Текст книги "Кыш и я в Крыму"

Автор книги: Юз Алешковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

30

Феди всё так же не было ни в море, ни на его лежаке. Я побежал с Кышем на руках к маме. Оказывается, она крепко спала, подложив под щёку книжку, и ей не мешал шум моря и кричащие рядом мальчишки. Наверно, Кышу стало скучно, когда она уснула, и он пошёл самостоятельно погулять. И чуть-чуть не догулялся. Я обрадовался, что мама ничего не знает о случившемся, и решил всё от неё скрыть. Она и так достаточно переволновалась за эти дни.

Ко мне подошли мальчишки и девчонки из пионерского патруля.

– Бедняга! – сказала девчонка, погладив Кыша по голове, и он лизнул ей руку.

«Значит, добрая», – подумал я.

– Теперь ему никакой шторм не страшен! – сказал один из мальчишек, а тот, у которого был бинокль, посоветовал мне сделать медаль, написать на ней «За спасение утопающего друга людей» и подарить Феде.

Мне сразу ещё больше захотелось с ними подружиться, хотя все они были старше, и я спросил:

– Знаете, что такое операция «Лунная ночь»?

– Выкладывай! – велел мальчишка с биноклем.

– Только отойдём в сторонку, – предложила девчонка.

Но перед тем, как рассказать им про мой план поимки варвара, я спросил, как их зовут.

Худого, белобрысого, но очень загорелого мальчишку звали Севой, другого, с биноклем, – Симкой, а девчонку – Верой.

– А как твоё полное имя? – спросил я у Севы.

– Севастополь. Дотошный ты человек! А его – Симферополь. Мы близнецы… Рассказывай.

Я выложил им всё про ночную засаду и предложил взять с собой фотокорреспондента. А ещё лучше – послать телеграмму в «Фитиль», чтобы приехали с кинокамерой, и мы бы все вместе застукали «художников».

– Нужна твоя операция «Фитилю»!..

– Одного или двух поймаем, а сотни будут себе разрисовывать наш Крым, как раньше! Мы хотим обезвредить типов почище твоих рисовальщиков.

– Ну, а что вы на это скажете? – Я в отчаянии от того, что они не заинтересовались моим планом, сообщил: – У павлина из хвоста украли два пера! Они считаются драгоценными…

– Ка-ак? – ахнули все трое разом.

– Вот так, – довольный, что их проняло, сказал я. – Федя, который спас Кыша, специально их вчера сосчитал, а сегодня двух недосчитался.

Оказывается, кипарисовский павлин, которого звали Павликом, был подшефным животным пятого класса. Они изучали его повадки, характер, составили «график распускания хвоста» и выяснили много интересного. О жизни Павлика было написано сочинение, которое так и называлось: «Жизнь павлина». Для него ребята сами построили летний дом, а зимой он жил в закрытой оранжерее…

– Я наизусть знаю все его пёрышки! – сказала со слезами на глазах Вера. – Надо их пересчитать. Вдруг ошибка?

– Это мы так не оставим! – сказал Симка.

– Раз уж он два пера выдрал, то ему ещё захочется. Надо около Павлика поставить пост, – предложил Сева.

– Только посекретней, чтобы не спугнуть того типа, – сказал я. – Кыш у меня – ищейка. Если нужно, он с удовольствием пойдёт по следу.

– Спасибо, Алёха, – сказал Симка. – Мы к тебе придём.

– А вы знаете, где я живу? – спросил я.

– Ха-ха! – ответила Вера. – Мы всё знаем.

Они забрали свои маски и ласты и ушли, а я пошёл будить всё ещё крепко спавшую маму. Кыш поднялся по лесенке и ждал нас наверху, подальше от моря.

31

Когда мы возвращались домой, к нам подошли две девушки и сказали, смотря на Кыша:

– Простите, это он? Тот самый?

– Бедняга!

– Молодец!

– Я бы на его месте умерла от страха!

Мама слушала все эти слова, ничего не понимая, и в конце концов мне пришлось рассказать ей, как волна смыла Кыша в море и как Федя мужественно спас его в самый последний момент от верной гибели.

Несмотря на то что всё страшное было уже позади и Кыш, просохший на ветру, бежал рядом с нами и радовался жизни, на маме после моего рассказа лица не было от переживания.

– Это я его проспала… Я этого себе не прощу, – сказала она.

– Ты ни при чём. Он сам виноват. С морем не шутят, – успокоил я её. – Вот, допустим, ты отвернёшься сейчас, а я возьму и спрыгну с мостика вниз. Ведь это же я буду виноват, а не ты. Верно?

– От твоих примеров мороз по коже продирает, – сказала мама. – А главное, меня пугает то, что каждый день происходит что-нибудь необъяснимое и странное.

Когда мы вернулись, Анфисы Николаевны не было дома. Кошка Волна спешила долакать из своей миски молоко. Я видел, как Кыш направился к Волне, виновато опустив голову и виляя хвостом. А Волна, изогнувшись, шипела, как будто остужала горячее молоко, и от миски отходить не собиралась. Кыш присел метрах в двух от неё и что-то миролюбиво проскулил. По-моему, он рассказал Волне, как чуть-чуть не погиб и что жизнь, оказывается, так прекрасна, что по сравнению с ней все их войны – чепуха и что нужно дружить и радоваться.

Волна, перестав шипеть, с большим удивлением слушала Кыша, а он, чтобы она не испугалась, пополз на животе к миске. Волна занесла было лапу, чтобы смазать Кыша по носу, но передумала, попятилась назад, а Кыш спросил у неё:

«Можно, я попью молока? Тут немного совсем осталось. Ведь мне сегодня было так страшно!»

Мы с мамой, стараясь не расхохотаться, наблюдали за ними и старались угадать, чем всё это кончится.

Волна, давая понять Кышу, что ей молока ни капельки не жалко, присела в сторонке, готовая в любой момент улизнуть. Я понимал, что кошка – это не собака, и так вот сразу подружиться с Кышем не может и что она всё ещё подозревает его в коварстве.

Долакав молоко, Кыш улёгся недалеко от Волны и с полным доверием к ней закрыл глаза: ему захотелось спать.

– Вот видишь, – сказал я маме, – они почти помирились и, может быть, теперь не будут устраивать ночью шурум-бурум.

– Посмотрим… посмотрим, – вздохнула мама.

32

После обеда мы гуляли по Алупке, и мама купила мне тёмные очки. Но смотреть сквозь них на Ай-Петри, деревья, цветы, и небо, и море мне не хотелось. Мне приятно было видеть всё в настоящем свете…

Потом мы поднялись к Верхней дороге. Под нами зеленели виноградники, а в них серели бетонные столбы, похожие на противотанковые надолбы. Над Ай-Петри всё ещё хмуро висели клочья чёрных туч. Погуляв как следует, мы спустились вниз и вышли на Верхнюю дорогу, когда в Алупке загорелись первые огоньки.

Подойдя к дому, я увидел почему-то убегавшего от нас по Светлой улице папу и крикнул:

– Папа! Ты куда? Папа!

Тогда он развернулся, побежал нам навстречу и, подбежав, спросил:

– Зачем ты кричишь на всю улицу?

– А зачем ты от нас убегаешь? – сказала мама.

– Я убегаю не от вас, а от инфаркта, инсульта, атеросклероза и прочей дряни, – объяснил папа, – и, главное, мне это начинает нравиться. Честное слово!

– Скоро ты станешь абсолютным чемпионом мира по бегу от инфаркта, – сказала мама папе, открыв калитку.

Они сели на лавочке перед домом, а меня мама попросила поставить чайник и накрыть на стол. Это означало, что у моих родителей секретная беседа. Я обиделся и, чтобы не думали, что я подслушиваю, включил радио, накрыл на стол и начал красными чернилами сочинять письмо Снежке. Я почти успел написать о спасении Кыша. Отвлёк меня папа. Он стал расхаживать по комнатам и долго рассматривал военные фотокарточки Анфисы Николаевны. Маме уже при мне он сказал:

– Успокойся. Странного действительно произошло более чем достаточно. Но мы иногда не понимаем других людей, не понимаем их поступков, а потом всё очень просто объясняется. Подождём ещё три дня.

– Тебе хорошо. Ты не с нами. А я теперь боюсь любого шороха. Мне не нужен такой отдых! – сказала мама.

– Ирина, тебе нужно убегать от нервного состояния. Каждый день по полчаса, – сказал папа. – Между прочим, у нас в палате тоже напряжённейшая атмосфера, а я не раскаиваюсь.

– Почему напряжённейшая атмосфера? – тут же спросил я.

– Торий и Федя цапаются, как кошка с собакой. Спорят о красоте. Это раз. Затем подозрительно ведут себя Василий Васильевич и Милованов. Между прочим, все они, кроме Тория, мне глубоко симпатичны.

– Расскажи, почему они подозрительно себя ведут? – попросил я.

– Пожалуйста, не забивай ему голову всякими подозрениями, – сказала мама папе. – Он и так вообразил себя сыщиком.

– А проспал всё на свете, – усмехнулся папа. – Даже мой свитер.

Он вдруг посмотрел на часы, снял на наших глазах ботинки и брюки и в той же самой позе, что утром на площадке, поджав под себя ноги по-турецки, сел прямо на пол. При этом он со свистом вдыхал воздух носом, а выдыхал ртом. Папин взгляд был устремлён мимо нас с мамой куда-то вдаль. Потом, снова взглянув на часы, папа неподвижно растянулся на полу. Потом встал около стены на голову, продолжая странно дышать и блаженно улыбаться. Мама, сжав руками щёки, наблюдала за ним.

В этот момент возвратилась домой Анфиса Николаевна. Она ни капли не удивилась, увидев стоявшего вверх ногами папу, и сказала:

– Добрый вечер! Продрогла. Хочется чаю. Покрепче.

– Извините, – сказал папа, встав с головы на ноги.

– Ну что вы! Системой Корнея Викентича меня не удивишь, – ответила наша хозяйка.

После этого, отказавшись пить чай, папа побежал на ужин.

А мы с Анфисой Николаевной ужинали молча и, наверно, думали об одном и том же: что же нас ожидает через три дня, и скорей бы уж они прошли.

Ночью я спал в комнате. Ложиться на улице мама мне категорически запретила. Кошка мирно улеглась на подоконнике, а Кыш под раскладушкой. Он будил меня несколько раз, потому что ворочался всю ночь и повизгивал: конечно, ему снилось, как огромная волна уносит его в открытое море и он идёт ко дну в вечную темноту, всё глубже и дальше от солнца и синего неба.

33

Рано-рано утром Кыш залаял и разбудил меня окончательно. Он просил выпустить его на улицу прогнать кого-то чужого. Я велел Кышу помолчать и дать поспать маме с Анфисой Николаевной и вышел вместе с ним из дома.

– Алёшка!

– Иди сюда! Быстрей!

Я по голосам узнал Севку и Симку. Веры с ними не было.

– Послушай, сможешь днём подежурить вместо Верки? А она сбегает пообедать, – спросил Сева.

– Смогу, – ответил я, даже не поинтересовавшись, где дежурит Вера.

– А мать тебя отпустит? – спросил Симка.

– А почему же не отпустит? – сказал я уверенно.

– Верка лежит в засаде и охраняет Павлика, – объяснил Сева. – Ты примерно в час дня сменишь её. Верке инструктировать тебя будет некогда. Так что учти: если заметишь, как кто-нибудь сделает попытку вырвать у Павлика перо из хвоста, так сразу фотографируй и убегай. У неё там есть «Зоркий» и вспышка. Понял?

– Понял. А бинокль вы мне дадите? – сказал я.

– Насмотришься в другой раз.

– А вы сами куда идёте? – спросил я.

– Не задавай лишних вопросов. Дотошный ты человек, – ответил Сева.

Они ушли. Я проверил заграждение около огурцов. Всё было на месте. И нитки, и оставшиеся два шара.

– Вот так, Кыш, – сказал я, решив убрать шары и нитки. – Зря мы огород городили. Это преступление так и будет нераскрытым.

После завтрака мама сказала Анфисе Николаевне:

– Прямо не верится, что ночь прошла спокойно. По-моему, если написать в «Юный натуралист», как Кыш подружился с кошкой… честное слово, не поверят!

– Но ведь дружит в зоопарке собачка со львом, – сказал я. – И он её не ест вот уже сколько лет.

– Зоопарк – другое дело. Там, возможно, звери дружат от тоски, – объяснила мама.

Анфиса Николаевна, позавтракав, сказала маме:

– Вы, наверно, пойдёте гулять? А я возьмусь за обед.

– Но ведь у нас есть обед! – удивилась мама. – И борщ и котлеты с тушёной капустой. Даже кисель есть!

– Я должна приготовить другой обед, – сказала Анфиса Николаевна.

Мама обиженно промолчала и стала собираться. Тогда Анфиса Николаевна обняла её за плечи и успокоила:

– Ирина, вы чудо, а не повариха. Не обижайтесь. Я ничего не могу объяснить, но мне нужно приготовить другой обед. Без тушёного мяса… без киселя… Обед невкусный, но единственно необходимый. И потом, я вас очень прошу: не возвращайтесь до четырёх часов. Ладно?

– Понимаю… понимаю, – сказала мама.

Но я был уверен, что она ничего не понимает так же, как и я, и по дороге на почту спросил:

– Может, она после войны такая… странная?

– Нет. И как тебе не стыдно так думать? Я и сама ничего не понимаю.

– А почему ты сказала, что понимаешь?

– Из чувства такта. Вот почему.

– Что значит «чувство такта»? – спросил я. – Это когда говорят неправду?

– Господи! Почему я не уехала одна в какую-нибудь глушь! Я же имею на это право раз в году! – вместо ответа на мой вопрос с отчаянием воскликнула мама, и я решил её не расспрашивать больше во время отпуска ни о чём.

34

У подъезда почты я увидел пойнтера Норда. На нём был новый кожаный ошейник с медными пластинками, и сам Норд выглядел помолодевшим и весёлым. Кыш подошёл, обнюхал этот ошейник и посмотрел на меня:

«Я хочу такой же! Мой старый и некрасивый!» – означал его взгляд.

– Не завидуй. Зависть – плохое чувство. Так нас учат в школе, – сказал я Кышу. – Стыдно. Сиди здесь и никуда не уходи. И вообще надо уметь носить вещи! Ошейники прямо горят на тебе!

На почте меня сразу окликнул Федя:

– Привет! Вот почитай, что я втолковываю своей жене. – Он протянул мне листок с текстом телеграммы. – Пошлю «молнией».

– «Фантастических обстоятельствах приобрёл пойнтера трёхлетку кличке Норд масти какао крошками снега утки озере наши люблю никогда целую либо семьи Ёшкин», – прочитал я медленно вслух и, не поняв конца телеграммы, спросил: – Что значит: «Люблю никогда целую либо семьи»?

– В телеграмме, – объяснил Федя, – особенно в «молнии», слова надо пропускать, экономить денежку. Вот и получится: «Люблю, как никогда. Целую крепче, чем когда-либо, глава семьи Ёшкин». Ясно?

– Здорово! – засмеялся я.

К нам подошла мама, получившая денежный перевод с работы, и сказала Феде:

– Здравствуйте! Спасибо! Мы никогда не забудем того, что вы сделали для Кыша и для всех нас. Ведь это я виновата. Я его проспала. Спасибо!

Федя до того засмущался, что как-то весь согнулся, пробормотал:

– Я что… Долго ли умеючи… – и пошёл к окошку телеграфа.

35

– Что мы будем делать до четырёх часов? – спросила у меня мама. – Купаться нельзя. Слышишь, море шумит? И холодно. Всё одно к одному! Всё как назло!

– Ну чего уж такого плохого случилось? – сказал я. – Ещё у тебя весь отпуск впереди. И выспалась ты сегодня.

– Первый раз за несколько дней… Поедем на теплоходе в Никитский сад! Прекрасная идея! Там и пообедаем в шашлычной. Едем!

Я обрадовался, потому что мама ещё в Москве много раз рассказывала по фотокарточкам о Никитском саде, где растут тысячи разных деревьев и кустов со всего земного шара, и мне так захотелось увидеть сосну Монтесумы, бамбук, банан, а самое главное – дерево, которое росло ещё до того, как образовался каменный уголь – гингкго. Название врезалось в мою память, и я иногда повторял его, словно посасывая под нёбом зелёную карамельку: гингкго… гингкго… гингкго… Я даже спорил со Снежкой, что ей никогда не выговорить это слово правильно двадцать раз подряд…

Я обрадовался ещё и поездке на белом теплоходе, но тут же вспомнил, что должен сменить Веру, охранявшую павлина Павлика, и сказал маме:

– Давай поедем в следующий раз. Я боюсь, меня будет подташнивать на море.

– Это верно. И вообще в шторм пароходы не ходят. Я совсем забыла. А в автобусе париться неохота, – согласилась мама.

– И потом, надо бы поехать вместе с папой. Без него неудобно, – сказал я, и мы пошли смотреть Воронцовский дворец.

Во дворце мне больше всего понравились белые львы из каррарского мрамора. Их было шесть. Два спали, два стояли, а два держали лапы на шарах, как будто собирались играть в футбол. И под носом одного спящего льва, назойливо жужжа, как электробритва папы, летал шмель. Кыш несколько раз подпрыгивал и тявкал на шмеля.

Шмель взлетел повыше. Кыш злился сильней и сильней. Я, хохоча, наблюдал за его дуэлью со шмелём, и дело кончилось тем, что шмель ужалил Кыша в нос. Я не заметил, как это произошло, а только увидел, как он взвыл, бросился к клумбе и стал рыть носом землю. И подвыванье его доносилось глухо, как из-под земли.

Мама, слушавшая объяснение экскурсовода, тут же прибежала и с испугом спросила:

– Что с ним? Почему вас нельзя оставить одних?

– Его укусил шмель.

– А ты где был?

– Здесь.

– Но ты же мог отогнать шмеля!

– Зачем его отгонять? – сказал я. – Шмель летал и никого не трогал. Кыш первый к нему пристал. Вот и получил.

– Товарищи! Это безобразие! – сказал экскурсовод. – Попросите собаку покинуть клумбу!

Экскурсанты засмеялись. Я за ошейник оттащил Кыша от клумбы. Выть он перестал, но, фыркая, отряхивал лапой землю с носа.

36

Мама пошла во дворец первой, потому что вместе мы не могли пойти из-за Кыша. Я сидел на скамейке в тенёчке, смотрел на каменные стены ограды, увитые плющом и диким виноградом, и думал, что действительно каждый день с Кышем что-нибудь случается. То из-за кошки Волны он чуть-чуть не стал заикой, то заноза, то тонул, то перегрелся на солнце, а теперь его ужалили в нос! Если так и дальше пойдёт дело, то у него начнут пошаливать нервишки, и мы привезём в Москву инвалида. А может быть, он совсем отвык от дикой собачьей жизни и изнежился в домашних условиях?

Что, если Кышу тоже возвратить облик настоящей собаки, которой всё нипочём: и занозы, и ночные нападения кошек, и солнце, и море, и всякие шмели? Хорошо бы! Но как? Додуматься до этого я не мог.

Кыш забрался под скамейку, фыркал там и тёрся носом о мою сандалию…

– Перед входом во дворец надень чувяки, – сказала мне мама, вернувшись. – В залах ничего не трогай руками, не ходи с высунутым языком и не садись на антикварную мебель.

– А что же тогда можно делать во дворце? – недовольно спросил я. – Неохота мне туда идти.

– Там интересные картины и скульптуры, великолепная отделка стен, потолков и красивый паркет.

– А буфет есть во дворце? Или столовая? – с надеждой спросил я.

– Там несколько буфетов и прекрасная столовая. В общем, иди и постарайся запомнить, что ты видел. Тебя же обязательно спросят ребята в школе, – сказала мама.

37

Я вынул из ящика у входа войлочные чувяки с длинными тесёмками, надел их, предъявил билет и зашёл во дворец. Там было много народу. Все тихо ходили на цыпочках, смотрели вверх на красивые потолки, вбок на красивые стены и вниз на красивый паркет, сделанный из ценных пород деревьев. Сразу три экскурсовода что-то объясняли. Я узнал, что дворец построили крепостные крестьяне для графа Воронцова и его жены.

Я ходил по залам и думал: «Зачем графу и его жене нужно было столько комнат? У нас в Москве двухкомнатная квартира, и то мы в ней живём втроём да ещё с собакой и не жалуемся».

Потом я подошёл к дежурной и спросил:

– Скажите, пожалуйста, где здесь буфет?

– Налево в следующей комнате, – ответила она.

Я зашёл туда и увидел толпившихся у огромного красивого буфета людей. Буфетчицы около него я что-то не заметил, а мне очень хотелось купить конфету и стакан лимонада. И вообще в буфете, наверно, был перерыв. Тогда я спросил у другой дежурной, как пройти в столовую, и она показала мне дорогу.

В столовой тоже толпилось вокруг громадного стола много экскурсантов, и я никак не мог найти, кто последний, хотя спросил человек десять. Запахов еды я тоже не учуял. Наконец какой-то парень сказал мне:

– Здесь теперь последних нема. Все первые.

Я протолкался к столу и увидел, что на нём ничего нет, кроме серебряных вёдер для шампанского, которое, как объясняла экскурсовод, лилось здесь с утра до вечера рекой, пока рабочие и крестьяне не прекратили это безобразие.

Я понял, что мама нарочно меня разыграла с буфетом и столовой, и пошёл искать выход. И вдруг около мраморной скульптуры какой-то красивой женщины я увидел Милованова – папиного соседа по палате. Он почтительно и робко, как я перед завучем, стоял перед скульптурой красивой женщины и тихо говорил ей:

– Вот так, милостивая государыня, много с тех пор воды утекло.

Я подошёл и поздоровался. Милованов как-то странно уставился на меня, словно вспоминал, кто я такой и где и когда мы виделись.

– Я Алёша, сын Сероглазова, – подсказал я.

– Да… да, прости, пожалуйста, я замечтался. Здравствуй! – Милованов улыбнулся и обнял меня. – Нравится дворец?

– Ничего, – сказал я и спросил, показав на скульптуры: – Зачем вы с ними говорили?

– Видишь ли… я изучаю жизнь Пушкина и… как бы тебе объяснить? Я, в общем, попытался представить себя на его месте. Понимаешь?

– Конечно. Я сам представлял себя на его месте, когда вызывал на дуэль Рудика Барышкина.

– Расскажи, пожалуйста, из-за чего? – попросил Милованов, и оттого, что он попросил серьёзно, я рассказал, как Рудик с дружками украл маленького Кыша, как мы его искали, нашли и выручили, а потом я бросил в Рудика папину перчатку, но он испугался идти на дуэль.

Милованов поблагодарил меня за рассказ. Его кто-то окликнул. Мы попрощались.

Я вышел из дворца, но забыл снять чувяки и возвратился обратно. Мама весело смеялась надо мной, а Кыш бежал следом и теребил болтавшиеся тесёмки. Про укус в нос он успел забыть.