полу, я пыталась справиться с шоком, Мак сокрушенно качала головой, приговаривая: «Такой же, как его отец… Точно такой же, как его отец». У меня путались мысли, а к горлу подступила тошнота. Очевидно, эта незнакомая женщина хотела, чтобы я узнала об ее отношениях с моим мужем, а вот в планы Бахрина это скорее всего не входило. Он вернулся из поездки в отличном настроении и так заботливо интересовался моим здоровьем, что мне даже ненадолго показалось, будто муж по-прежнему любит меня. Правда, довольно скоро я вспомнила, что дело тут вовсе не в любви или нежности, а в том, что он воспринимает мой растущий живот как свидетельство своей мужской состоятельности.

Мак тут же объявила, что прочитает несколько дополнительных молитв за наш брак и постарается раздобыть какой-нибудь талисман, способный вернуть мне любовь мужа, а потом поспешно удалилась к себе, жалуясь на ходу на упадок морали и плачевное состояние современных нравов. Краем уха я слушала ее бормотание, а мое сердце разрывалось от обиды и гнева. Я твердо решила выяснить всю правду, когда Бахрин заедет домой в обеденный перерыв. Не желая, чтобы о моем унижении узнали слуги, я пораньше отпустила домой Зах и отослала Ван Су с каким-то поручением. Как оказалось позже, это было моей первой ошибкой.

Услышав, что к крыльцу подъехала машина, я вышла навстречу Бахрину, проводила его до дверей нашей спальни и там, прямо у двери, предъявила улики и потребовала объяснений. Сначала он неуклюже пытался доказать, что это мои вещи. Потом принялся утверждать, что понятия не имеет, как они попали к нему в чемодан – скорее всего упали туда случайно. Тогда я со злостью крикнула, что ни на секунду не верю всей этой глупой лжи и что даже его собственная мать нисколько не удивилась его измене. И тут лицо Бахрина вспыхнуло от гнева, а его поведение из высокомерно-насмешливого вдруг сделалось агрессивным. Он шагнул ко мне так быстро, что я не успела отскочить, и резко толкнул в грудь. Толчок был настолько сильный, что я вылетела через открытую дверь на улицу и, пересчитав спиной шесть или семь ступенек террасы, с глухим стуком упала на забетонированную площадку перед домом. Основной удар пришелся на затылок, спину и локти.

Судя по лицу Бахрина, это падение испугало его не меньше, чем меня. Он бросился ко мне и опустился на колени, взволнованно спрашивая, все ли в порядке с ребенком. Я в первую очередь тоже думала только об этом, но, судя по тому, что ребенок толкался и двигался как обычно, с ним ничего не случилось: падая, я инстинктивно сделала все, чтобы защитить живот. Испуганный Бахрин помог мне подняться на ноги, довел до спальни и там уложил на кровать. Я плакала, а он, велев мне не двигаться, быстро вышел из комнаты. Через минуту я услышала, что он разговаривает по телефону. Я разобрала только несколько слов: «споткнулась», «один шаг», «неуклюжая», «лучше удостовериться»; потом он повесил трубку и вернулся в спальню.

Подойдя к кровати, Бахрин взял меня за руку, крепко сжал ее и сообщил, что позвонил доктору и рассказал ему обо всем, что случилось. Я с горечью заметила, что он наверняка не рассказал доктору всей правды, но муж резко оборвал меня, рявкнув, что сообщил этому келингу ровно столько, сколько тому надо знать, и что я не должна перечить. Он добавил, что, если я расскажу хоть одному человеку о том, что на самом деле произошло, он сразу же после родов отберет у меня ребенка, а меня отправит в Австралию. Бахрин разыграл свою козырную карту. Я знала, что это не пустая угроза: прецеденты в Малайзии уже имелись. Я коротко кивнула в знак того, что все поняла, и попросила его уйти.

У меня болело все тело и начинала неметь спина. Про себя я горячо молилась, чтобы ребенок не пострадал, и снова и снова клялась себе, что больше никогда в жизни не подвергну его такому риску и не стану провоцировать мужа. Единственное, о чем я должна сейчас думать, – это ребенок. Я пролежала так, всхлипывая, несколько часов. Я плакала о себе, о своем малыше, о жизни, которая ждет его здесь, и о своем муже, которого, как мне тогда казалось, я все еще любила.

Впоследствии Бахрин рассказал всем своим родным, что я неловко оступилась и упала со ступенек крыльца. Мак очень сочувствовала мне и, кажется, не особенно верила объяснениям Бахрина, но она, как и все остальные женщины из их семьи, никогда не осмелилась бы вслух выразить недоверие к словам мужчины, поэтому предпочитала не задавать мне вопросов.

Вместо этого она пригласила деревенскую знахарку по имени Мок Сунг, для того чтобы та позаботилась о моих синяках и ушибах. Мок Сунг оказалась крошечной восьмидесятилетней старушкой со сморщенным, как грецкий орех, личиком и искривленными от старости руками. Она часто разражалась веселым молодым смехом и больше всего на свете обожала телевидение. Мок Сунг приходила раз в неделю и по два часа массировала мне спину с удивительной для такого древнего и крошечного существа силой. Мак с тетей Зейной обычно присутствовали при этом массаже и развлекали меня болтовней. Свекровь рассказала, что за двухчасовой сеанс платит знахарке десять ринггитов, то есть три с половиной фунта. Мне казалась, что это чересчур мало за такую тяжелую работу, и я всегда совала Мок Сунг еще несколько монеток, что, естественно, вызывало неодобрение свекрови и тетки, уверяющих, что я безбожно вздуваю цены.

Эти сеансы массажа были моим единственным физическим контактом за все время беременности. Бахрин уже давно отказался от сексуальных отношений со мной. Когда ему случалось увидеть меня раздетой, он с удовольствием сообщал мне, как ужасно я теперь выгляжу. И даже до беременности он не упускал случая язвительно заметить, что я должна благодарить его за то, что он сделал меня мусульманкой, так как у меня безобразные ноги. «Тебе повезло, что теперь их приходится закрывать, – говорил он. – Ножки у нашего стола и то красивее». В итоге я начала так стесняться собственного тела, что в присутствии мужа старалась прикрыть его даже больше, чем этого требовали мусульманские правила.

Вскоре после падения со ступенек мне удалось выпросить у Бахрина разрешение поближе познакомиться с американкой по имени Фиона. Ее муж, пилот вертолета, временно работал в Тренгану, осуществляя воздушную связь между материком и нефтяными платформами в открытом море. Впервые я познакомилась с Биллом, когда он по ошибке заехал на своей машине в нашу «дворцовую деревню». Меня в качестве переводчика вызвали тетушки, взволнованные появлением в их саду незнакомого белого мужчины. Выяснилось, что Билл пытается найти дом для своей жены и ребенка, которые должны были вот-вот приехать к нему из Америки. После долгих споров и сомнений тетушки решили, что мы должны ему помочь. Главную роль в принятии этого решения сыграла Мак, которая по моим умоляющим глазам, видимо, поняла, как не хватает мне подруги и общения на родном языке. Она захотела сама сообщить об этой новости Бахрину, и я с радостью согласилась.