Текст книги "Старше на одно лето"

Автор книги: Зеин Шашкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Мне почему-то все время хотелось спросить, играет ли он в волейбол. С таким ростом можно было стать отличным нападающим. Но я ничего не спросил, а только ответил, что да, действительно, был такой случай.

– Это правда? – резко спросил тощий, и я представил себе, как он гасит мяч. Неплохо бы, наверное, получилось. .

– Если писали в газете, выходит, что правда,– отрезал я.

– Да вы не волнуйтесь,– ласково сказал мужчина в очках и улыбнулся.– Мы верим, что вы хороший сталевар. Просто нам надо узнать, как вы добились такого высокого результата.

– А вы приходите в цех, покажу,– улыбнулся я ему в ответ.

– Вот как? – опять усмехнулся тощий,– А хотите напрямик? Мы знаем, что вы никогда не давали 180 процентов. Это вам приписали. И мы хотим услышать от вас честное признание до проверки документов.

– Нет, вы проверяйте,– сказал я. В моей голове молниями метались мысли. Я лихорадочно думал, как мне поступить. Сказать, что да, действительно я никако го подвига не совершал, значит поставить под удар Антона Ивановича. Но скрывать было уже нечего,– Вы проверяйте, пожалуйста,– повторил я.

Наступило молчание.

– Да,– сказал я.– Да! Рекорд я дал с помощью товарищей.

– Что значит «с помощью?» Как это? – обрадовался тощий.– Значит, вам приписали чужие цифры?

– Приписки не было! Была товарищеская взаимовыручка!– опять отрезал я.

– Ну, и во имя чего же выручали вас товарищи? – забарабанил пальцами по столу лысый.

«Рано барабанишь, барабанщик»,– подумал и сказал:

– Об этом нетрудно догадаться.

– Чтобы на хорошем примере подтянуть отстающих и поднять производительность труда,– не то осуждая, не то защищая меня, проговорил очкастый. Он почеркал. что-то у себя в блокноте и, сняв очки, взглянул на меня неожиданно добрыми, теплыми глазами и сказал:

– Вы можете идти, мы разберемся сами.

Я молча поднялся и пошел к двери. Хватит устраивать тут суд надо мной. Я сказал все, как было, и их дело поверить мне или нет, но я никогда не был подсудимым и не буду им. У двери меня догнал очкастый. Он осторожно и доброжелательно взял меня за локоть и негромко сказал:

– Вы, товарищ Омаров, зря кипятитесь. Наш долг... – Ну и выполняйте его, если это долг,– проговорил я и вышел из кабинета.

На улице было жарко. Деревья застыли, как часовые. Закрылись чашечки цветов. В воздухе стояло такое спокойствие, что мне подумалось: все, что только что происходило в парткабинете, плохой сон. Я резко повернулся и пошел к особняку директора. Мне надо было посоветоваться с Ольгой.

Асфальт проминался под моими каблуками. Я так задумался, что и не заметил, как перешел на солнечную сторону улицы. Здесь почти никого не было. Все старались спрятаться в тень. Я не мог поверить, что члены комиссии серьезно думают, будто бы Антон Иванович приказал приписать мне лишние тонны стали. Просто весь цех мне тогда помогал.

В этом, наверное, и заключается вся ошибка. Не надо было мою бригаду ставить в исключительные условия. Сейчас я это уже понимал очень ясно.

Небольшой белый домик, в котором жил Антон Иванович, все в городе звали «особняк». Неизвестно, кто и когда дал ему такое название, хотя сам домик, окруженный крошечным палисадником, меньше всего походил на особняк. Сколько я помнил себя, стоит этот дом и, странное дело, совсем не меняется. Как будто в этом переулке остановилось время. И только тополя, за которыми сейчас прячется домик вместе с крышей, говорят, что время все-таки идет. Эти тополя лет десять назад посадили мы с Ольгой.

С непонятной радостью я толкнул легкую калитку. Прошел по выложенной белыми камнями дорожке (тоже наша работа!) через садик и вошел в настежь распахнутую дверь.

На секунду задержался у большого зеркала, чтобы взглянуть на себя, и в это время услышал приглушенный разговор в комнате Антона Ивановича. Сначала кто-то бубнил неразборчиво и торопливо. Потом раздался сердитый голос Антона Ивановича:

– Уходите! Никакой иной должности я вам не дам!

Послышались шаги, и кто-то приоткрыл дверь. Потом остановился, и я услышал:

– Вы же умный человек, а так глупите. Потерять дочь легко, а вот потом найти...

Я узнал голос Хисаныча и вздрогнул. Первым моим движением было уйти, но я остался.

– Она никогда не уйдет от меня,– проговорил Антон Иванович.

– И простит вам, что вы ее всю жизнь обманывали!

«О чем это он?» – подумал я и резко толкнул дверь. Первым, кого я увидел, был Антон Иванович. Он лежал, откинувшись на подушке, и на его бледном, даже на белой материи, лице, казалось, живут только одни глаза. Может быть, мне почудилось, но я увидел в них слезы. Антон Иванович улыбнулся мне и закрыл лицо рукой.

Повернув голову, я увидел Хисаныча, отступившего от кровати. Я усмехнулся и отошел от двери. Он что-то хотел сказать, но только кашлянул и, сгорбившись, шмыгнул мимо меня. Я почувствовал запах водочного перегара.

Антон Иванович махнул мне рукой, чтобы я подошел ближе. .

– Что-то худо мне, брат,– прошептал он, и я испугался, увидев, какие серые у него губы.

– Сегодня второй раз, совсем расклеился,– он попытался улыбнуться.

Я взял с тумбочки пузырек, достал из коробочки кусочек сахару и накапал валидола. Антон Иванович чуть заметно кивнул мне. Я сел и, стараясь говорить спокойно, сказал:

– А вы бы, Антон Иванович, махнули бы на юг.

– Хотел я... да видишь, что тут происходит.

Минут через десять Антон Иванович почувствовал себя лучше. Он лег на подушке повыше и стал расспрашивать меня про комиссию.

– Ну, что ж, комиссия есть комиссия,– сказал я.– В основном ищут приписки, очковтирательство.

Антон Иванович слабо улыбнулся.

– Не там они ищут,– он помолчал, потом добавил:– Ты же не отрицал, что тебе помогали?

– Нет.

– И Стаханову помогали, и Мамаю. Это же принято было.

Мне очень хотелсоь сказать, что именно было, и я бы сказал, но Антон Иванович опять устало прикрыл глаза, и я промолчал.

– Интересно, кому же надо тут мутить воду? – задумчиво спросил он.

Вдруг мне что-то пришло в голову, и я спросил:

– Не тот ли, который только сейчас ушел? – намекнул я.

– Нет,– голос Антона Ивановича неожиданно окреп.– Он мелкая сошка. Его просто могут подобрать и использовать другие. .

«Тогда Айдаргалиев,– подумал я, но вслух не сказал.– А вообще-то почему бы и не Айдаргалиев? Чтобы скорее освободилось директорское кресло, решил подтолкнуть старика».

По ступенькам дробно застучали каблуки. Антон Иванович улыбнулся и сказал:

– Ольгунька бежит с завода...

В комнате сразу все изменилось, как будто зажгли огромную электрическую лампу. За одну минуту Ольга успела подложить Антону Ивановичу еще одну подушку, убрать с его тумбочки газеты и сказать, что читать ему не надо, а попозже она сама почитает, принести букет цветов и поставить их в большую хрустальную вазу и убежать в кухню.

Когда она ушла, мы еще немного поговорили с Антоном Ивановичем, а потом он закрыл глаза, и я тихонечко вышел.

Но на кухне от меня проку было мало. Я только мешал.

Наконец Ольге надоела моя «помощь», и она, засмеявшись, сказала:

– Плохой из тебя муж получится.

– Еще подучусь,– сказал я.– Мне не переучиваться, как некоторым... .

Ольга замахнулась на меня поварешкой, но в это время в дверь постучали.

Вошли трое: главный инженер, высокий тучный человек, которого на заводе никто не замечал, Айдарга– лиев и какой-то незнакомый человек из области. Они во что бы то ни стало хотели пройти к Антону Ивановичу. Им надо было решить вопрос с поставками. Ольга вежливо, но твердо отбила все их атаки.

– Никаких поставок, никаких заводов,– сурово сказала она.– У него и так два раза сегодня был приступ. Сами решайте все.

Главный инженер и представитель из области ушли, но Айдаргалиев остался. Он со смущенной улыбкой попросил:

– Можно, я посижу с вами, а то что-то скучно одному в пустой квартире.

Мы не включали электричество, и в комнате стояла голубая полутьма. Айдаргалиев шепотом начал рассказывать, как он сегодня отбивался от нападок совнархозовской комиссии.

– Ну и выжиги там,– усмехнулся он.– Особенно маленький в очках. Смотрит на тебя как на преступника. Но не на того напали! Я им...

Что-что, а говорить Айдаргалиев умел. Особенно если речь шла о его собственных заслугах. Дескать, и трудно, и сложно, но не придавайте этому большого значения, для меня и это чепуха!

– Бывают случаи,– рассказывал он,– когда нападают из-за угла. Да еще на одного несколько человек. Накинут мешок и завяжут тесным узлом. Попробуй освободись! Точно в таком положении оказался сегодня я сам... Я один, их трое. И у всех вот такие портфели с бумажками...

– И как вы отговорились? – спросила Ольга.

Мне вдруг показалось, что она очень устала сегодня. Мне захотелось подойти к ней, обнять ее за плечи и тихонько встряхнуть. Я так замечтался, что не услышал сначала, что ей ответил Айдаргалиев. До меня дошли только последние слова:

– Да не сомневайтесь вы, Ольга Антоновна!

Еще раньше, с год назад, я понял, что главное для моего начальника – собственное «я». И когда он начинал выпячивать его, я не удивлялся, но сегодня Айдаргалиев старался особенно. Он наверняка рассчитывал, что Ольга передаст весь разговор отцу, и Антон Иванович узнает, как Айдаргалиев отстаивал честь завода.

– Но все-таки, Айдаргалиев, а как вы им доказали, что на заводе все благополучно? – настойчиво повторила Ольга голосом сухим и бесцветным. Она умела так говорить, как будто царапала иглой по стеклу.

Айдаргалиев отошел к окну. Закурил. Осветился огоньком папироски. И наконец решился.

– Да в общем-то очень просто,– вздохнул он.– Я сказал, что рекорд был, но его не стало. Товарищ рекордсмен зазнался. Не сумел удержаться на завоеванной высоте...

– Значит, все шишки на бедного Макара? – Ольга повернула лицо в мою сторону.

– А что было делать? – Айдаргалиев развел руками.– Сам виноват. Мы ему создали условия. Помогали, а он плюнул на все и топчется на месте. Но комиссия, комиссия, создатель, там один такой очкарик сидел, что, ей-богу, Ольга Антоновна, мне захотелось заехать ему по очкам.

– Ну и съездил бы,– сказал я сердито.– В жизни ведь не съездишь.

И я отвернулся от Айдаргалиева и стал смотреть на Ольгу. Она улыбнулась мне и хотела что-то сказать, но в это время Айдаргалиев опустился с ней рядом на табуретку. Она стояла, он сидел; положил ногу на ногу и, слегка покачиваясь, иронически смотрел на меня, потом проговорил:

– Ольга Антоновна, я хотел поговорить с вами наедине.

– Мешаю, значит? – спросил я и пошел к двери.

– Ольгунька! – вдруг услышали мы слабый голос Антона Ивановича из другой комнаты.– Ты меня сегодня кормить собираешься? Или голодом решила заморить?

Ольга встала и ушла в комнату отца. Через минуту она вышла оттуда и сказала Айдаргалиеву:

– Вам он велел подождать.

Все время, пока Антон Иванович ужинал, Айдаргалиев сидел как на иголках. Он несколько раз подходил к окну и смотрел в ночь. Потом ходил из угла в угол по ковру, сцепив пальцы за спиной. Наконец Ольга вынесла поднос с чайником и кивнула ему.

Айдаргалиев выпрямился, пригладил волосы и легкой походкой пошел в комнату больного. Мы с Ольгой молча смотрели ему вслед, потом посмотрели друг на друга и засмеялись.

– Я знаю, что ты думал,– сказала Ольга.– Ты думал: «Какой артист!»

– А я знаю, что ты думала,– сказал я,– Ты думала: «Какой интересный».

Ольга замотала головой и покраснела.

Мне вдруг вспомнился один случай, Я и старый сталевар Жакан, который сейчас уже на пенсии, сидели в кабинете Айдаргалиева. Он уламывал меня, чтобы я повторил свой рекорд. Наш разговор перебил звонок директора. Айдаргалиев моментально преобразился, залебезил, заюлил, завертелся, голос его стал сердечным, как будто только что не звенел в нем металл. Поговорили, сразу же куда-то побежал. Аксакал Жакан насмешливо посмотрел ему вслед и сказал:

– Этот далеко пойдет, если вовремя не остановят...

«И все-таки Айдаргалиев очень красивый»,– с завистью подумал я, когда он вошел в комнату больного, и сказал:

– Если бы я был девушкой, то наверняка влюбился бы в него.

Ольга вдруг засмеялась, схватила меня за волосы и растрепала их. Осторожно, чтобы она не заметила, я поцеловал край ее платья. Она, наверное, догадалась, что я сделал, и прижала мою голову к своей груди. Честное слово, я не знаю, сколько прошло времени с того момента, но мне показалось очень долго, потом Ольга вдруг резко встала и точно так же, как перед этим Айдарга– лиев, несколько раз прошла по комнате.

– Ты знаешь, Султан, кого я недавно видела? Твою Хадишу. Гордая она. Прошла, даже глазом не повела в мою сторону.

– Почему она моя? – воскликнул я чрезмерно горячо.

Ольга ничего не ответила, только усмехнулась, а мне стало стыдно, что я ответил как мальчишка, но делать было нечего, я нахмурился и отвернулся.

Из комнаты, задом, на цыпочках, вышел Айдаргалиев и помотал нам головой:

– Очень плох,– сказал он.– Все его раздражает. Я пошел.

– Постойте, я открою вам дверь,– сказала Ольга и прошла за ним.

А мне вдруг стало почему-то очень, очень грустно.

На другой день я пошел к Жаппасу на дом. Я был зол как черт. Я как-то забыл сказать, что план переделки всей схемы работы мы сначала проверяли с Ольгой (она высчитывала все на логарифмической линейке), потом с бригадой на заводе. Как будто все получалось. Но опять подвел Жаппас. Все были в сборе, только он не пришел. Мне сказали, что он обиделся на карикатуры в стенгазете. Я тащу красного от гнева и смущения Жап– паса на аркане. Рядом стоит милиционер. От такой карикатуры, прямо сказать, можно полезть на стену, избить художника, поссориться насмерть со мной, но сорвать работу... И это после того, как ему дали квартиру! В общем, повторяю, я был зол как черт. Ну, подожди, думал я, сидя в атвобусе, ох, погоди... Слез я на останов

ке «Микрорайон», нашел дом Жаппаса и поднялся на четвертый этаж. За дверью его квартиры слышался звонкий женский смех. Я надавил кнопку. Смех сразу смолк.

Дверь открыл сам Жаппас. А в коридоре стояла Ха– диша. Волосы она закрутила на макушке и от этого казалась выше и красивее. Она усмехнулась, увидев меня, и, не торопясь, прошла на кухню.

– Почему ты не вышел на работу?—чувствуя, как раздражение не дает мне взглянуть на Жаппаса, зло спросил я.

– Да... вот... квартиру приводил в порядок.– Жаппас с виноватым видом почесал затылок.

– Ты что ж, милый, думаешь, квартиру тебе дали, чтобы ты в ней сиднем сидел, когда все работают? Чтоб ты бездельничал? – слово «бездельничал» я проговорил по-русски, и оно прозвучало, как удар камчи.

– У Хадиши был выходной. Я и попросил ее убрать,– оправдывался Жаппас.

– Ты на Хадишу не сваливай. Эх, Жаппас, все для тебя стараются, а ты будто и не человек вовсе.– Я махнул рукой и сел на подоконник.

Из кухни вышла Хадиша. Она не торопясь подошла ко мне вплотную и, глядя прямо в глаза, проговорила:

– Тазша-бала нашел золотой дом. А ты, как даупе– ри, хочешь его выжить. Но я колдунья, и берегись меня!

Она сказала это очень серьезно, и что-то в ее голосе поразило меня. Она никогда раньше не разговаривала со мной так.

– Это он тазша-бала? – спросил я.– Да он просто прогульщик...

– Султан,– она поглядела мне прямо в глаза.– Этот прогульщик – мой жених.

Я сразу замолчал и сник. Да не может быть! Вот это доигрался! Все упустил, ничего не заметил! Ай да парень! Да нет, это все розыгрыш, просто Хадиша хочет, чтобы я приревновал ее к Жаппасу, и я, взяв ее за руку, строго сказал:

– Нечего тебе здесь болтаться. Пойдем отсюда.

– А ну, отпусти,– жестко проговорил Жаппас, подходя.

Хадиша вырвала руку и отошла.

– Я люблю ее,– тихо проговорил Жаппас, надви

гаясь на меня,– Ясно?

– Ясно,– ответил я.– Чего уж тут неясного.,. Нет, все правда, все правда, все-все! '

Вот и еще одна ушла от меня. Опять ты что-то сделал не так. Эх ты, недотепа! Я пробормотал что-то невнятное и вышел.

Поздно вечером, когда закончилась программа по телевизору, я услышал, как около нашего дома остановилась автомашина. Потом раздался звонок. Я открыл дверь и увидел шофера Антона Ивановича. Лицо его было мокрое, и я подумал, что он плачет. Шофер молча протянул мне записку. «С палой очень плохо. Немедленно приезжай. Ольга».

Я выскочил из дома, даже забыв накинуть плащ. Тяжелый холодный дождь барабанил по ветровому стеклу. Я почему-то вдруг вспомнил тощего представителя госконтроля.

Ольга сидела в гостиной, опустив голову, но не плакала. В комнате пахло камфорой и еще чем-то холодящим ноздри. Я молча сел рядом с ней и взял ее за плечи.

– Ты слыхал, что произошло? – спросила она и вздрогнула.

– Нет.

– У папы инфаркт... Пришел тот тощий из госконтроля и сказал, что на заводе обнаружены приписки. Вот так...

– Я знаю о приписках,– сказал я.—Это моя дурная голова виновата...

Она вздохнула.

– Это Айдаргалиев виноват. Он подвел и себя, и тебя, и папу. И зачем это ему надо было?

– А может быть, это все-таки не приписка? Ведь сталь-то наш цех дал! – горячо заговорил я.

– Нет, приписка! Сейчас объяснили все,– сказала она.– Есть строгий приказ совнархоза – все выработки после двенадцати часов ночи в конце года начисляются на следующий год. А он приписал их тебе! – Ольга усмехнулась.– Понимаешь, перевыполнение плана, премия, слава, в его цехе выращены замечательные производственники. Боже, как он мне противен! – вдруг воскликнула она и сжала кулачки.

Мы с Ольгой дежурили у постели Антона Ивановича до утра. Через каждые полчаса из соседней комнаты,

где Ольга поставила ему раскладушку, приходил врач, на кухне расположилась сиделка.

Ольга тяжело молчала, уставившись в одну точку. Глаза были сухие, блестящие. Мне казалось, что она вообще не видит сейчас никого и ничего. Вдруг она тихо сказала:

– Вчера Айдаргалиев намекнул папе, что он знал о приписках...

– Ложь! – вполголоса воскликнул я.– Никогда я не поверю, что Антон Иванович... Никогда!

Ольга взяла мою руку, поднесла ее к щеке и тихо сказала:

– Спасибо тебе, Султан!

Утром, невыспавшиеся, мы пошли на смену.

Над озером клубились черные грозовые тучи. Дождь перестал, но в воздухе резко пахло сыростью.

И настроение у меня было под стать хмурому утру. Но когда я вошел в цех, то почувствовал, что плохое настроение улетучивается. Со мной всегда так бывает: стоит только начать работать, и я забываю обо всем. Цех для меня – как валидол для больного сердца Антона Ивановича.

Оглядываясь вокруг, я иду на свое рабочее место. Все здесь мне знакомо до последнего винтика. Вон высоко под потолком, отсюда кажется птицей в гнездышке, висит крановщица. Это Хадиша. Она машет мне рукой, и я тоже отвечаю ей. Потом она исчезает в кабине, и огромный ковш с кипящей сталью плавно движется вдоль цеха.

По винтовой лестнице я поднимаюсь на сварочную площадку. Теперь передо мной, вытянувшись в ряд, как солдаты,'стоят мартеновские печи.

Подошли подручные – с виноватой улыбкой Жаппас, ухмыляющийся, наверное, опять с какой-нибудь новостью, Санька, молчаливый и сосредоточенный Есен, С блокнотом в руках поднялась на площадку Ольга.

– Ну, начинай!

– Ольга будет вести хронометраж! – сказал я.– Санька и Жаппас загружать печь! Есен управлять мульдой! У прибора – я. На-ча-ли!

Если говорить так, как пишут в газетах, то мирный бой за сталь шел беспрерывно восемь часов. Все получалось как надо. Я метался от одной печи к другой. Кри

чал на Жаппаса, который и так из кожи лез, чтобы загладить свою вину, подбадривал Саньку, шутил с Есе– ном. Мы закончили горячий ремонт печи и успели выплавить сталь за смену – все это заняло меньше времени, чем положено. Так мы выиграли драгоценные минуты.

– Сорок пять минут уже в запасе! – закричала Ольга, размахивая часами.

Когда подбежал Айдаргалиев; мы уже заканчивали разливку.

Яркое пламя озарило весь цех разноцветными бликами. Ослепительно белый ручей стали бежал по желобу и, разбрызгивая искры, разливался по ковшам.

Из всей работы я больше всего люблю момент разливки. Словно мы разливаем по черным ковшам солнце и отсветы его озаряют наши лица.

Лейся, лейся, сталь—мой пот, моя кровь, мое счастье! Завтра ты вернешься в наши дома телевизорами и холодильниками, чайниками и кастрюлями.

Льется сталь – мой пот, моя кровь, мое счастье! Завтра она повезет нас в Москву на «Ил-18».

Льется сталь – мой пот, моя кровь, мое счастье! Завтра она будет беречь мой покой континентальной ракетой, полетит спутником, понесет на себе к Луне человека.

Айдаргалиев раскрыл широко объятия и хотел меня поцеловать, но я нагнулся и поднял кочергу. Тогда начальник цеха поцеловал ничего не ожидавшего Саньку. И Санька вытер место поцелуя черным от сажи рукавом брезентовой робы. А Айдаргалиев смеялся и говорил:

– Мы спасены, ребята! Мы теперь им всем докажем!

Наш рекорд привел многих в недоумение. Над нами перестали подсмеиваться, приходили к нам в цех и смотрели на нашу работу. В таких случаях Санька говорил:

– Пожалуйста, учитесь. Мы с дорогой душой. У нас секретов нет, мы же не капиталисты какие-нибудь...

В воскресенье вечером меня позвал к себе Антон Иванович. Я надел новый костюм, темно-синий, модный, белую рубашку, нейлоновый галстук и пошел к директору.

Старик мой лежал на спине, и я бы не сказал-, что вид у него был жалкий. Даже наоборот. Он смотрел весело и чуть насмешливо.

– Ну, спасибо тебе, парень,– негромко сказал он.– Я знал, что ты умеешь дорожить честью!

Антон Иванович прикрыл глаза и вздохнул.

– Да вы не волнуйтесь,– сказал я.

– Нет, нет... Я думаю, что человек всегда так – что посеет, то и пожнет. Я не считаю себя хорошим садовником. Я простой труженик, но мне приятно сознавать, что вот такие парни, как ты, работают на нашем заводе...

– Антон Иванович, может быть, поговорим потом, а то Ольга ругаться будет...

– Нет,– твердо сказал Антон Иванович.– Давай поговорим... Я в жизни сделал две ошибки. Первая моя ошибка – Ольга. Ты знаешь, что она мне не родная дочь?

И тут я вдруг, и сам не знаю как и почему, понял все. Так вот что значит тот разговор, пронеслось у меня в голове. Его намеки. Его появление у кровати больного: вот что все это значит.

– Хисаныч? – спросил я.

Раскрылась дверь, и вошла Ольга. За ней, ступая на цыпочках, появился Айдаргалиев. Он остановился в ногах и, улыбнувшись, слегка поклонился.

– Вот этот приятный молодой человек – моя вторая ошибка! – нахмурился Антон Иванович.– Я делал на него ставку. Думал, что он заменит меня, а он...

Антон Иванович закрыл глаза и болезненно сморщился. Ольга махнула нам рукой на дверь, и мы вышли.

Айдаргалиев, белый, заложив руки за спину, вышагивал из угла в угол. Он, наверное, хотел дождаться Ольгу и поговорить с ней. Мне теперь это было не страшно, Я кивнул ему и вышел на улицу.

Стоял теплый вечер. С озера на город наплывал туман. Я пришел домой и застал Хисаныча. Он сидел на кушетке, зажав сигарету в руках, курил. Мама возилась на кухне.

– Вы что, меня ждете? – насмешливо спросил я.

– Тебя,– ласково ответил Хисаныч.– Есть разговор! Слушай, джигит, не сегодня-завтра директор отправится в лучший мир. Ольга останется одна. А я тебе давно хотел сказать, что Ольга – это...

Тут я спокойно взял его за шиворот, слегка приподнял и тряхнул. Потом вынес на лестницу, поставил на ступеньки и «ласково» сказал:

– Если ты, черт, шайтан, мухомор, не исчезнешь из нашего города, пеняй тогда на себя! Слышишь? А сейчас– бегом...– и я слегка шлепнул его ладонью по спине. Хисаныч вздрогнул, ожидая удара, потом скатился с лестницы.

Стало совсем темно, но звезд в туманном небе не было видно. Только у горизонта дрожала яркая белая точка. Она одна пробивала завесу тумана. «Что это за звезда? – никак не мог вспомнить я и вдруг засмеялся.– Это же зажгли электрическую звездочку на моей домне! Так вот что это была за звезда, самая яркая, самая светлая, путеводная звезда моей жизни...»

Что-то медленно опускалось мимо моего лица на землю. Я подставил ладонь и поймал лист тополя. Он был уже сухой и желтый.

«Вот и еще лето прошло,– подумал я.– Вот и еще на одно лето я стал старше».