Текст книги "Еще один шанс. Три президента и кризис американской сверхдержавы"
Автор книги: Збигнев Бжезинский
Жанр:
Политика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Этому обнадеживающему состоянию отношений внезапно был положен конец вечером 4 ноября 1995 года, когда израильский правый фанатик убил героя войны премьер-министра Рабина. Менее года потребовалось для того, чтобы власть в Израиле оказалась в руках откровенного противника соглашений – Биньямина Нетаньяху, твердо и с немалой долей демагогии выступавшего за расширение израильских поселений. В окружении Клинтона он у многих не вызывал доверия. Мирный процесс оказался в состоянии драматического сползания вниз, строительство поселений ускорилось, а акты насилия со стороны палестинцев стали более частыми. Неудивительно, что сдержанные посреднические усилия США в октябре 1998 года ни к чему не привели.
Вторая возможность для Клинтона появилась в конце его правления, во второй половине последнего года второго президентского срока. Премьер-министром Израиля снова был герой войны Эхуд Барак, глава Партии труда, придерживающейся более примирительной линии. Его избрание в середине 1999 года оживило возможность возобновления мирного процесса, и Барак в своей победной речи четко представил себя последователем решительного курса Рабнна на урегулирование израильски палестинского конфликта. Но поскольку ни израильтяне, ни палестинцы не были в состоянии решить разделявшие их вопросы, касающиеся территории, контроля в Иерусалиме и права на возвращение палестинских беженцев, то к середине 2000 года обе стороны снова оказались запутавшимися в усилившихся разногласиях и взаимных обвинениях. В этот момент Клинтон решил попытаться пойти напролом – организовать встречу глав в Кэмп-Дэвиде (почти так же, как это сделал президент Картер более двадцати лет назад), чтобы помочь израильтянам и палестинцам найти выход из их длительного и мучительного для обеих сторон конфликта.
Но в отличие от встречи, проведенной Картером, Кэмп Дэвиду-2 не хватало организующей американской схемы, основанной на независимой позиции США, и американского плана переговоров. Переговоры были значительно менее официальными и более свободными, притом что американская и израильская стороны чередовались, внося неформальные, часто даже устные предложения, по мере того как неровно развивались дискуссии. В какой-то момент Клинтон зачитал текст, который потом называли «параметры Клинтона», – общие наметки конкретных договоренностей по территориальному урегулированию и разделу Иерусалима, в особенности в том, что касается еврейских и мусульманских Святых мест. Они могли бы послужить основой для подлинного урегулирования, если бы было время для их развития и не подчеркивалась бы столь сильно ответственность сторон за провал встречи в случае ее завершения без достижения соглашения.
То, что Клинтон предложил свои параметры, без сомнения, было очень важным и замечательным шагом. Важным потому, что впервые американская сторона на самом высоком уровне представила свое мнение по ключевым вопросам для справедливого урегулирования. Замечательным потому, что до этого времени главные фигуры, занимавшиеся этими вопросами в команде Клинтона, в основном были против внесения такого рода американской инициативы. Но, к их чести, нельзя не сказать, что они помогли Клинтону создать смелую формулу, которая могла бы призвать умеренных израильтян и палестинцев к будущему миру, основанному на компромиссе, а не на победе.
Оценка того, что произошло вслед за этим, вызывает споры. Арафат подвергся многочисленным обвинениям в том, что он отказался принять «щедрое предложение Израиля»; палестинская сторона заявила, что это предложение никогда не было четко изложено и показано на картах ни американцами, ни израильтянами. Позднее министр иностранных дел в правительстве Барака сказал, что на месте Арафата он отверг бы такое предложение как слишком неопределенное. Клинтон обычно склонялся к израильской версии, особенно потому, что Арафат отказался рассмотреть беспрецедентную компромиссную формулу о разделении сфер в Иерусалиме, которую он предложил.
Более того, учитывая приближение президентских выборов в США и опасения вице-президента Гора, что любое впечатление, что на Израиль оказывается давление, может повредить его шансам в ключевых штатах, американская сторона присоединилась к кампании, которая развернулась в средствах массовой информации в расчете на то, что вся ответственность ляжет целиком на Арафата. Палестинский лидер сам помог этому, изложив свои возражения в чрезвычайно негативной форме. Он потребовал подробных разъяснений, а его довод, что он должен проконсультироваться с другими мусульманскими лидерами по вопросу о разделении в Иерусалиме, рассматривался скорее как «нет», чем как «да». В результате отклонение палестинцами совместного американо-израильского мирного предложения вызвало широкое разочарование в Соединенных Штатах. А так как и в США, и в Израиле приближались выборы, такое восприятие было политически выгодным.
Будь подобная попытка добиться прорыва к миру предпринята раньше, вскоре после избрания Барака, возможно, было бы время для того, чтобы пыль осела и недоведенная до конца кэмп-дэвидская формула в итоге одержала бы победу. В тех обстоятельствах за неудачей достичь соглашения в Кэмп-Дэвиде последовала вскоре новая волна насилия, ускоренная политическим соперником Барака Ариэлем Шароном, который под прикрытием полицейского эскорта совершил свой провокационный визит в Хаарам аль-Шариф[4] в Иерусалиме – к месту, священному для мусульман. Насилие сопровождалось потерями у палестинцев и привело к взрыву второй интифады.
Тем не менее, миротворческие усилия продолжались. Непосредственно накануне президентских выборов в США возобновились переговоры в Шарм-эль-Шейхе, но оказались незавершенными. Клинтон и Арафат встретились еще раз, и в конце января 2001 года в Таба снова начались прямые израильско-палестинские переговоры. Несмотря на некоторый прогресс, они заглохли из-за приближения выборов в Израиле. К тому времени Клинтон был уже бывшим президентом, а через несколько дней Барака на посту премьер-министра Израиля сменил Шарон, непримиримый критик мирных усилий Барака.
Поскольку Арафат участвовал в этих продолжавшихся переговорах, вполне логично предположить, что мирный процесс мог бы быть возобновлен, если бы Шарон не одержал победу на выборах. Но Шарон выиграл выборы, потому что насилие интифады воспламенило общественное мнение в Израиле. В свою очередь, интифады могло бы и не быть, если бы Шарон не устроил спектакль со своим появлением на Храмовой горе, чтобы дискредитировать мирные усилия Барака. И сам этот визит мог бы не состояться, если бы не приближение выборов в Израиле и если бы израильские правые не стремились опорочить мирную игру Барака. Вскоре после того, как правые на выборах одержали победу, желание отделаться от Арафата стало целью, преследуемой во имя мира в равной мере и преемником Барака в Израиле, и преемником Клинтона в Америке.
На протяжении этих так и не завершившихся успехом восьми лет вовлеченности Америки в израильско-палестинские отношения над ними продолжала тяготеть иракская проблема. Администрация Клинтона периодически прибегала к ударам с воздуха по военным объектам Саддама и более чем в два раза увеличила численность американских войск в Саудовской Аравии (подсыпая зерно для помола на мельницу антиамериканских фундаменталистов, особенно Усамы Бен Ладена). В самой Америке в предвкушении грядущих событий неоконсервативные деятели начали кампанию за одностороннюю вооруженную акцию с целью отстранения Саддама от власти. В июне 1998 года Клинтон получил обращение с настойчивым призывом (которое было опубликовано) осуществить военную интервенцию от восемнадцати энергичных сторонников такой меры, которые требовали от него «решительных действий», чтобы, пока не поздно, предотвратить возможность получения Ираком оружия массоного поражения. (Около двух третей, подписавших это обращение стали сотрудниками будущей американской администрации[5]).
Между тем, отношения с Ираном оставались замороженными в состоянии взаимной враждебности. Дипломатические инициативы Клинтона были ограничены решениями Конгресса, политически враждебного ему и подверженного активному влиянию лоббистов, заинтересованных в недопущении любого американо-иранского диалога. В 1995 году в ответ на иранское предложение об инвестировании американского капитала в иранские нефтяные месторождения президент Клинтон в речи на Всемирном еврейском конгрессе объявил о принятых им двух распоряжениях, запрещающих торговлю с Ираном. В 1997 году в результате прошедших выборов в парламенте Ирана образовалось поразительно крупное большинство более умеренно настроенных депутатов, и на короткое время могло открыться окно для выяснения возможности улучшения американо-иранских отношений. Но, опасаясь внутренних политических осложнений под воздействием израильско-американского и ирано-американского лобби, Клинтон снова решил не предпринимать позитивных шагов. И вскоре баланс политических отношений в Иране вновь качнулся в сторону фундаменталистов и крайних антиамериканских элементов.
Все это, взятое вместе, привело к существенному изменению преобладавшей в регионе оценки роли Америки. Многие мусульмане рассматривали политическое участие Америки в делах Ближнего Востока после Второй мировой войны как освободительную силу, способствующую устранению англо-французского колониального господства. Но пять десятилетий спустя растущее число арабов, египтян и иранцев все больше склонялось к мнению, что регион вновь становится объектом иностранного господства в новом его обличии.
Многие факторы способствовали появлению возникшего вследствие этого чувства обиды: устойчивая, распространявшаяся подобно религии иранская враждебность к Америке; возбуждающие людей доклады международных организаций о возрастающей смертности среди иракских детей вследствие введения американских санкций в ответ на невыполнение Саддамом требований со стороны проводившихся инспекций после 1991 года, и продолжающийся израильско-палестинский конфликт, в ходе которого американская политика все более выглядит как направленная скорее на сохранение статус-кво, а не на достижение справедливого мира.
Эти усиливающиеся настроения, в свою очередь, побуждали к осуществлению все более частых террористических актов с человеческими жертвами, направленных на военный и днпломатический персонал США в регионе. Более того, попытка совершить по крайней мере один крупный террористический акт была предпринята в 90-е годы в самих Соединенных Штатах – готовился взрыв Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, который удалось предотвратить. Таким образом, «Аль-Каида» заявила о своем присутствии на американской земле. В качестве возмездия администрация Клинтона подвергла бомбардировке объекты в Судане, которые, по имевшимся данным, были базами «Аль-Каиды», а через некоторое время и некоторые объекты в Афганистане, прочно удерживаемые талибами, предоставляющими убежище «Аль-Каиде».
Но мало фактов, которые свидетельствовали бы, что растущая террористическая угроза и усиливающийся антиамериканизм ускорили какую-либо серьезную попытку США выработать всестороннюю упреждающую стратегию. Это потребовало бы мобилизации арабских правящих элит, чтобы общими усилиями выявить и ликвидировать террористов, а также изолировать их в социальном и религиозном отношениях. Общий геополитический тупик в регионе, в основном умиротворявшемся Америкой, делал такие усилия очень затруднительными, и мало что говорит о том, что в Вашингтоне серьезно задумывались, к чему должны привести такие усилия. Проблема оставалась в запущенном состоянии до тех пор, пока американское общественное мнение однажды утром, семь с половиной месяцев спустя после ухода Клинтона из Белого дома, не было взбудоражено чудовищным шоком.
Клинтон оставил израильско-палестинские отношения в худшем состоянии, а положение на Ближнем Востоке более неустойчивым, чем оно было, когда он стал президентом. К несчастью, его небрежная система принятия внешнеполитических решений вкупе с внутренними политическими расчетами прицела к стратегической неуверенности, имевшей опасные последствия для долгосрочных интересов Америки. Если бы Клинтону удалось привести израильско-палестинский конфликт к конструктивному и справедливому завершению, он достиг бы для себя и, что еще важнее, для Америки успеха подлинно исторического значения.
Восхождение Америки на вершину глобальной власти произошло примерно в 1990 году. К 1995 году ее глобальный статус, по-видимому, достиг своей высшей точки. Мир принял эту новую реальность, и большинство человечества даже приветствовало это событие. Власть Америки не только рассматривалась как безусловно доминирующая, но и легитимная, а голос Америки заслуживал доверия. В этом, безусловно, заслуга Клинтона. Если старт американского верховенства состоялся в 1990 году, то глобальный престиж Америки в его историческом апогее был достигнут ко второй половине десятилетия.
Клинтон также заслуживает признательности и за успех во внутренних делах, который если и не связан непосредственно с внешней политикой, то, тем не менее, имеет для нее большое значение. Благодаря принятым под его управлением экономическим и финансовым мерам зловещее нарастание бюджетного дефицита, происходившее при его предшественниках, сменилось значительным профицитом. И этот разворот придал новому глобальному положению Америки впечатляющий блеск. Американская модель выглядела теперь как успешное соединение эффективного политического руководства и свободного предпринимательства, заслуживающего всеобщего подражания. Контраст с развалом советской экономики, слабым экономическим ростом некоторых западноевропейских стран и лопнувшим пузырем экономики Японии упрочивал первенство Америки и положение Клинтона в качестве второго глобального лидера.
Клинтон вызывал восхищение, он всем нравился, и его личное обаяние было сравнимо с обаянием Франклина Рузвельта и Джона Кеннеди. Но он не использовал восемь лет, проведенных им в Белом доме, чтобы утвердить Америку в новой глобальной роли путем четкого определения ее курса, которому захотели бы следовать другие страны. Он никогда не предпринимал целенаправленных усилий, чтобы развивать, четко выражать и осуществлять широкую всеобъемлющую стратегию, соответствующую ответственной роли Америки в изменчивом мире, перед которым он оказался. У него были для этого интеллектуальные и личностные качества. Но небрежный и не совпадавший с традиционным стиль принятия решений не делал ею стратегию ясной, а его вера в исторический детерминизм глобализации, казалось, делала такую стратегию ненужной.
В результате полюс глобального тотема, на вершине которого возвышался Клинтон, покоился на шаткой основе. Конечно когда Клинтон перестал быть президентом, Америка все еще оставалась надежно доминирующей и уважаемой державой, ее союзнические отношения были вполне здоровыми, а ее международные усилия были подчинены уже тому, чтобы исправить несправедливые социальные условия в мире. Но к концу последнего десятилетия XX века нарастающая волна враждебности в отношении Америки не ограничивалась Ближним Востоком. Некоторые из ее союзников начинали противиться верховной власти США. После восьми лет безрезультатных переговоров и тщетных протестов в мире происходило распространение ядерного оружия. Благие намерения все чаще не могли заменить отсутствия ясной и определенной стратегии.
Тем временем харизма Клинтона в США несколько померкла не только из-за его личных трудностей, но также из-за нараставших в обществе настроений против установки на то, что глобальное лидерство требует существенного социального самоограничения. Социальный гедонизм, порожденный внутренними экономическими успехами, не сочетался с пониманием того, что глобальное лидерство может потребовать пожертвовать личной привилегией или несколько ограничить национальный суверенитет. Наднациональное сотрудничество и глобализация вызывали все больше вопросов и в самой Америке. Несмотря на впечатляющие победы как в 1992-м, так и в 1996 году, партия Клинтона уступила контроль в Конгрессе республиканцам в 1994 году и уже не могла его вернуть в период его президентства. Поддержка Конгрессом снижения налогов на состоятельных граждан и более узкого определения национальных интересов отражала степень подчинения в социальной сфере собственным устремлениям, которое свело к нулю все усилия использовать моральный и политический капитал Америки во имя глобального общего блага.
В общем, второй глобальный лидер не оставил в мире исторически значимого следа. Благодушный детерминизм, личные промахи и возраставшие внутренние политические препятствия перевесили его добрые намерения. Наследство, которое Клинтон оставил в 2001 году своему преемнику, выступившему с противоположной доктриной, было неубедительным и уязвимым.
5. Катастрофа лидерства (и политика страха)
Этот крестовый поход, эта война против терроризма потребует времени.
16 сентября 2001 г.
Кто не с нами – тот против нас.
Неоднократно после 11 сентября 2001 г.
В жизни каждой страны бывают моменты затишья, когда от ее руководителей многого не ожидают. Сейчас другие времена. Это время, когда необходимы – нам необходимы – твердая решимость, ясное видение и глубокая вера в ценности, которые делают нас великой нацией.
День труда. 4 сентября, 2004 г.
Немезида карает за гордыню. Три приведенные цитаты, принадлежащие президенту Джорджу У. Бушу, характеризуют его взгляд на самого себя как на третьего глобального лидера и его намерения осуществлять свое лидерство. Он видит себя обладающим «твердой решимостью, ясным видением и глубокой верой» в новой глобальной конфронтации между добром и злом, способным даже призвать к крестовому походу в одиночку. Нельзя представить себе более резкого контраста с двумя его предшественниками: по его мнению, ни тактический реализм первого глобального лидера, ни самоуверенный оптимизм второго глобального лидера не могли бы спасти Америку от разрушения руками ее смертельных врагов.
События 11 сентября стали для Буша прозрением. После одного дня уединения новый президент возник преображенным. С этого момента он будет решительным лидером страны, ведущей войну против прямой и смертельной угрозы, главнокомандующим единственной в мире сверхдержавы. Америка сама будет принимать решения, независимо от мнений ее союзников, находясь в состоянии шока от совершенного преступления и заботясь о своей безопасности, американская общественность сплотилась вокруг президента.
Появившаяся на свет стратегия представляла собой смесь подчеркнуто имперских формулировок из проекта документа о национальной безопасности 1991 года, подготовленного чиновниками министерства обороны во время администрации Буша Первого (многие из которых стали советниками Буша Второго), и воинственных заявлений сторонников неоконсервативной политики со свойственной ей особой пристрастностью к Ближнему Востоку. В стратегическом плане «война с террором» отражала, таким образом, имперские заботы о сохранении контроля над ресурсами Персидского залива и желание представителей неоконсервативного направления укрепить безопасность Израиля путем устранения угрозы со стороны Ирака.
Первоначальные результаты такой комбинации безусловно пели к гордыне. Правительство движения «Талибан» в Афганистане, предоставившее убежище для «Аль-Каиды», было быстро ниспровергнуто военной интервенцией США, а менее чем восемнадцать месяцев спустя режим Саддама Хусейна в Ираке был уничтожен американским наземным наступлением всего в течение трех недель. Настроение в Белом доме было триумфальное. Воодушевленный президент Буш иронически спрашивал губернатора оккупированного Ирака: «Хотите то же самое сделать в Иране?».
Высокомерие, охватившее при Буше Белый дом, достаточно точно отразил Рон Саскинд в материале, опубликованном в октябре 2004 года в «Нью-Йорк таймс магазин», в котором один из старших помощников Буша едко урезонивал критиков, выступавших от той части общественности, которую он называл «сообществом реалистов». Этот чиновник сказал: «Мир больше так не живет… Мы теперь империя, и когда мы что-то делаем, мы создаем нашу собственную реальность. И пока вы будете изучать эту реальность – как всегда вдумчиво, – мы снова будем действовать, создавая новые реальности, которые вы можете также изучать, и вот так и будет все это продолжаться. Мы являемся действующими лицами истории… а вы, все вы, будете изучать то, что мы делаем». Можно представить себе фантазии, порождавшие такого рода декларации: сначала Ирак, потом Сирия, потом Иран, а потом и Саудовская Аравия…
Неудивительно, что возмездия не пришлось долго ждать. Всего через несколько месяцев внешняя политика первой глобальной державы мира диктовалась истощающими последствиями войны в отдаленной стране, которую Соединенные Штаты сами начали, но которую не могли закончить. В то же время война против террора все более приобретала зловещую окраску столкновения со всем миром ислама. Корабль внешней политики США снялся с якоря после полувековой остановки в Атлантическом сообществе. В скором времени эта политика стада объектом осуждения общественным мнением всего мира. Смесь неоконсервативного манихейства и обретенной Бушем склонности к катастрофическим решениям привела к тому, что всеобщая солидарность с Америкой, возникшая после 11 сентября, с точки исторического зенита упала до самого низкого уровня.
Было мало причин ожидать таких сильных исторических сдвигов от нового президента. Его предвыборная кампания не уделяла серьезного внимания проблемам внешней политики Некоторые из его публичных заявлений, резко контрастируя с его предшественниками, свидетельствовали о незнании элементарных вещей в международных делах. Первые два месяца его президентства не были отмечены какими-либо признаками, обозначающими направление его внешней политики. Но его критика итогов политики Клинтона была выдержана отнюдь не по образцам неоконсерватизма. Избирательная кампания Буша делала упор на сострадание, национальные интересы и необходимость простой внешней политики, напоминая указатели на перекрестке дорог, оставляющие неясным вопрос, по какой из них следует ехать дальше.
Его выбор ведущих фигур подразумевал продолжение реализма, свойственного внешней политике Буша Первого. В качестве своего вице-президента он избрал Ричарда Чейни, бывшего при его отце министром обороны. Его госсекретарь Колин Пауэлл занимал в администрации Клинтона важный официальный пост председателя Объединенного комитета начальников штабов и так же рассматривался как потенциальный кандидат Республиканской партии на пост президента. Министр обороны Дональд Рамсфелд занимал этот пост и при президенте Форде и в свое время тешил себя надеждой участвовать в президентских выборах.
Это была закаленная команда, которая значительно превосходила президента в профессиональном статусе и опыте по крайней мере до тех пор, пока он не завоевал доверие, не приобрел уверенности и не проникся сознанием своей миссии. Сначала новая команда сосредоточилась на незавершенных делах Буша Первого: противоракетной обороне, преобразованиях и поенной сфере и отношениях с ведущими странами. Ни распродажа ядерного оружия, ни терроризм не котировались высоко, и советник по национальной безопасности Кондолиза Райс даже отклонила первое предупреждение разведки о возможных ударах террористов, расценив его как главным образом «историческое» исследование.
После 11 сентября второй эшелон президентской команды, более молодой и с более жесткими неоконсервативными убеждениями, вышел вперед, став интеллектуальным источником творческого вдохновения и самоопределения. Ключевую роль играли три фигуры: К. Райс, И. Льюис Либби, бывший руководителем аппарата вице-президента, и заместитель министра обороны Пол Вулфовиц. Райс представляла в Белом доме новое поколение. В прошлом член Совета национальной безопасности при Буше Первом и признанная как ученый, она во время избирательной кампании обучала нового президента внешней политике, и установившийся между ними личный контакт компенсировал ее младший статус в отношениях с другими главными членами президентской команды. Хотя Райс и не считается автором какой-либо принципиальной линии политики, ей свойственны четкое понимание сложности международных проблем, близкая новому президенту склонность к моралистской дихотомии в их оценке и подкрепление (а также обоснование) предрасположенности президента к упрощающей риторике о добре и зле.
В качестве советника по национальной безопасности она играла менее эффективную роль в координации системы принятия решений, потому что и государственный секретарь, и министр обороны оба были старше ее и не были склонны считаться с ее мнениями. Более того, вице-президент создал свой собственный маленький эквивалент Совета национальной безопасности, позволявший Либби, извлекая пользу из тесных отношений между президентом и вице-президентом, приобрести бюрократическое влияние, ограничивая полномочия Райс. Но хотя это и снижало бюрократическую эффективность, ни одна из этих мер не помешала президенту все более полагаться на Райс и тем самым сильнее и все более самоуверенна проявлять собственные способности.
Вулфовиц и Либби способствовали росту влияния Райс на президента. Оба они в 1991 году принимали участие в разработке стратегического документа, формулирующего значение реального глобального военного превосходства Америки, и оба занимали решительную позицию по Ближнему Востоку, особенно по Ираку и Израилю. Как и некоторые из их подчиненных, которых они привели на ключевые посты в Белом доме и министерстве обороны, они были в числе тех, кто в конце 90-х годов подписал письма, адресованные президенту Клинтону и премьер министру Израиля Нетаньяху, настаивая на более жесткой силовой конфронтации с затянувшимся режимом Саддама Хусейна в Ираке. Эта группа людей, поддерживаемая активными сторонниками, не входившими в состав администрации, создала стратегический стимул для тех инициатив, которые были развернуты после 11 сентября и полтора года спустя завершились военным вторжением в Ирак Хотя полная картина внутренних обсуждений не будет известна еще длительное время и после окончания президентства Буша, то, что известно уже сейчас из сопоставления противоречивых воспоминаний и рассекреченных официальных документов, дает возможность сделать выводы о том, как возникла и сформировалась реакция Буша на 11 сентября. Помимо самого президента в формировании этой реакции принимали участие его основные советники по внутренней политике, его мыслящие имперскими категориями старшие советники и их наиболее близкие сотрудники. Все они и были главными теоретиками радикального изменения представлений о роли Америки в мире.
Главные советники Буша по внутренней политике ухватились за 11 сентября как за событие, дающее им возможность претендовать на высокое политическое положение. Возвысив преступление до уровня аллегорического объявления войны, они наделили президента статусом главнокомандующего военного времени, облеченного расширенными полномочиями исполнительной власти. Распространяя страх и паранойю и апеллируя к неистовому патриотизму общественности, они рассчитывали получить политические выгоды, и результаты выборов 2004 года укрепили их в этом. Бесконечная война с террором стала, таким образом, инструментом и внутренней политики, и собственно внешней политикой.
Среди членов внешнеполитической команды, естественно, преобладало мнение в пользу жесткого силового ответа. Было достигнуто единодушное согласие о необходимости – и праве на это Америки – уничтожить режим талибов в Афганистане, которые предоставили убежище главным преступникам, совершившим чудовищный акт 11 сентября. Это предложение встретило и почти всеобщую международную поддержку. Возникли, однако, разногласия относительно того, что делать дальше. Через несколько дней после 11 сентября в откровенном и весьма мотивированном выступлении Вулфовиц решился публично поразмышлять о необходимости доведения до конца операции против Ирака, но государственный секретарь Пауэлл, имея в виду непредсказуемые риски большой войны, выступил резко против, заявив, что заместитель министра обороны высказал лишь свое мнение. Не высказывавший до тех пор своей точки зрения президент отвел в сторону того, чьи слова, казалось, нанесли обиду, тихо сказав ему: «Продолжайте, продолжайте!», выразив таким образом свое первоначальное предрасположение.
Роль Пауэлла оставалась двусмысленной. Публично он был одним из наиболее активных политиков, кто выступал за войну и Ираке и доказывал, что ее необходимость диктуется возрастающей стратегической угрозой, создаваемой имеющимся, как предполагалось, у Ирака оружием массового поражения. Поскольку он считался человеком умеренных взглядов, его аргументы имели больший вес, чем поджигательские, иногда апокалипсические выступления вице-президента, советника по национальной безопасности и министра обороны. Однако в Совете национальной безопасности он, по-видимому, настаивал на сдержанности и целесообразности международных санкций. И в неофициальных беседах, включая вечерние встречи с известным в стране журналистом, проводившиеся не для публикации в печати, он высказывал глубокие сомнения относительно предпосылок и последствий курса, которому, по-видимому, решил следовать президент. Можно лишь догадываться о том, что могло бы произойти, если бы вместо того, чтобы делиться своими опасениями с писателем, задумавшим писать книгу, он публично заявил бы о своей позиции по столь важному для национальных интересов вопросу.
Позже в различных своих заявлениях Буш подтвердил, что для него 11 сентября стало призывом к принятию на себя особой миссии, личным прозрением, близким к божественному призванию. Убежденность в этом придала ему уверенность, граничащую с самонадеянностью и вселявшую наивный манихейский догматизм. Его спичрайтеры, некоторые с сильными неоконсервативными пристрастиями, воспользовались этой его склонностью, чтобы включать в публичные заявления президента хвастливые обороты вроде «сметем их с лица земли», размашистые характеристики вроде «оси зла», а время от времени даже исламофобскую демагогию. Это дает основания предполагать, что традиционная для СНБ скрупулезная выверка проектов президентских речей утратила свое значение.
Трудно также не сделать вывод, что в какой-то момент в 2002 году СНБ перестал выполнять присущую ему функцию тщательной проверки и оценки потока разведывательной информации, поступающей к президенту. Альтернативные и скептические оценки информации, поступающей от других источников, либо вообще игнорировались, либо не передавались. Советник по национальной безопасности Райс сама стала воодушевляющим общественным лидером, утверждавшим, что Ирак, несомненно, имеет оружие массового уничтожения. СНБ, таким образом, стал ретранслятором взглядов, о которых политически сговорчивый директор Центрального разведывательного управления лично информировал президента. Вице-президент Чейни и шеф его кабинета также оказывали давление на аналитиков ЦРУ, ставя перед ними соответствующие вопросы или же (особенно это свойственно Чейни) публично навязывая якобы не подлежащие сомнению факты и заключения, которые в лучшем случае являются гипотетическими или продуктом экстраполяции. И наконец, последнее, но отнюдь не по важности, – министерство обороны обзавелось своей собственной разведывательной организацией, работающей по Ираку. Руководимая одним из наиболее осведомленных неоконсервативных чиновников министерства, эта организация, как и следовало предвидеть, подкрепляла заключения и выводы, которые публично излагали президент и вице-президент.
