Текст книги "Синдром Кассандры"

Автор книги: Юрий Росциус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

ВТОРАЯ "ПРОБА ПЕРА"

Получив через князя А.Б.Куракина рукопись книги Авеля, Павел, видно, смекнул, какую пользу может принести монах с такими способностями и повелел отыскать автора. Нашли, сообщили Императору, что-де сидит таковой в Шлиссельбурге, приговоренный к пожизненному заключению. Павел повелел Куракину лично на месте, в крепости, выяснить у арестантов, кто и за что заточен, и снять со всех железы. А монаха Авеля привезти в Петербург к лицу самого Императора. Так и было исполнено! Завершился первый круг. Все пошло "по новой"... Император принял отца Авеля в своем покое, принял со страхом и радостью, попросил благословения себе и на дом свой! Авель же ответил: "Благоговей Господь Бог всегда и во веки веков!" Император поинтересовался планами Авеля, спросил, чего бы он хотел от жизни. Авель смиренно отвечал: "Ваше величество, всемилостивейший мой благодетель, от юности мое желание быть монахом, аще и служить Богу". Государь поговорил с Авелем о его нуждах, а в заключение спросил как бы по секрету, что ему, Императору, предстоит в будущем? В опубликованном тексте Жития не сообщается, каков был ответ монаха. Однако говорится: "Князю Куракину Павел повелел отвести Авеля в Невский монастырь (Александро-Невскую лавру в Петербурге. – Ю. P.), дать ему келью и все потребное для нормальной в монастыре жизни. Все это было приказано выполнить митрополиту Гавриилу через князя Куракина самим Императором Павлом Петровичем. Митрополит Гавриил не без удивления и страха выслушал все эти указания, безмерно удивленный столь высоким покровителем безродного монаха. Он облек Авеля в черное одеяние и по именному повелению самого Государя повелел Авелю вкупе с остальной братией ходить в трапезную и на все нужные послушания". Однако Авель и здесь проявил свой характер. Прожив в Невском монастыре только один год, он перешел в любый его сердцу Валаамский монастырь, где... приступил к составлению и написанию новой, не менее страшной и важной, чем первая, книги! В этот раз он отдал книгу отцу Назарию, а тот, естественно, показал ее казначею и прочим, и после совета со всеми, так сказать коллегиально, решено было отправить ту книгу не мешкая прямо в Петербург к митрополиту! Снова пришла в движение бюрократическая машина, набирая ход, заскрипели ее колеса. Митрополит, ознакомившись с написанным, счел за благо послать книгу в секретную палату. Начальник же той палаты, генерал Макаров, доложил о книге управляющему Сенатом генералу, а тот в свою очередь доложил о происшедшем Императору Павлу! Государь же, как свидетельствует Житие, повелел взять Авеля с Валаама и заключить его в крепость... Однако текст Жития не содержит информации об индивидуальных свойствах Павла, а также комплекса факторов разного рода побуждавших его к действию, без чего нельзя понять и оценить поступки человека. Поэтому, как мне кажется, надо сообщить о странностях Великого Князя Павла Петровича, отмеченных его близкими с детских лет. Его нервная система была поразительно восприимчива и возбудима, воображение – исключительно! По замечанию его воспитателя Порошина, по крайней мере с десятилетнего возраста Павел воспринимал воображаемые им предметы как реально существующие. Он верил в сны и предсказания. Поэтому легко представить тот мистический ореол, который окружал как пророчества Авеля, трагическую смерть Екатерины Второй, так и некоторые личные ощущения Павла, пережитые им в странной ситуации, описанной его достойными доверия современниками. Комплекс этих разновременных обстоятельств повлек за собой пристальное внимание Павла на всех этапах его сознательной жизни к пророкам и пророчествам разного вида и к мистике вообще. Не исключено, что и его вступление в Масонскую ложу было некоторым образом предопределено. Полезно также напомнить и о том, что, например, постройка Михайловского замка, резиденции, в которой Павел провел последние месяцы жизни, находилась в прямой связи с предзнаменованиями. Но не будем нарушать хронологию. Приведенный ниже рассказ Великого Князя Павла Петровича (т.е. еще наследника престола) о странном видении им прадеда – Петра Великого дошел до наших дней в записи баронессы Оберкирх. Итак: "Из записок баронессы Оберкирх" (рассказ В.К.П.П. об его видении) В 1782 году Павел с молодой супругой своей Марией Федоровной путешествовал за границей. Эта поездка детально описана в записках баронессы Оберкирх, подруги детства Доротеи Бюртембергской (впоследствии Императрицы Марии Федоровны – супруги Павла Первого). Оберкирх сопровождала молодую супружескую чету в этой поездке. 10 июля 1782 года за ужином зашел разговор о чудесных явлениях. Принц Де-Линь обратился к Павлу: – А что же вы, Ваше высочество? Разве в России нет чудесного? Великий князь поднял голову. – Куракин знает, что и мне было бы что рассказать. Но есть воспоминания, которые я гоню из памяти. Великий Князь посмотрел на Куракиина. – Не правда ли, Куракин, что и со мной было кое-что странное? – Столь странное, Ваше Высочество, что, право уже, при всем моем к Вам доверии, я могу приписать происшедшее порыву Вашего воображения. – Нет, это правда, сущая правда. И если Оберкирх даст слово не говорить об этом моей жене, то я расскажу вам, в чем было дело. Мы все, пишет Оберкирх, дали это обещание, и я его сдержала. Эти мемуары будут опубликоданы лишь тогда, когда наше поколение уйдет со сцены. Передаю этот рассказ, как слышала его от Великого Князя. "Как-то поздним вечером, скорее ночью, я в сопровождении Куракина и двух слуг шел по петербургским улицам после вечера, проведенного во дворце. Светила луна, весенняя ночь оыла довольно теплой. Разговор имел шутливый характер. Впереди меня шел слуга. Куракин шел в нескольких шагах позади меня, а за ним двигался еще один слуга. Свет луны был ярок. При повороте в одну из улиц я увидел в глубине подъезда высокую худую фигуру, завернутую в плащ, в военной, надвинутой на глаза шляпе. Человек будто ждал кого-то. Когда я миновал его, он вышел и пошел около меня с левой стороны. Громкие его шаги я запомнил навсегда – он шел как статуя. Я почувствовал леденящий холод в левом боку, идущий от незнакомца. Обратившись к Куракину, я сказал: – Судьба нам послала странного спутника. – Какого спутника? – спросил Куракин. – Господина, идущего слева, шаги которого слышны на всю улицу! Куракин в изумлении заметил, что слева от меня нет никого. – Как? Ты не видишь этого человека между мной и стеной? – Ваше Высочество! Вы идете почти вплотную к стене! – Я протянул руку и... ощутил камень стены... И все же незнакомец был здесь, шел шаг в шаг со мной, и звук его шагов разносился по всей улице... Я посмотрел на незнакомца и увидел его гипнотизирующий взгляд. Я дрожал не от страха, но от холода. Вдруг из-под плаща, закрывавшего рот таинственного спутника моего, раздался глухой и грустный голос: – Павел! – Что вам нужно? – механически ответил я. – Павел! – повторил сочувственно голос. Незнакомец остановился. Остановился и я... – Павел! Бедный Павел! Бедный Князь! – Слышишь? – спросил я Куракина. – Решительно ничего не слышу, – ответствовал он. В моих же ушах этот голос звучит и сегодня. Я, сделав над собой усилие, спросил незнакомца, кто он и что ему нужно? – Кто я? Бедный Павел! Я тот, кто принимает участие в твоей судьбе и кто хочет, чтооы ты особенно не привязывался к этому миру, потому что ты долго не останешься в нем. Живи по законам справедливости, и конец твой будет спокоен. Бойся укора совести: для благородной души нет оольшего наказания. Он двинулся вперед. Я следовал чуть позади. Где мы шли, я не знал. – Смотрите, Куракин смеется, он думает, что это был сон! Наконец мы пришли к большой площади, между мостом через Неву и зданием Сената. Незнакомец подошел к одному, словно заранее им отмеченному, месту на площади и остановился. Остановился и я. – Прощай, Павел! – сказал он. – Ты еще увидишь меня здесь! При этом шляпа его приподнялась и глазам моим предстал мой прадед Петр Великий. Когда я пришел в себя, его уже не было. На этом самом месте Императрица возводит монумент, который скоро будет удивлением всей Европы. Эта конная статуя, представляющая царя Петра, помещенная на скале. Не я советовал матери избрать это место, выбранное или угаданное призраком! И я не знаю, как описать чувство, охватившее меня, когда я впервые увидел эту статую!" Далее в записках Оберкирх следуют второстепенные детали, не представляющие для нас интереса. Настало время доложить читателю еще об одной любопытной странности, в определенной мере повлиявшей на жизнь Павла. В начале января 1798 года, когда вышеупомянутая Императрица Мария Федоровна готовилась стать матерью десятого младенца, а Императору Павлу представлялась в его тогдашней резиденции -Зимнем дворце – депутация петербургских старооорядцев, благодаривших царя за оказываемую им поддержку, купец Малахов поднес Императору древнюю икону Михаила Архангела в драгоценной златокованой ризе. Эта икона сподобилась быть поставлена в кабинете царя, и пред нею затеплена была лампадка. Опечаленный состоянием супруги Павел в сумерках вошел в кабинет и сел в кресло, глубоко задумавшись. Тихий шорох побудил его обернуться. У дверей стоял... старик в монашеской рясе с красивым, изборожденным морщинами, лицом. Как он попал в кабинет Государя – Павел никогда никого не спрашивал. – Что скажешь, сударь? – обратился Император к незнакомцу. – Супруга твоя, – ответят вошедший, – одарит тебя сыном Михаилом. Этим же именем Святого ты наречешь дворец, который строишь на месте своего рождения. Помни мои слова!

"ДОМУ ТВОЕМУ ПОДОБАЕТЪ СВЯТЫНЯ ГОСПОДНЯ ВЪ ДОЛГОТУ ДНЕЙ"

Засим, как показалось Государю, таинственный гость исчез за дверью. 28 января Императрица разрешилась от бремени сыном, по воле Павла нареченным Михаилом. Именно в то время, когда грохот пушек с бастиона Петропавловской крепости возвестил подданным об увеличении царской семьи, любимец Государя, граф Кутайсов, доложил, что дежурный по внутренней страже дворца офицер желает сообщить государю нечто важное по секрету. Поначалу Павел встревожился – он при всяком внезапном к нему обращении ощущал какое-то неприятное чувство. Но нашел в себе силы и произнес: Пошли его сюда! – Честь имею донести Вашему Императорскому Величеству, отрапортовал вошедший офицер, – что на посту произошел необыкновеннейший казус с часовым!.. – Какой казус, сударь? – Часовой, вероятно в припадке горячки, доложил мне о каком-то бывшем ему видении. Какой-то старец, в монашеской рясе, в самый момент разрешения от бремени Ея Императорского Величества, подойдя к часовому, сказал: "Напомните Государю, чтобы новорожденный назван был Михаилом, а вновь строящийся дворец Михайловским". – Прислать сюда часового! – крикнул Государь. Дрожа от страха, часовой слово в слово повторил то, что дежурный офицер передал Императору. К удивлению солдата и офицера. Государь произнес: – Знаю, знаю... это уже исполнено! Часовому Государь приказал выдать щедрую награду, а офицер пожалован был орденом святой Анны. На другой день Император потребовал к себе архитектора Бренно, ответственного за постройку нового здания дворца. – На главном фронтоне, обращенном к Итальянской улице, – приказал Государь, – сделайте надпись эту самую, – и он подал Бренно лоскут бумаги, на котором Его Величества рукой было начертано: "Дому твоему подобаеть святыня господня въ долготу дней". Историк, сообщивший об этом событии, отмечает, что число букв надписи (в транскрипции того времени. – Ю.Р.) – 47, равно числу лет, прожитому Императором Павлом (1754-1801). Есть и еще любопытные свидетельства. Так, в журнале П.И.Бартенева "Русский Архив", издававшемся в Москве, в № 1-4 за 1872 год помещены "Воспоминания Федора Петровича Лубяновского" (1777-1864), действительного статского советника, с 1802 года – секретаря министра иностранных дел. "Скоро по приезде князя Николая Васильевича в столицу Император приказал ему послать за двумя арестантами, которые содержались в Динаминде (так! Ю.Р.); приказано привести их с дороги прямо к Его Величеству. Прямо туда и привез их в начале декабря 1786 года Егор Егорович Гине, впоследствии президент Лифляндского обер-гоф-герихта. Были они скопцы из числа главных учителей этого толка. По рассказу Гине, Император довольно долго, но тихо говорил с ними в кабинете; потом, обратясь к Гине, велел ему отдать их на руки тогдашнему военному губернатору Николаю Петровичу Архарову, самому же пока остаться в Петербурге, бывать у них и о чем нужно докладывать кому следовать будет (обратите внимание на распоряжение Императора – Ю.Р.). Гине прожил три недели в одной комнате со мною; в один вечер воротился в таком встревоженном духе, с лицом до того расстроенным, что я не узнал его; спешил собраться в дорогу, послал за лошадьми; с нетерпеньем ожидал князя с куртага (куртаг – приемный день во дворце. – Ю.Р.)', откланялся, получил-де из дому печальное извести, и ускакал. Через несколько дней Гине приезжал в Петербург и жил у меня; тут только, вспоминая былое, сказал мне, отчего тогда чуть было с ума не сошел и так торопился уехать. Скопцы в тот вечер жаловались ему на Архарова, но о себе не просили, а умоляли его, Гине (как они к Государю другой дороги нс имели), сказать Его Величеству, чтоб изволил глядеть в оба, а не остережется, то кончит как и не помышляет – и то не за горами. С такою уверенностью, говорил Гине, они предсказывали, что волосы у него дыбом стали на голове; не знал, на что решиться; вспомнил о жене и детях, зажал себе рот, глаза и уши и уехал". Таким образом, это предостережение не дошло до Государя. Далее Лубяновский пишет: "Приходит мне на память... еще молва об Арестанте Авеле, который содержался в Шлиссельбурге за какие-то пророчества. Захотели (Император Павел. – Ю.Р.) говорить с ним; спрашивали его о многом, из любопытства и о себе. При рассказе об этом разговоре Анна Петровна Лопухина зарыдала испуганно". Напомню, что, после того как супруга Павла Первого – Императрица Мария Федоровна в десятый раз разрешилась от бремени 28 января 1798 года младенцем мужского пола (Великий Князь Михаил), по единодушному решению врачей ей была противопоказана супружеская близость. Нарушение этой рекомендации, по заключению врачей, грозило Императрице смертью. Императору же Павлу Первому в ту пору было всего-то 44 года. Нет ничего удивительного, что с той поры возникли сначала платонические отношения между Павлом Первым и черноглазой Анной Петровной Лопухиной (в браке княгиней Гагариной), вероятно с июля 1800 года ставшие предельно близкими. С некоторых пор Император стал почивать в отдельной спальне, неподалеку от которой располагалась скрытая в толстенной стене Михайловского замка лестница, ведущая к покоям Анны Петровны Лопухиной и графа Кутайсова. Памятуя о библейской рекомендации "Не судите, да не судимы будете!", замечу, что разговор Павла Первого с Лопухиной несомненно имел доверительный, откровенный, без утаек, характер, а последняя, судя по безоглядному ее поведению, души не чаяла в Императоре, ради которого шла буквально на все. Теперь, надеюсь, читателю понятно и то возбуждение, в которое Лопухина пришла во время рассказа Павла и безудержные ее рыдания, косвенно указывающие на то, что это скорее всего был страх за жизнь близкого ей, любимого человека. Видимо, в беседах Павла с Авелем, поначалу неторопливых и благожелательных, последний открыл Императору ужасные подробности, уготованные ему судьбой. Внимание, уделявшееся Павлом пророчествам Авеля, несомненно усугублялось, стимулировалось тем, что предыдущее его предсказание сбылось с поразительной, как утверждают, точностью, во всех деталях. Было ли это заявление сделано устно или в письменной форме, как это было свойственно Авелю, – неизвестно. Известно только, что оно имело место. Об этом, кстати, известно из "Записок А.П.Ермолова" – уже упоминавшихся выше. Он пишет: "Простившись с жителями Костромы, он (Авель. – Ю.Р.) объявил о своем намерении поговорить с Государем (довольно смелое и интересное, надо сказать, желание! Особенно если учесть "некоторую разницу" в происхождении и положении собеседников. Можно также предположить, что "было что сказать"! – Ю.Р.). Но был по приказанию Его Величества посажен в крепость, из которой, однако, вскоре выпущен. Возвратившись в Кострому, Авель предсказал день и час кончины и Императора Павла. Добросовестный и благородный исправник, подполковник Устин Семенович Ярликов, бывший адъютантом у генерала Воина Васильевича Нащокина, поспешил известить о том Ермолова. Все предсказанное Авелем буквально сбылось..." Известно, что многие записи А.П.Ермолова исполнены, им не от первого лица. Этот факт установлен. Не следует сомневаться в авторстве. Источник серьезен! Много интересной информации об этом периоде жизни Авеля содержится в вышеназванной работе "ПРОРИЦАТЕЛЬ АВЕЛЬ. Новые подлинные сведения о его судьбе". Так, после смерти Екатерины Второй и восшествия на престол Павла Петровича 12 декабря 1796 года комендант Шлиссельбургской крепости Колюбякин получил письмо от генерал-прокурора князя Александра Борисовича Куракина, в котором объявлялось высочайшее повеление прислать в Петербург арестанта Васильева: с прочих же всех, на ком есть оковы, оныя снять". 13 декабря того же года, как отмечено в названном "Деле...", сочиненная Васильевым книга (первая, касающаяся Екатерины. – Ю.Р.) взята князем Куракиным и "поднесена Его Величеству". После этого, как известно, Император беседовал с Авелем и спрашивал у него "по секрету, что ему случится". 14 декабря 1796 года последовал рескрипт: "Князь Александр Борисович! Всемилостивейше повелеваем содержащегося в Шлиссельбургской крепости крестьянина Васильева освободить и отослать, по желанию его, для пострижения в монахи (примечание редактора "Русского архива": Авель был еще в Костроме расстрижен) к Гавриилу, митрополиту Новгородскому и С.-Петербургскому.

Павел". Сохранилась записка: "Его Величеству угодно ведать о нынешнем состоянии посланного к здешнему митрополиту Гавриилу для пострижения, по желанию, в монахи крестьянина Васильева, к исполнению чего и послан был от генерал-прокурора кол. ас, Крюков, которым означенный Васильев и был расспрашивай наедине бесприметным образом, на что тот Васильев говорил, что нынешним его жребием доволен, но токмо что пищу ему дают единожды в день, от чего слаб в силах; притеснения же ему никакого ни от кого нет, ибо сего (т.е. за этим. – Ю.Р.) надзирает сам митрополит; скучает же, что долго не постригают его в монахи, а говорят, чтоб еще к трудам утвердился; жалуется, что не имеет нужной одежды, что и приметно, о чем и просит человеколюбивейшего в пособии милосердия". 21 декабря преосвященному было отправлено 10 рублей на прокорм Авеля с повелением кормить его дважды в день. 25 декабря Авель поздравляет письмом, ни много ни мало, самого вицеканцлера, князя Александра Борисовича Куракина. Он пишет:

"Ваше сиятельство, Александр Борисович! Приношу вам благодарность: вы меня избавили от темных темниц и от крепких стражей, в которых я был вечно заключен от Самойлова. Вы о сем известны, а ныне я по Его Императорскому приказу и по вашему благоволению свободен и пришел к вам поздравить вас с Христовым торжественным праздником и вас благодарить за таковое ваше ко мне благодеяние. И крайняго я вам за сие желаю душевного спасения и телесного здравия и многая лета и прочая вся благая и преблагая и пребуду в таковой памяти вечно незабвенно.

Богомолец ваш Василий".

29 декабря 1796 года князь Куракин сообщил митрополиту Гавриилу высочайшее желание, чтобы Василий был пострижен поскорее. В новый, 1797 год Василий (Авель) передал Императору Павлу через князя Куракина письмо следующего содержания:

"Ваше Императорское Величество, всемилостивейший Государь! С сим, с новонаступившим годом усердно поздравляю: да даст Господь Бог вам оный, а по оном и многие богоугодно и душеспасительно препроводить. Сердечно чувствую высокомонаршия ваши ко мне недостойному сказуемые, неописанныя милости, коих по гроб мой забыть не могу. Осмеливаюсь священную особу вашу просить о следующем и о последнем: 1) Благоволите указом не в продолжительном времени посвятить меня в иеромонашеский чин (иеромонах монах-священник. – Ю.Р.), даб^ я мог стояти во церкви у престола Божия и приносити Всевышнему Существу жертву чистую и непорочную за вашу особу и за всю вашу царскую фамилию, да даст вам Бог дни благоприятны и времена спасительны и всегда победу и одоление на враги и супостаты; 2-е) Егда меня заключили на вечное житие в Шлиссельбургскую крепость и дал я обещание Богу такое: егда отсюда освободят (Авель "знал" это? – Ю.Р.), и схожу в Иерусалим поклониться Гробу Господню и облобызать стопы, место ног Его; 3-е) Чтоб я был допущен лично к Вашему Императорскому Величеству воздать вам достодолжную благодарность и облабызать вашу дрожайшую десницу и буду почитать себя счастливым; 4-е) Благоволите вы мне объяснить на бумаге, за что меня набольше посадил Самойлов в крепость, в чем остаюсь в ожидании благонадежным".

Согласитесь, что письмо крестьянского сына Васильева к Императору написано толково, что в нем выражено многое, не входящее в обычную благодарственную речь. Причем, на мой взгляд, кое-где покорнейшая просьба переходит, я бы сказал, в требование. Стиль письма недурен. Мысли выражены четко. С императором Авель держится достойно, не заискивает. Но тут происходит нечто непонятное, не отраженное в дошедших до нас документах – сообщения об Авеле прекращаются до 1800 года. Однако известно, что 19 марта 1800 года Амвросий, митрополит Петербургский, уведомил генерал-прокурора Обольянинова о крестьянине Васильеве, постриженном в декабре 1796 года в Александро-Невском монастыре с наречением ему имени Авеля и сосланном в 1798 году в Валаамский монастырь, где он засел за сочинение прорицательных тетрадей. Что было в этих тетрадях? По дошедшим до нас в небольшом числе документам той поры не представляется возможным хотя оы предположительно датировать письменное или устное сообщение или пророчество в адрес Павла Петровича. А ведь таковое было, мы знаем об этом из "Записок А.П. Ермолова", например. Но тучи сгущаются. К этому периоду относится и докладная записка митрополита Амвросия генерал-прокурору Обольянинову, что по донесению настоятеля Валаамского монастыря Назария, Авель якобы обвинен в краже у одного из иеромонахов монастыря серебряных ложек, турецких денег и другого имущества. В то время, когда в монастыре. пытались найти пропавшее, Авель, как утверждает Назарий, придя к последнему тайно, принес те вещи, заявив, что они-де подкинуты ему и он знает похитителя, но не хочет его назвать. Авель якобы заявил, что истину он установил "через сонное видение". По приходе же настоятеля с одним иеромонахом в келью Авеля как бы для освидетельствования, действительно ли последний болен, как сказался, обнаружили у него странную книгу на непонятном языке, а в ней лист бумаги с русскими литерами. В ответ на вопрос настоятеля "Что-де за книга?" Авель сказал, что ему дали ее почитать, и бросился на настоятеля с криком, чтобы тот ее не брал, угрожая ему физической расправой. Но книгу эту у Авеля все же отобрали, обнаружив при этом, что "она писана языком неизвестным". Оную книгу и Авеля настоятель во избежание возможных осложнений препроводил к Обольянинову и просил исходатайствовать высочайшее повеление о ссылке Авеля в Соловецкий монастырь. На письмо Амвросия Обольянинов наложил резолюцию: "Докладовано. Высочайше повелено: послать нарочного, который привез бы (Авеля. – Ю.Р.) в Петербург, по привозе же посадить в каземат, в крепчайший караул, в крепости. Мая 21 дня 1800 года. Павловск".

Вряд ли Авель учинил ту кражу. Не таков он был! Козни чьи-то... Быть может, "местного масштаба". Однако репрессии нарастали. 26 мая 1800 года генерал Макаров донес Обольянинову, что "Авель привезен исправно и посажен в каземат в равелине. Он, кажется, только колобродит, и враки его ничего более не значат; а между тем думает мнимыми пророчествами и сновидениями, выманить чтонибудь; нрава неспокойного". Снова предсказания Авеля ко вниманию не принимаются, вызывают к себе, да и к провидцу пренебрежение, хотя Император и прочие у власти стоящие пристально наблюдают за ним. Так, на донесении Макарова Обольянинов пишет: "К архиерею, по желанию Его Величества, отпускать; архиерею отписать: при всяком свидании, что объявит, меня уведомлять. Мая 27-го 1800 г.". С Авеля буквально нс спускают глаз, не упускают из виду ничего, все его действия и слова фиксируются, И вот 28 мая Авель пишет Амвросию: "Я, нижайший монах Авель, обошел все страны и пустыни, был и в царских палатах, и в великолепных чертогах и видел в них дивная и предивная, а наипаче видел и обрел в пустынных местах великия и тайныя и всему роду полезная; того ради, ваше высокопреосвященство, желаю я с вами видеться и духовно с вами поговорить и оныя пустынныя тайны вам показать. Прошу ваших святых молитв". Интересно, что уже на следующий день, 29 мая, митрополит Петербургский принимает Авеля, беседует с ним и в тот же день сообщает письменно Обольянинову: "Монах Авель по записке своей, в монастыре им написанной, открыл мне. Оное его открытие, им самим написанное, на рассмотрение ваше при сем прилагаю. Из разговора же я ничего достойного внимания не нашест, кроме открывающегося в нем помешательства в уме, ханжества и рассказов о своих тайновидениях, от которых пустынники даже в страх приходят. Впрочем, Бог весть". Нельзя не обратить внимание на весьма интересные и важные обстоятельства этого донесения. Первое. В чем состояло "открытие, им самим написанное"? Где оно, в чем его суть? Какой, скорее всего действительно важный, секрет Авель считал должным весьма срочным порядком сообщить в этот раз, коли потребовал свидания с самим митрополитом, пребывая в заключении? Второе. Последняя фраза письма митрополита показывает, что было в Авеле нечто вызывающее какое-то смущение у Амвросия, смутное ощущение силы и правоты, возможной обоснованности его необычных видений, слов и снов. Видно, Авель жил в каком-то своем, ему одному ведомом, мире и убежденно служил некой высшей силе, правде и великой цели! На этом письме Амвросия рукой Обольянинова начертано: "Докладовано Мая 30-го 1800 г. Павловск". Чуть менее года оставалось жить Павлу Петровичу. Неумолимо приближался трагический, многократно предсказанный момент. Была, правда, как оказывается теперь, у Императора и мысль о том, что его "миновала чаша сия"! В солидном издании "ЦАРЕУБИЙСТВО II МАРТА 1801 ГОДА. "Записки участников и современников". СПб., издание А.С.Суворина, 1907 год, приведены "Записки графа Бенигсена" – одного из главных организаторов и участников заговора против Павла Первого. Так вот граф Бенигсен писал: "Павел был суеверен. Он охотно верил в предзнаменования. Ему между прочим предсказали, что если первые четыре года своего царствования проведет счастливо, то ему больше нечего будет опасаться, и остальная жизнь его будет увенчана славой и счастьем. Он так твердо верил этому предсказанию, что по прошествии этого срока издал указ, в котором благодарил своих добрых подданных за проявленную ими верность, и, чтобы показать свою благодарность, объявил помилование всем, кто был сослан им, смещен с должности или удален в поместья, приглашая всех вернуться в Петербург для поступления вновь на службу". Приведен в названном источнике и фрагмент этого указа, датированного 1 ноября 1800 года. Вот текст приведенного фрагмента: "1 ноября 1800 года состоялся указ, коим дозволялось всем вышедшим из службы... или исключенным... паки вступить в оную". Известно, что Екатерина Вторая скончалась 6 ноября 1796 года. Таким образом, в ноябре 1800 года исполнялось четыре года благополучного правления Павла. Возможно, что здесь-то он и потерял бдительность, расслабился, чем и воспользовались заговорщики? Отмечу одну странную деталь. Действие названного указа не отразилось почему-то на Авеле – ведь он продолжал пребывать в заточении Петропавловской крепости с 1798 года! Почему так? Или его вина была больше, существеннее, несоизмеримее? Однако установить, когда Павел Первый получил неблагополучный прогноз, не удается. Есть смысл задаться вопросом о компетенции Авеля, мощи его дара, временного интервала, им контролируемого, ему подвластного. Что ему было известно о будущем? Где проходила линия его временного горизонта? Обратимся к художественному произведению конца XIX столетия, принадлежащему, – как его некогда называли, "Русскому Дюма", – признанному мастеру отечественного исторического романа князю Михаилу Николаевичу Волконскому. Его исторический роман "Слуга Императора Павла" охватывает интересующий нас период, и... одним из его героев является монах Авель. Насколько мне известно, это первое в художественной литературе упоминание о монахе Авеле. Надо заметить, что Михаил Волконский родился в 1860 году, а умер в 1917 году и, таким образом, мог в молодые годы встречать людей, знавших Авеля, слышавших о нем, мог также располагать какими-то неизвестными нам ныне источниками, дневниками современников. Представляет интерес диалог двух героев названного произведения – монаха Авеля с неким Чигиринским. Разговор относится к 1797 году, когда Авель был на свободе. Авель говорит Чигиринскому: "Положись на волю Божью, а теперь поезжай!" Ровно через три года приезжай назад, будет дело. Нс бойся, что долго ждать... Сто лет будем ждать... через сто лет будет великая битва с немцами, а потом, Бог даст, с его благодатью будет построен на указанном свыше месте храм Михаила Архангела". (Многоточия в приведенном куске – авторские. – Ю.Р.) В этой цитате обращают на себя внимание два момента: во-первых, предсказанное Авелем событие находится за пределами жизни самого предсказателя и, во-вторых, странное упоминание о великом противостоянии с немцами через сто лет. Конечно, это может быть просто удачным домыслом автора романа, случайным его "попаданием в яблочко"... А что, если нет? Что, если какие-то прогнозы Авеля выходили за пределы XIX столетия? Упоминания о возможности такого рода в докладе Сербова также, видимо, неслучайны! Он что-то подозревал или даже нащупал! Быть может, знал, но опасался цензуры, специальным указом нацеленной на замалчивание имени и пророчеств Авеля, и потому отделался общими фразами? Но мы к этому еще вернемся. Шло время. Закончился 1800 год. Трудами и стараниями ряда высокопоставленных и титулованных лиц, приближенных к Императору Павлу, он был убит в ночь с II на 12 марта 1801 года и на трон незамедлительно вступил его старший сын Александр Павлович (Александр Первый), в какой-то мере знавший о существовании заговора против родителя своего. Авель же, напомню, пребывал в заточении. Завершился второй круг его зловещих предсказаний, как утверждают, в сроки, загодя зафиксированные в его второй "Зело престрашной книге". Вернемся к тесту Жития.