Текст книги "Старше на одно лето"

Старше на одно лето

Сегодня в моей жизни произошло нечто невероятное. Я ударил старого и, как у нас на заводе все считают, очень заслуженного человека – сторожа из шихтового двора. Да нет, даже и не ударил, а схватил его за шиворот и выбросил на улицу. Словом, ко мне пришел гость, а я его выгнал. И еще одно: именно этот старик должен бы, по идее, стать мне после матери самым близким человеком на свете, а я так с ним поступил! И сделал это в ответ на дружбу, которую он предложил мне вполне искренне. Я, помню, еще крикнул: «Убирайся, шайтан, чтоб ноги твоей здесь не было! Увижу – убью!» А самое-то, самое скверное во всем этом: я вовсе не считаю себя виноватым и если придется, то готов повторить все сначала.

Однако пора перестать интриговать читателя. Надо рассказать все по порядку, но начинать придется издалека, ибо это совсем не простая история. Дело не в том, что я чрезмерно вспыльчив или горяч, нет, конечно. Часто бывает так: надо поругаться, а я стою как столб и молчу. Зато бывает и наоборот: надо молчать в тряпочку, а я поднимаю хай на весь цех. Потом самому неудобно, даю зарок, ругаю себя, а назавтра повторяется все с самого начала. Или вот еще: люблю мечтать. Приду вечером усталый, надо спать, а я сижу у себя в комнате на подоконнике до полуночи и то в Москве себя воображу, то в Лондоне, а то и по Луне прогуляюсь, а раз вообразил себя даже в сказочном городе Шаме, но об этом потом. Это тоже не просто.

Но что ни говорите, а серьезности у меня не хватает. Правда, не все это замечают, потому что внешне-то я парень ничего. Произвожу в общем неплохое впечатление. Особенно на девушек. Не знаю почему, но многим из них нравятся парни высокого роста. А я, когда пойду служить в армию, наверняка стану правофланговым. Ольга, дочь нашего директора, когда приехала из института на первые каникулы и увидела меня, от удивления даже рот открыла:

– Султанчик! Как ты вырос! Высокий стал, стройный...

Ну если говорить про мое лицо, то особенно тут хвалиться, прямо скажем, нечем. Обыкновенное лицо. Но зато шевелюра, шевелюра! Волосы иссиня-черные и вьются.

По моим словам вы можете подумать, что зеркало занимает в моей жизни важное место. Но это не так. Я даже бриться натренировался без зеркала, на ощупь. Воткну свою «Неву» в розетку, ну и пошел. Получается лучше чем у парикмахера. Если взять описание казаха, сделанное лет сто назад, то я мало похож на него. Видно, со временем все изменяется, даже человеческие лица. Но это особый разговор, а я ведь хочу рассказать о себе – вернее, о последнем годе своей жизни. Он у меня переломный.

До этого я жил незаметно и ровно. Кончил десятилетку и стал работать сталеваром на заводе. И была моя жизнь в это время похожа на трамвайную линию из трех остановок—дом, завод, театр. А потом мой трамвай сошел с рельс и покатился под откос. Вы, конечно, догадались, что виною была девушка. Звали ее Хадиша. Была она похожа на тростинку: высокая, с длинными, худыми, как у мальчишки, ногами. Лицо у нее было очень смуглое и круглое. Родом она из баян-аульских гор. Откуда и моя мать. Кажется даже, что они с ней из одного рода.

Хадиша рано осиротела и воспитывалась у старшего брата. Окончила ФЗУ и стала работать у нас на заводе крановщицей. Вначале она познакомилась не со мной, а с мамой. Не знаю, чем она покорила старушку, так что та в ней души не чает. Несколько раз уже говорила, чтобы я женился на Хадише.

– Лучшей невесты, сынок, не найдешь,– говорит она мне.

Я с матерью не люблю спорить. Но жениться... Ну конечно, Хадиша хорошая девушка. Но хороших девушек сколько угодно. Не на всех же на них жениться! Я женюсь на той, без которой мне и белый свет будет немил.

Мои друзья из бригады почему-то считают ее чудачкой. Их удивляет, что взрослый человек не может уйти из ребяческого мира сказок,– Хадиша их знает очень много и любит рассказывать всякому, но я-то совсем не удивляюсь этому. На меня и самого иногда находит что– то подобное. .

Вчера после оперативки, когда половина людей уже ушла в цех, Санька, которого мы зовем за его длинный язык балаболкой, через всю комнату закричал мне:

– Слушай, Султан, а где же твоя чудачка? Она что, Не должна сегодня работать? Ты ее освободил?

Хотел я ему дать оплеуху, но удержался. Удержался потому, что рядом стояла Ольга. Она смотрела на меня и ждала, что я отвечу.

И я ответил:

– Ты, Санька, придержи свой язык. А то болтается он у тебя, как козий хвост. Хадиша увидит и острижет.

Все засмеялись. А Санька сделал такое лицо, как будто и не слышал моих слов. Но я-то знаю его. Он с ответом долго ждать не заставит. Теперь надо быть начеку.

Когда мы с Ольгой спускались по металлической лестнице во двор, она вдруг спросила:

– Султанчик, а кто же она, эта твоя девушка? У неt что, в самом деле...– и еще покрутила пальцем у виска.

Меня сразу бросило в жар. Я пробормотал что-то и потом всю дорогу, пока мы шли по двору в цех, молчал. Ольгу я знаю с детства. Особенно мы подружились с ней после смерти моего отца – кладовщика сталелитейного завода.

Тогда мать пошла к директору завода и попросила работы. Директор и был отцом Ольги. Он помог матери устроиться уборщицей в контору. Все вроде бы началось улаживаться. Но беда никогда не приходит одна. Осенью умерла и сестренка. Ее унесла та же болезнь, что и отца. Очередь была за мной.

Но я решил не сдаваться. По совету врачей стал заниматься спортом, закалялся, обливался холодной водой. До снега ходил без шапки. Ольга – она была соседкой по парте – завидовала моей закалке. Однажды мы возвращались с ней из школы. Был ясный солнечный день, со снегом и морозными искрами. Домой идти не хотелось, и мы лениво брели с ней по тротуарам, пиная ногами ледяшки. Вдруг Ольга остановилась и сказала:

– Султанчик, давай пойдем к нам. Поиграем в ограде в снежки.

Пошли. У ворот нам встретился высокий полный мужчина в желтом кожаном пальто и большой серой папахе. Ольга, размахивая портфелем, кинулась к нему. Мужчина подхватил ее и легко подбросил в воздух. У меня защипало в носу. Меня так уже никто не подбросит. Мужчина с Ольгой на руках подошел ко мне и спросил присматриваясь: .

– А как, джигит, зовут тебя?

Я не успел ничего сказать, как затрещала Ольга:

– Это, папа, мой самый, самый лучший друг. Зовут его Султанчик. Мы и сидим с ним за одной партой, и не деремся совсем...

– Ну, даже! А как твоя фамилия? – спросил Ольгин отец, также внимательно разглядывая мое лицо.

– Омаров.

– Ах! Ома-ров... Ну-ну! Похож на отца. Похож! Ну, будем знакомы! – он серьезно протянул мне большую сильную руку.– С твоим отцом мы были давние друзья. Ты заходи к нам почаще. Не стесняйся...

С того дня я стал в их доме частым гостем. Можно даже сказать, я у них жил. Олина мама тоже полюбила меня. Если я несколько дней подряд не заходил, она бес– покоилась, посылала Ольгу узнать в чем дело.

Вот почему я сейчас обиделся – и Ольга туда же! Я считал это ударом ниже пояса. Поэтому я молчал всю дорогу,– а двор был длинный,– и только уже на лестнице сказал ей:

– Что это она никому из вас покоя не дает? Завидуете, что ли?

Теперь пришла очередь ей покраснеть. Она ничего не ответила. Но когда мы вошли в стеклянный коридор, соединяющий кабинет начальника с цехом, Ольга остановилась и спросила:

– Ты что? Любишь ее?

– А если и люблю, что тогда?

– Ну и люби себе на здоровье! – крикнула она и пошла вперед. Каблуки ее звенели о металлический пол. Мне нравилось смотреть на ее походку. Я читал, что поэты сравнивают походку женщин с полетом птиц. Точно. Стоит только один раз посмотреть на Ольгу.

А у самой мартеновской печи Ольга обернулась ко мне и спросила:

– Султанчик, она очень красивая?

– Самая красивая в Казахстане,– ответил я серьезно.

Она рассмеялась. Мне никогда не удавалось провести ее. Тогда я опять обиделся и спросил:

– А правда, что твой Айдарчик красивее всех на свете?

Ольга резко повернулась и ушла.

«Ну и на здоровье,– подумал я сердито,– и бог с тобой! Люби этого недоноска»;

Так окончился этот день.

А рано утром меня разбудил резкий телефонный звонок. Я подскочил на кровати и, ничего не понимая со сна, стал искать брюки. Потом, взглянув на часы и увидев, что время только девять часов утра, выругался:

– Вот черт! Кто это трезвонит в такую рань!

Вообще-то я никогда столько не сплю. Но сегодня у меня выходной – перед этим я отработал четыре дня по восемь часов и теперь два дня были в полном моем распоряжении.

Опять задребезжал телефон пронзительно и требовательно. Но я решил не торопиться, пригладил сначала волосы, заглянул в зеркало, показал себе язык и только после этого не спеша поднял трубку.

– Ты что, умер там? – услышал я трескучий голос.– Сейчас же приходи в цех!

– А что ты за командарм выискался? – обиделся я.

– Разговорчики! Быстро! Одна нога тут, другая там.

– Слушай, милый,– еле сдерживаясь, проговорил я.– Посмотри, ради бога, на график! Очень прошу! У меня сегодня выходной. И на все твои приказы мне наплевать, дорогой! .

Я бросил трубку на рычаги. Но не успел отойти и на шаг, как телефон затрещал опять. «Ну, подожди,– подумал я.– Сейчас я тебе скажу словечко». Я схватил трубку и открыл было рот, но тут вдруг в трубке мягко произнесли: «Султанчик».

– Султанчик,– сказала Ольга.– Не сердись, это я. Звоню тебе из цеха. Султанчик, ты сможешь сейчас прийти? Срочное дело... А?

– Бегу, Оля,– сказал я,– прыгаю. Одна нога здесь, другая там.

«Что стряслось?» – думал я, торопливо натягивая рубашку. Я знал, что по пустякам Ольга звонить не будет. Перескакивая через три ступеньки, выбежал из дома.

Мы с матерью жили в новом доме, построенном недалеко от завода. Нужно было только свернуть за угол, пересечь улицу, и перед вами вырастали большие, покрашенные зеленой краской заводские ворота.

В конторе мартеновского цеха было полно людей. Шла пересмена. Здороваясь со знакомыми ребятами, я прошел длинный коридор "и вошел в приемную начальника цеха.

Здесь было тихо и пусто. Обтянутая черным дермантином дверь в кабинет была приоткрыта. В щель я увидел самого начальника Айдаргалиева, Ольгу и своего подручного Жаппаса. Открывая дверь, я услышал обрывок фразы: «...только он один и виноват».

– Здравствуйте,– очень громко сказал я.

Все разом повернули головы в мою сторону. Айдарга– лиев стоял за большим письменным столом, упираясь ладонями в голубоватое толстое стекло. Его узкие брови беспрерывно двигались как червяки. Начальник цеха строго поджал губы.

«Ну-ну!» – подумал я и, пройдя через кабинет, сел у окна рядом с Ольгой.

Брови Айдаргалиева сошлись у переносья. «Вот сейчас закричит»,– подумал я. И верно:

– Товарищ бригадир, когда кончится расхлябанность в твоем коллективе? – закричал он.

– Конкретнее,– сказал я, и голос мой был удивительно спокоен, так спокоен, что мне самому было приятно его слушать.

– Ты не знаешь, что творится в твоей бригаде? Какой же ты после этого руководитель?

Это уже было слишком. Я прикусил губу, на секунду прикрыл глаза. Потом я встал и пошел к выходу. У две ри остановился и сказал:

– Со своей женой так говори! Когда она у тебя будет, понял?

Айдаргалиев от неожиданности открыл и забыл закрыть рот. Брови его съехали к вискам. Когда я захлопывал дверь, то услышал, как рассмеялась Ольга.

– Ну, воспитатель дорогой! – сказала она.

– А кто же^будет воспитывать таких вот, если не я,– сухо проговорил Айдаргалиев – начальник цеха.

– Хорошее воспитание,– голос Ольги стал серьезен.– И никто тебе не дал права орать.

Я сел в коридоре на старый диван с выпирающими пружинами и етал слушать. Молодчина Ольга, так ему и надо. Я услышал ласковый добродушный смешок Айдаргалиева; он опять не принял сражения.

– Извините, Ольга Антоновна, я упустил вас из виду, но, между прочим, среди рабочих бывает и похлеще...

Я не выдержал и заглянул в дверную щель. У Айдаргалиева был жалкий вид. Брови разъехались в стороны, как у клоуна. Но это было только одно мгновение. В следующую секунду он преобразился. Брови опять сурово сошлись над переносьем и заползали, он откашлялся и холодно сказал:

– Ладно, кончим дурачиться. Давайте говорить несерьезному. Зовите товарища Омарова.

Ольга открыла дверь и чуть заметно подмигнула мне, Я вернулся в кабинет.

Все это время Жаппас стоял молча и тоскливо рассматривал концы своих ботинок.

– Садитесь,– строго сказал Айдаргалиев.– Ты, дорогой бригадир, не любишь самокритику.

– Конкретнее надо. Мы не на съезде католиков в Риме,– солидно сказал я. Я только вчера прочел об этом съезде в «Литературке».

– Вот,– начальник цеха чуть повел головой в сторону Жаппаса.– Вот полюбуйся. Твой дружок собирается сбежать в аул. Расчет просит. А давно ли ты ходил, выбивал для него отдельную квартиру?

– Чепуха! – сказал я.– Никуда он не поедет.

Но тут же Жаппас подвел меня. Он вскочил и закричал:

– – То есть как не поеду? Как это...

– Прекрати это,– приказал я холодно и жестко.– Сядь. Мы с тобой потом поговорим. Иди! Жди меня у ворот.

Он густо покраснел, что.-то хотел сказать, но махнул рукой и вышел.Ольга удивленно взглянула на меня. Она, наверное, никогда не думала, что я могу быть таким. Пристальнее посмотрел на меня и начальник цеха, но когда я повернул голову в его сторону, он быстро отвел глаза.

Мы некоторое время молчали. Потом Ольга сказала:

– Товарищ начальник, приступайте!

Ирония так и сквозила в ее голосе. Но Айдаргалиев не подал вида, что заметил это. Он даже не взглянул в ее сторону. Брови его явно показывали бурю.

– Так все-таки когда ты, Омаров, наконец возьмешься за ум? – спросил он.– Твоя бригада тянет назад весь наш цех.

– В этом виноваты, прежде всего, вы,—ответил я быстро.– Я же просил не давать в бригаду сразу двух новичков. Вы послушали меня? .

– Не козыряй. Твоим новичкам уже год,– перебил меня Айдаргалиев.

– Я не козыряю, а пытаюсь объяснить.

– Это не объяснение, а... .

– Тогда снимайте. Выходит, что я никудышный бригадир.

– Вот и полез в амбицию,– развел руками Айдаргалиев и посмотрел на Ольгу. Она встала и прошлась по кабинету.

– Почему же в амбицию? Он правильно ставит вопрос. Если плох, то надо заменить!

– И вы его защищаете? – удивился Айдаргалиев.– Выходит, я зря придираюсь к человеку?

– Выходит, что так. Ты же не знаешь толком, как работает бригада Омарова. Судишь только по тому, что тебе преподнесет ОТҚ и сменный мастер.

– Если учитывать, что сменный мастер – это вы...– растянул губы в улыбке Айдаргалиев.

Молча я следил за разговором. Ольга вдруг открылась передо мной совершенно с новой стороны. Я все еще относился к ней, как к девчонке, а она уже совсем взрослая. Мне даже показалось, что она взрослее меня.

Айдаргалиев хмуро сказал:

– И все-таки я считаю, что его бригада работает не на полную катушку! Где их былая слава? Где рекорды?

– Хватит с меня таких рекордов! – мой голос опять сорвался на крик (нет, не умею я себя вести с начальством!).—Не хочу, чтобы на мою славу люди вкалывали!

– Слышите, что он говорит? – обиженным тоном проговорил Айдаргалиев,– А вы, Ольга Антоновна, его еще защищаете.

– Ты, Султан, иди,– улыбнулась мне Ольга.– А мы тут еще кое-какие вопросы решим.

Когда я выходил из кабинета, они оба смотрели мне вслед. «Да,– подумал я.– Наконец Ольга раскусила Айдаргалиева». А сделать это совсем не так просто. Вот почему это было не просто.

Год тому назад, когда Айдаргалиев стал заместителем начальника цеха – удивительное дело! – он был совершенно другим. Парень, как мы говорили, был свой в доску. Таскался с нами по парку, пел с нами песни, выпивал. А сейчас его словно подменили: никого не хочет знать, никогда не поздоровается первым. На лице всегда сухая деловитость. Честное слово, у него даже речь изменилась. Он стал как магнитофон: «Я занят», «Я спешу!», «У меня совещание!», «Давай нажимай!», «Делай, как сказал я!», «Подводишь, брат, подводишь!» В цехе стал бывать реже. Все время или около директора, или в горкоме.

А ведь еще молод, нет тридцати. Но он уже твердо усвоил, где надо блеснуть, где стушеваться, где сказать да, где нет. .

Не нравится мне он. И я ему тоже не нравлюсь. Айдаргалиев видит, что я его раскусил давно и поэтому всегда старается подставить мне ножку. Но хуже всего то, что мой батя, так я называю Антона Ивановича, директора завода, с каждым днем все ближе сходится с Айдаргалиевым, он прямо души в нем не чает. Его совет для директора почти закон.

Сначала я удивлялся, что Айдаргалиев так быстро сумел войти в доверие к Антону Ивановичу. Но потом понял, что батя зачастую смотрит на мир глазами Ольги. А она одно время была увлечена Айдаргалиевым.

Я знал, что у Айдаргалиева есть жена, тихая спокойная женщина из города Абая. Прошлый год он отвез ее домой. С того времени живет один. Вот поэтому я его и подколол этим «когда женишься».

Познакомился он с Ольгой в прошлом году, когда она приехала на каникулы. Его только что назначили начальником цеха, и он не выходил из дома директора, «советовался». Однажды Ольга мне сказала, что новый начальник цеха очень интересный человек.

Я промолчал, а потом ночью заплакал от обиды и боли. Честное слово, я плакал как первоклассник, который получил первую двойку. Тогда я перестал ходить к Ольге и если случайно встречал ее на улице, переходил на другую сторону. А Айдаргалиев возил девушку на моторной лодке по озеру, вечерами уезжал с ней в Караганду в театр, или до глубокой ночи они сидели у телевизора и слушали музыку.

Но однажды Ольга пришла ко мне сама. Она сделала новую прическу и чуть накрасила губы – настоящая взрослая дама. Это я ей сказал. Она рассмеялась.

– А тебе что хочется, чтобы я оставалась вечно девчонкой?

– Хочется,– честно признался я.

Ольга вдруг протянула руку, спутала мне волосы и спросила:

– Султанчик, тебе нравится Айдаргалиев?

– Нет!

– А я собираюсь выходить за него замуж...

– Не трепись,– тихо попросил я. Но видимо, в моем голосе было что-то такое, что заставило Ольгу нахмуриться.

– Почему ты уверен, что это треп? – спросила она.

– Он же насквозь фальшивый! Он... Да ты присмотрись к нему внимательней...

Короче, разговор не вышел. Ольга замолкла, долго сидела молча, а потом попрощалась и ушла. А я после долго лежал на тахте, смотрел в потолок и видел, как она уходит. И опять мне захотелось зареветь, так захотелось, но я сдержался и только заскрипел зубами.

Дней десять после этого мы не виделись, потом в воскресенье она позвонила.

– Султан, зайди, пожалуйста, поговорить надо.– попросила она. Голос был тихий и подавленный.

Через полчаса я входил в ее комнату.

– Ты знал, что у Айдаргалиева есть ребенок? – сразу спросила меня Ольга.

– Какой ребенок? – удивился я.– Никакого ребенка у него нет. .

– Оказывается, он увез беременную жену. Сейчас у нее родилась дочь. А он их бросил.

Мне стало очень радостно, но я все-таки спросил: – Может, это сплетни все?

– Нет. В партком письмо пришло. Кто-то из родственников написал.

В тот вечер я оставил Ольгу печальной и расстроенной. Но я не стал ни утешать, ни оправдывать ее. Она сама должна была справиться со. всем... Вот так обстояло у. меня с Ольгой.

Жаппаса я нашел в проходной. Он сидел на табурете вахтера и угрюмо смотрел на грязный, затоптанный сотнями подошв пол.

– Пошли,– спокойно сказал я ему, и мы вышли из проходной. Жаппас шел молча и старался не встречаться со мной взглядом.

– В чем дело? С чего это ты надумал вдруг уезжать в аул? – спросил я его на улице.

– Письмо получил, мать больна,– нехотя ответил он.

– Не ври! – вспыхнул я.– Ты же два дня назад говорил, что она хочет навестить тебя сама.

Он вдруг остановился. Лицо его вспыхнуло.

– Ну и что, если говорил? Силой ты меня на заводе не удержишь! – крикнул он.

– Ну попробуй только уехать,– процедил я сквозь зубы.– Попробуй, болван! – Мне хотелось стукнуть его по уху, но я сдержался и спросил спокойно: – Ты лучше скажи, в чем дело, кто тебя обидел? – Он все продолжал стоять против меня.

– Если в ближайшее время мне не дадут отдельную комнату, то, клянусь, уеду! – крикнул он так громко, что все обернулись.

Я махнул рукой.

Так надо было это говорить с самого начала. Эх, дуралей! И без того сейчас нас везде бьют. А ты еще козырь даешь в руки этому... Ладно, иди к себе и отдыхай. Я поговорю сегодня с Антоном Ивановичем.

Мы расстались с Жаппасом на углу, около общежития, и я сразу же пошел к директору. Но его не было. Секретарша сказала, что он почувствовал себя плохо и уехал домой.

Я уже говорил, что Антона Ивановича Севрюгина, нашего директора, я считаю своим вторым отцом. Он помог закончить мне десятилетку. Он научил меня жить.

Недавно мы ездили с ним в Алма-Ату на совещание передовиков производства. С нами в мягком купе ехал еще заместитель председателя совнархоза, румяный и толстый казах. Дорога длинная, мы разговорились, и каждый вспоминал свое прошлое.

Антон Иванович рассказывал о себе с юмором. Он как бы нарочно принижал себя, показывал, что ни в его характере, ни в его жизни не было ничего героического.

– Представьте себе,– говорил он,– мальчишку-сироту, которого мир определил подпаском. Целыми днями с длинным кнутом он бегает за коровами и телятами. А были бычки хитрые. Зазеваешься чуток, он тебе под ребро раз – и капут... Ну, надоело мне все это, и я по дался на Иртыш грузчиком...

На затоне Иртышского пароходства была своя жизнь. Грузчики – народ злой, но дружный, научили мальчишку-подпаска кое-чему. И когда пришла революция, он воевал на Восточном фронте против Колчака.

А потом и пошло, и завертелось.

Я слушал рассказ Антона Ивановича, как самую интересную сказку. В Гиссарской долине он командовал отрядом, сражавшимся против Энвер-паши. В горах Памира гонялся за бандами Ибрагима-бека, Работал в штабе Туркестанского фронта, потом в аппарате ТуркЦК. В двадцать четвертом году его направляют в Москву в университет Свердлова. С тех пор Севрюгин строитель: Турксиб, Балхаш, Караганда, Булаттау.

Приходилось спать в кабинете, обедать на сваях. Но все равно это были прекрасные дни его молодости. А в тридцать седьмом году его неожиданно отстраняют от работы. Он стремительно катится вниз: начальник участка, старший прораб, потом десятник. Какое-то всевидящее око следит за каждым его движением.

В первые дни войны уходит на фронт жена и. через год выходит там замуж/ Антон Иванович остается в тылу, у него еще с гражданской повреждена рука. Через два года, когда стране нужна была сталь, вспомнили о нем и назначили руководителем нашего завода, вернее, стройки.

– Сейчас вот наступило самое время развернуть свой талант, свои способности по-настоящему, да подкачало сердце,– закончил свой рассказ Антон Иванович/

Да, с сердцем у нашего директора все хуже и хуже. Чаще он стал уезжать в рабочее время домой. Тогда-то и пошел по заводу слух, что вместо себя Севрюгин прочит Айдаргалиева.

Я тоже поверил и решил про себя как-нибудь напрямик спросить у Антона Ивановича, правда ли это. Я вообразил, как вхожу к директору в кабинет и строго, без улыбки спрашиваю:

«Антон Иванович, неужели вы хотите, чтобы директором стал Айдаргалиев? Вы же делаете большую ошибку!»

И пусть он тогда закричит, что это не мое дело, пусть выгонит меня из кабинета, но я должен сказать ему все честно и прямо. Я просто вынужден сделать это.

Каждое совещание Айдаргалиев начинает так: «Опять Омаров, наша бывшая гордость, оказался не на уровне. А почему? Зазнался, товарищ Омаров! Не мог вынести славы».

«Ладно,– подумал я, подходя к заводоуправлению.– Пусть я дальше своего носа ничего не вижу, но тебя-то, товарищ начальник цеха, я раскусил давно».

Антон Иванович из-за болезни свой кабинет перевел со второго этажа на первый, где раньше располагался техотдел. В приемной, в которой всегда восседала его секретарша, было просторно и светло. Пол покрыт зеленым линолеумом. Стены синие. Злые языки болтали, что это оттого, что глаза у секретарши голубые. Но я в это не верю.

Антон Иванович в этих делах строг: завод, дочка – вот что у него есть. А сверх этого – ничего! Мне приходилось с ним бывать в компаниях. Қак бы ни уговаривали его сталевары, он никогда больше одной рюмки не пил.

В приемной, кроме секретарши, сидел, развалившись на стуле, старик Хисаныч, тот самый, из-за которого я и начал этот рассказ. Но в ту минуту я ни о чем плохом не подумал. Я даже симпатизировал этому маленькому кривоногому сморщенному татарину. Он жил один где– то на окраине города, и у него не было ни жены, ни дочери, ни собаки – словом, никого.

Когда я вошел, он повернул свое узкое, как лезвие ножа, лицо с рыжеватой бородкой и улыбнулся. И я улыбнулся ему тоже. Забавный старик.

А стариком его прозвали на заводе за бороду. Никто не знал, откуда он появился полгода назад у нас на заводе. Ходил слух, что он какой-то дальний родственник директора. Но ведь он татарин, а директор русский.... впрочем, все может быть.

– Здравствуйте,—сказал я.– Антон Иванович у – себя?

Секретарша подняла на меня всегда равнодушные синие глаза и покачала головой:

– Его в горком вызвали.

И я уже хотел уходить, как Хисаныч, поднявшись, шагнул мне навстречу и протянул руку. Она дрожала.

– Будем здоровы оба, молодой человек,– сказал он певуче.– Я тоже жду уважаемого директора. Но навряд ли он будет сегодня. Из горкома наверняка поедет прямо домой. .

– Что ж, на нет и суда нет,– сказал я и вышел. Старик Хисаныч заторопился за мной.

Секретарша молча смотрит нам вслед теми же голубыми как лед глазами.

– Знаете, что говорят про вас на заводе?– неожb данно спросил он на дворе и улыбнулся, от этого все лицо его собралось мелкими быстрыми складочками и морщинками.

– Про меня? – машинально спросил я.

– Да, да, про вас. Говорят, что вы самый лучший сталевар. И еще – хороший парень. Свойский...

Я засмеялся и спросил:

– Вы куда, собственно говоря, идете, Хисаныч?

– Я? Да честно, никуда. Если пригласишь, пойду с тобой.

– Пожалуйста!

Мы пошли.

– А где вы сейчас обитаете-то?

Он засмеялся.

– Между небом и землей. Я вольный казак. .

– А где работаете? Все еще на шихтовом дворе?

– Пока да. Но думаю перебираться в ОТК... Слышал, там место освободилось.

– У вас специальность есть?

– О-о! Я мастер на все руки от скуки,– засмеялся Хисаныч. '

Мы подошли к большому дому, где была моя квартира. Хисаныч поднялся вместе со мной на второй этаж и без приглашения вошел в прихожую. Дверь нам открыла мама и, видя, что я с гостем, молча начала накрывать на стол. Привычка угощать всех, кто придет со мной, была для нее непререкаемым правилом.

Но я удивился, увидев, как она несет из кухни нена– чатую бутылку водки. Обычно на вино мама была скуповата. Только потом я узнал причину ее необычной щедрости. Оказывается, улучив момент (я вышел переодеться), Хисаныч намекнул, что простудился на шихтовом дворе и не прочь бы погреть старые кости. Да вот денег-то, денег... Сколько получает сторож?..

Увидев бутылку, Хисаныч преобразился. Лицо его стало добрым, разгладились на лбу тонкие серые морщины. Он заулыбался и протянул мне рюмку.

– За твое счастье, дорогуша! – проговорил он и выпил водку, медленно глотая ее, как сироп. Кадык, похожий на согнутый палец, равномерно двигался под желтой кожей на его тонкой шее.

После третьей рюмки его развезло, и он рассказал мне всю свою биографию,

– Я родился невезучим. Да, да, не смейся, молодой человек,– нетвердо погрозил мне пальцем Хисаныч.– Отец мой, будь жив, отхлестал бы меня ремнем за мой теперешний вид. Непременно бы отхлестал,– повторил Хисаныч с наслаждением и добавил:—Учил он меня, учил. Тратился на меня, тратился, а я все равно выше директора ресторана не поднялся...

– Наверное, сами не захотели,– сказал я только, чтоб что-нибудь сказать, но тот так и впился в меня.

– Именно сам не захотел! – закричал он.– Директором быть– шик модерн! Всегда карман денег. Коньяк. Хороший бифштекс и... (он оглянулся на маму) женщины. А что еще надо бедному еврею? Вагон масла да кусок хлеба.

– А вы не были женаты? – опять так только, чтобы поддержать беседу, спросил я, незаметно отодвигая рюмку, которую он налил мне.

– И не единожды, мой юный друг. У меня и дочка есть. Красивая девочка. Скоро получит высшее образование,– Хисаныч вдруг замолчал, странно засмеялся и многозначительно подмигнул мне.

Я знал, что он совершенно одинок, и решил, что старик начал уже заговариваться.

– Может быть, отдохнете? – спросил я.

Но он смахнул с плеча мою руку и приказал:

– Садись и слушай.

И вдруг я почувствовал, как какая-то неожиданная тревога охватывает меня. А Хисаныч вылил себе в рюмку остатки водки, но пить не стал. Он вдруг совершенно трезвыми глазами посмотрел на меня и негромко сказал:

– Я – трус. Можешь ты это понять? Я человек, который боится смерти. А она была женщина властная, работала заместителем председателя райисполкома. Ну, я и спрятался под ее юбку, чтобы на фронт не идти. Я про жену говорю.

– А дальше?

– Потом я от тоски запил. Она меня и выгнала.

– И обратно не приняла?

– Не приняла. Так я и пошел от одного стола к другому. От одной бутылки к другой.– Он вдруг заплакал и затряс головой.– Ох, если бы ты, молодой человек, знал, если бы ты знал только! – выговорил он через слезы.– Но нет, это и умрет со мной! Да, умрет! Умрет,

умрет, умрет,– и он заметался по стулу.– Что мне оставалось делать? Я боюсь мужских слез. Да и бесполезно. Кто тебе может помочь, если тебе за пятьдесят и ты проворонил свою жизнь, растаскал ее по этим самым вагонам-ресторанам? Тогда уж стисни зубы и молчи.

Я встал и подошел к окну. Город спал. Только завод жил вовсю. Слышались огромные ритмичные удары – это работало железное сердце завода.

Я отошел от окна.

– Идемте спать, Хисаныч,– сказал я,– Идемте, мама вам постелет на диване.

На другой день меня ждал сюрприз. Чуть свет позвонил Санька и сказал, что Жаппаса поминай как звали – сбежал.

– Куда сбежал? – не понял я.

– Куда, куда, – Санька даже выругался,– взял чемодан и смылся.

Я стукнул кулаком прямо по аппарату.

– Что же ты его не задержал, черт, дурак...

– Не кричи,– ответил Сашка,– только ты на меня не кричи. Я застал уже его пустую койку, на пятнадцать минут опоздал.

– Ладно,– сказал я,– я сейчас подскочу.

Сашка ждал меня на углу. Как назло не было ни одного свободного такси, но мы задержали чыо-то «Волгу».

– Добрый человек, не откажи,– сказал я.– Вор спер чемодан. Вот-вот уедет, подвези.

– Садитесь,– коротко ответил владелец машины и отворил дверцу.

Мы помчались.

– И зачем гонимся? – сказал Санька.– Пусть себе спокойно едет, раз так решил.

Я ткнул его в бок, но он начал ругаться. Тогда я ткнул его еще раз и шепнул: