Текст книги "Джунгли во дворе"

Автор книги: Юрий Аракчеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Что же это за драма? Каковы последствия странных действий элегантного «мушкетера», зачем-то втыкающего свою длинную шпагу в древесный ствол?

Как и в нашей человеческой жизни, одна сторона часто и не подозревает о том, что думает и чувствует сторона другая…

Личинка рогохвоста, набравшая уже приличный вес, преспокойно странствует в глубине ствола, наслаждаясь обилием пищи и безопасностью. Она ничего не знает, а возможно, и знать не хочет ни о том, как страдает пожираемая ею береза, ни о том, что где-то там, в неведомом ей пока еще мире, в голубом бескрайнем просторе летают нескладные на первый взгляд существа. Как и у всех порядочных насекомых, самцы у них встречаются с самками, совместно радуются жизни, справляют мимолетные свадьбы… У самок, между прочим, на конце брюшка есть непропорционально длинные копья, которые, вероятно, им даже мешают в полете. Зачем они? А какое личинке рогохвоста до этого дело?

Нет дела и мегариссе до печалей и забот толстой личинки. У нее своя забота. Была уже встреча с самцом, и теперь нужно позаботиться о том, чтобы будущие дети не умерли с голоду, чтобы росло и процветало потомство изящных мушкетеров-мегарисс (их еще называют «осы-гусары»). Она не вдается в самоанализ и философию (и слава богу!), она только твердо знает, что питание для ее детей там, в глубине ствола. Там питание, там и их место – и ясли, и детский сад, и даже, пожалуй, школа… Нужно их туда и отправить. Как? А шпага-яйцеклад на что?..

Спокойна личинка рогохвоста, довольна жизнью. Еще не так уж и много дней во мраке, а там можно будет окуклиться. Никакая птица не достанет куколку в глубине ствола, никто не достанет. Что будет потом, личинка не знает, но она твердо уверена: все будет нормально. Пока же так приятно странствовать в ароматной, вкусной, пульсирующей соками глубине ствола…

И не знает она, что дети мегарисс – маленькие такие червячки – тоже любят странствовать. Только не в стволе живой березы, а в теле живой личинки рогохвоста.

А мегарисса тем временем уже ощупала усиками кору березы и выбрала подходящее место…

Место, которое выбрала в конце концов мегарисса, вот какое: поблизости должна находиться живая и здравствующая личинка рогохвоста, а сам тоннель должен подходить как можно ближе к поверхности ствола. Удивительно, что отверстия в коре, напоминающие следы дроби, сделаны не мегариссой и не рогохвостом. Это отверстия, проделанные еще одним древесным вредителем – жуком-короедом, или заболонником. А мегарисса пользуется ими лишь для того, чтобы сократить себе объем работ.

Определив место бурения, мегарисса приподнимается как можно выше на длинных ногах, ставит перпендикулярно к поверхности ствола яйцеклад и начинает березовый ствол сверлить. Некоторые из родственных мегариссе наездников сверлят ствол в полном смысле слова, поворачиваясь вокруг собственной оси и вертя сверлом-яйцекладом, некоторые, как и наша знакомая мегарисса, сидят неподвижно, а работают половинками яйцеклада, как пилочками. Дело в том, что яйцеклад у мегариссы не только длинный и острый, но и очень хитро устроенный. Он состоит из двух продольных половинок, на каждой из которых есть твердые насечки наподобие напильника или короткозубой пилы… Яйцеклад погружается, и вскоре заботливая мама чувствует, что цель достигнута: вот он, тоннель. Последнее усилие – и по тонкому каналу внутри яйцеклада соскальзывает крохотное яичко.

Если бы личинка рогохвоста действительно могла рассуждать философски, то ей можно было бы уже теперь заказывать панихиду. Она же, ничего такого не подозревая, продолжает наслаждаться жизнью, набирая живой вес… Но старается она уже фактически не для себя. Через некоторое время из яичка мегариссы выползает крошечный червячок, великолепно ориентируясь в темном тоннеле по запаху, находит откормленную личинку, и…

Нет, мегариссина личинка не убивает личинку рогохвоста сразу. Сначала она располагается снаружи на ее теле и блаженствует, высасывая потихоньку кровь своего живого хозяина. Лишь в конце развития, перед окукливанием, она окончательно дает волю своему аппетиту… А потом окукливается. Тут же, во тьме тоннеля, выводится молодая мегарисса и в свою очередь прогрызает себе дорогу к свету. Выбравшись на свободу, вполне взрослая, готовая к полноценной жизни мегарисса ищет себе мимолетного спутника жизни.

И все начинается снова.

Интересно, что, встречаясь на воле, взрослый рогохвост и взрослая мегарисса не обращают друг на друга внимания…

Так какова же обещанная загадка? А вот она. Каким образом узнает мегарисса расположение ходов рогохвоста? Какие органы чувств, вернее, органы каких чувств, расположенные, очевидно, на усиках, помогают ей в этом?

Может быть, мегарисса определяет местонахождение личинки и расположение ее ходов по звуку, который издают грызущие дерево челюсти? Насколько же чувствительными тогда должны быть ее усы?

Рассказ о собаке, которая мне повстречалась

А вот еще эпизод из подушкинских путешествий.

Был солнечный, теплый, но уже какой-то печальный, тихий день в конце августа. Отправляясь в очередное путешествие, я вышел из сарайчика, прошел по березовой аллее Модеста Чайковского, пересек деревню Подушкино и, немного не доходя до пруда, остановился, любуясь первой легкой желтизной, которой украсились дубово-осиново-черемуховые кущи Соловьиного оврага. Этот овраг идет параллельно Паучьему, в километре от него, и если рядом с Паучьим расположен лесхоз, то на краю Соловьиного – Подушкино. В мае здесь проходят обычно вокальные конкурсы, этакие «кантаджиро», и если пение соловьев и дроздов, кваканье лягушек – праздник для слуха, то аромат цветущей черемухи не меньший праздник для обоняния. За оврагом над верхушками дубов вздымался широкий горб Русского поля, сейчас буровато-зеленоватый, а в те майские и июньские дни совершенно желтый от цветущей сурепки.

Стоя на краю оврага и меланхолически вспоминая о прошедшей весне, я вдруг увидел собаку. Молодая, буро-рыжая, явно породистая гончая выбежала из кустов и направилась в мою сторону. Следом за ней вышел невысокий, неопределенно улыбающийся мужчина и тоже начал приближаться ко мне. Собака подбежала, приветливо обнюхала мои ноги, как-то растерянно побегала вокруг и вдруг улеглась в нескольких шагах, весело поглядывая на меня. Вскоре подошел и мужчина, поздоровался и спросил:

– Ваша?

– Нет, – сказал я. – В первый раз вижу.

– Да вот, понимаешь, пристала ко мне и бежит. Потерялась, наверное.

Мужчина ушел, а собака осталась.

Постояв, поправив на плече сумку с аппаратурой, я двинулся дальше. Собака немедленно вскочила и радостно поспешила за мной. Я почувствовал неловкость. Трудно, пожалуй, объяснить, но я боюсь чужой привязанности.

Как бы то ни было, мы с собакой прошли немного по краю оврага, а затем спустились к началу пруда. В самом устье речушки здесь густо стояла осока, а рядом кустились низенькие заросли буроватой череды с невзрачными желтыми цветочками. А в общем это был вполне подходящий микромир, в котором должны обитать какие-нибудь интересные существа.

И верно. Во-первых, очень интересно было наблюдать за крупными, глазастыми, удивительно нахальными мухами рыжего цвета. Эти мухи не только очень маневренно и быстро летали, но еще и обладали злорадством. Как я вскоре сообразил, добычей рыжих были маленькие, исключительно симпатичные черненькие мушки – складненькие, пропорционально сложенные, с радужно отсвечивающими на солнце крылышками. Все в этих черненьких вызывало симпатию: и как они сидели, широко расставив микроскопические лапки, и как постоянно чистили свое и без того чистое, лакированное тельце и короткие усики, и круглую, словно эбонитовую, головку, и отливающие зеленым, красным и синим прозрачные крылья. В своем стремлении к чистоте и в доверчивости они не обращали внимания на то, как буквально в двух сантиметрах от них на тот же самый лист осоки приземлялся огромный рыжий бандит. Большеголовый, покрытый торчащей щетиной, весь какой-то нескладный и неопрятный, он нахально поводил круглыми желтыми глазами, и… прощай, симпатичная мошка! Вот она уже грубо схвачена, смята рыжим разбойником, а вот уже летят вниз, на землю, бесформенные хитиновые останки и медленно планируют невесомые крылышки. Да… И вот ведь что больше всего меня возмущало. Если разбойник так уж создан, что не может не охотиться на черных мушек, то и пусть себе охотится. Зачем же издеваться? Ведь с первого взгляда ясно, что и быстроты и маневренности рыжему вполне достаточно для того, чтобы сразу наброситься на черненькую, без всяких штучек. Так нет же! Он нарочно садится рядом со своей жертвой, чтобы садистски насладиться зрелищем ее последних минут.

Во-вторых, я с удовольствием снял ручейника, сложившего крылья домиком на листе осоки. В-третьих, на невзрачных цветочках череды вдруг сверкнул красновато-золотой огонек – бабочка огненный червонец, или огненница.

И пока я возмущался поведением рыжего садиста, а потом снимал ручейника, искал еще чего-нибудь, наконец, увидел огненницу и начал охотиться за ней – все это время собака держалась поблизости. Нет, она не путалась у меня под ногами, не вспугивала тех, за кем я охотился. Ни скулежом, ни лаем, ни какими-нибудь особенными укоряющими взглядами не намекала мне, что хватит, мол, заниматься чепухой, пойдем дальше. Она даже не легла с красноречивым выражением морды и безнадежно обвисшими от скуки ушами. Она весело бегала как раз на таком расстоянии, какое требовалось для того, чтобы не мешать, потом искала что-то в кустах, потом непринужденно прилегла отдохнуть, тоже на прекрасно рассчитанном расстоянии – так, чтобы огненницу, за которой я начал охотиться, не вспугнуть. И она не сделала даже попытки глупо «помочь» мне в моей охоте. Ну ничего, ничего в ее поведении не было такого, что каким-то образом тяготило бы меня.

Тут надо сказать, что к собакам у меня отношение особое. Я их, конечно, люблю. Но вот уважаю, должен признаться, далеко не всегда. Кто, например, вызывает мое безоговорочное уважение – так это волк. Волк – личность, он всегда сам за себя постоит и ответит. Не его вина, что для того, чтобы жить, ему нужно убивать. Да, бывают случаи, когда волки перерезают гораздо больше овец в стаде, чем могут взять, и на первый взгляд кажется, что это ужасно. Однако кудрявые блеющие животные, которым и в голову не приходит постоять за себя, не вызывают у меня особенного сочувствия. Мне иногда кажется, что волки просто-напросто мстят овцам за утрату ими чувства собственного достоинства. Скажете: овцам нечем защищаться, у них нет волчьих зубов. А копыта? Известны же многочисленные случаи, когда, например, слабенькие скворцы, дрозды и даже ласточки отгоняли от своих гнезд не только сорок и ворон, но и ястребов, соколов. Так что если сравнивать собаку и волка, то… Впрочем, о волках много написано, особенно в последнее время, и не случаен, наверное, этот интерес к умеющему за себя постоять, ценящему свою свободу животному.

Согласитесь, что рабство, в какой бы форме оно ни было, – отвратительная вещь. Оно унижает обоих – и раба, и хозяина. Может быть, как раз поэтому и опасна чрезмерная привязанность. Ведь так часто привязанность перерастает в подобие рабства, когда один из двоих незаметно и потихонечку теряет собственное лицо.

Вот за это я не всегда уважаю собак.

Прошу понять меня правильно. Я знаю о сенбернарах, спасающих людей, засыпанных снежной лавиной. Или о собаках-поводырях, проявляющих к своему хозяину высшую степень сочувствия и доброты. Это настоящие друзья, жертвующие собой ради хозяина-друга, а не ради хозяина-господина. Но я говорю не о них. Я говорю о тех, которые не имеют своего лица. А таких, увы, много. К сожалению, само вечно подчиненное и бесправное положение собаки часто и лишает ее индивидуальности. Она привыкает к палке, поводку и ошейнику, принимает их как должное, ей и в голову не приходит в чем-нибудь усомниться. Она как будто бы даже любит их.

Собаки в своем положении не виноваты, скажут некоторые. Возможно. Но ведь многие собаки, даже если их освободить, уже не могут обойтись без палки, поводка и ошейника. Заслуживают ли они уважения? Говорят, когда собаке делают вивисекцию, она лижет руки своему мучителю. Ее положению не позавидуешь. Но все-таки, может быть, лучше, если бы не лизала?

А первый признак потерянной индивидуальности – нудная, надоедливая, не уважающая ни вас, ни саму себя навязчивость. Ну, скажите, разве вы не встречали таких собак? Они не могут без вас обойтись ни минуты не потому, что любят. Им просто скучно, невыразимо скучно наедине с собой…

И еще один очень серьезный упрек. Слишком привязчивая, слишком теряющая свое лицо собака никогда не бывает по-настоящему верной. Когда ваше положение плохо, то стоит кому-то поманить ее, пообещав бóльшие выгоды, как она… Ах, что там говорить! Лучше уж иметь дело с волком – по крайней мере знаешь, чего от него можно ждать.

Ну вот, а у этой собаки не было навязчивости. Или я еще не успел как следует разглядеть?

Огненницу я сфотографировал. Кокетливая бабочка! Садится на цветок и крылья раскрывает. Только я, подойдя на должное расстояние, начинаю наклоняться и уже вижу в видоискателе красновато-оранжевое пятно, которое постепенно приобретает очертания бабочки, как она в самый последний момент грациозно взлетает. И не улетает ведь совсем. В двух шагах садится и крылышки то сложит, то распахнет, а то еще как будто подрагивает ими. Но все-таки характер был у нее хотя и женский, однако терпимый. В меру помучив, она все же дала себя сфотографировать. Об отсутствии индивидуальности у огненницы говорить не приходится…

Делать на этом месте больше нечего было. Я поднялся чуть выше по оврагу, перебрался через ручей с намерением выйти на Русское поле и идти опять по краю его, по опушке леса. Собака деловито и опять же как-то весело, радостно – вот в чем суть! – бежала за мной. Бежала довольно близко, когда я шел по оврагу и перебирался через ручей, а когда стал взбираться по противоположному склону, она лихо опередила меня, как это часто делают собаки, и скрылась наверху. А я увидел немного в стороне, на склоне, кустики какого-то растения и, подумав, что там что-нибудь интересное может быть, добрался до него. И страшно обрадовался, потому что он весь был усыпан голубовато-серыми ложногусеницами пилильщика. А ложногусеницы почти так же эффектны и пластичны, как настоящие. Они – моя слабость.

Только я приспособился фотографировать, как вдруг услышал, что кто-то негромко и жалобно скулит. Что же вы думаете? Собака, поднявшись первой, подождала, а когда я так и не появился, она вернулась и, не увидев меня на тропинке – ведь я в три погибели склонился над ложногусеницами, – решила, что я ее бросил. Как только она разглядела меня у куста на склоне, тотчас же успокоилась и опять бегала поблизости как ни в чем не бывало. Ну не трогательная ли собака!

Дружок – так окрестил я ее тотчас.

– Ну что же ты испугался, Дружок? Что же ты, дурачок, испугался!..

Приближалось время обеда.

Надо сказать, что это был один из последних моих приездов в лесхозовский сарайчик. А потому почти никакой еды там не оставалось, была только та, что я привез с собой из Москвы и теперь нес в сумке. И еды-то, честно говоря, было кот наплакал. Я ведь собирался непоздно возвратиться в Москву и там обедать. Так что не обеда время приближалось для меня, а легкой закуски. И вот, стоило зашелестеть бумагой, разворачивая хлеб и сосиски, как Дружок опрометью подбежал ко мне и от нетерпения слегка зарычал. Я бросил ему сосиску – она с быстротой звука исчезла, и, не в силах сдержать нетерпение, переминаясь с ноги на ногу и горящими глазами глядя на мои руки, он зарычал опять. Мне это не понравилось. Я даже подумал, что при всем благородстве, которое он уже показал, не мешая фотографировать, он все же не настолько благороден, чтобы не смотреть в глаза, вымаливая подачку. Вот где проявился неприятный инстинкт!

– Ты что?! – сказал я, раздосадованный. – Теперь уж и меня готов съесть?

Но и это мой Дружок понял. И взял себя в руки. Схватив полсосиски, которые я ему бросил после своих слов, он уже не вел себя так невоздержанно. Сделав явное усилие над собой, он слегка отбежал и постарался опять изобразить на своей морде выражение расположенности и привета. Хотя насколько он был голоден, можно было понять по тому, с какой молниеносной скоростью он проглотил и хлеб, который я ему бросил. И последнюю сосиску.

Мы немного походили по опушке, потом отдохнули, лежа на краю Русского поля в зарослях великолепных ромашек. И здесь Дружок вел себя с достоинством. Единственное, в чем он позволил себе собезьянничать с меня, – это тоже улечься и даже спать. Но это было, как я понял теперь, не обезьянничанье, а солидарность. Видимо, к тому же он действительно захотел поспать. Все-таки время от времени он поднимал голову и смотрел, не скрылся ли я от него опять…

Именно здесь, лежа среди ромашек, глядя на Дружка и размышляя, я понял: ужасно люблю таких вот собак. С такими и начинаешь по-настоящему понимать: волк все же не то. Волк – индивидуалист, эгоцентрик и хищник. Разбойник, словом. С ним все же по-настоящему не договоришься. А вот такой Дружок – это да! С ним ничего не страшно, с ним жить да жить. Словом, он настоящий друг.

Пора было, однако, возвращаться в сарайчик, а затем и в Москву. Когда мы шли по деревне, я спрашивал у встречных, не знают ли, чья собака. Никто не знал. Что делать? Надо было куда-то Дружка пристроить, куда-то Дружка при…

И тут только я осознал, что происходит. Я собираюсь избавиться от Дружка. О господи. Но что же, но что же делать?

Взять его в Москву с собой? Но что же с ним будет в Москве? Что он будет делать во время моих частых отъездов? Не могу же я брать его с собой в командировки, а дома присматривать некому, я один…

Что же делать? Куда же все-таки Дружка девать?

– Хотите? – спросил я кого-то в деревне.

– Да что вы! У нас своих хватает. А собака хорошая…

– Да вот именно что хорошая.

Пришли к сарайчику.

И здесь мой Дружок проявил тактичность – не пошел со мной без приглашения внутрь. Я лихорадочно искал, чем бы его накормить. Нашел сахар – не ест, конфеты – не ест. Правда, был мясной суп десятидневной давности, я выловил оставшийся там маленький кусочек мяса и дал Дружку, а суп вылил. Вылил потому, что не мог кормить благородного Дружка старым и явно прокисшим супом, вылил из уважения к нему. А потом видел, как он вылизывает землю в том самом месте…

Приближалось время автобуса, а надо было Дружка накормить и вообще что-то придумать. Но что, господи, что? Была и еще одна подробность. Пока я собирал вещи, проходил мимо какой-то подвыпивший мужичок, и очень уж захотелось ему Дружка погладить. Ничего не вышло, как он ни свистел и ни чмокал. Мне этот мужичок тоже почему-то не понравился с первого взгляда.

А потом я повел Дружка к жившему по соседству леснику Николаю Сергеевичу, хорошему человеку, с тем чтобы попросить у него чего-нибудь для Дружка поесть и вообще посоветоваться, куда же его все-таки пристроить. И Николая Сергеевича мой друг сразу же признал, до того даже, как тот начал его кормить.

Надо было торопиться. Николай Сергеевич вспомнил, что есть в лесхозе какой-то охотник без собаки, вот ему Дружка и надо бы отдать. Он пошел за охотником, а мы вернулись в сарайчик. Я принялся укладывать оставшиеся вещи в рюкзак. Дружок уже освоился, исследовал ближайшие окрестности и, похоже, чувствовал себя как дома. Похоже, его ничуть не смутило то, что у меня не приличный дом, а всего лишь сарайчик, во всяком случае если и смутило, то он этого не показывал. Ему нравилось у меня, это было ясно.

Пришел Николай Сергеевич вместе с охотником, мужчиной средних лет. Они стали звать Дружка.

Благородный пес вежливо помахивал хвостом, но к ним не приближался и подойти к себе близко не позволял. Тогда я вышел, позвал его – он подбежал ко мне тотчас, – и я сказал, чтобы он шел с ними. Дружок приветливо смотрел на меня, понимал то, что я говорю, но с ними идти не хотел. Вернее, теперь я думаю, что тогда он как раз не все понимал. То, что нужно почему-то от меня уходить, наверное, просто не укладывалось у него в голове. Может быть, он даже решил, что у меня такая манера шутить. Николай Сергеевич что-то вытащил из кармана, показал ему. Дружок помахал хвостом, но не двинулся с места.

Тогда я позорно скрылся в сарай. Я позорно скрылся в сарае и, прикрыв за собой дверь, наблюдал в узкую щелку, как Дружок, ничуть не обидевшись на то, что я его с собой не пригласил, отбежал от гостей, считая, как видно, что раз хозяин их игнорирует, то и ему нет до них никакого дела.

Осталось несколько минут – едва успеть на автобус, и то если очень поторопиться. К тому же бессобачный охотник, как мне показалось, обиделся. Что делать? Я вышел из сарая.

– Дружок, – сказал я собаке, которая опять немедленно ко мне подбежала. – Дружок, иди. Иди, Дружок, слышишь! Иди с ними.

И, уверенно показав на Николая Сергеевича с охотником, я очень решительно вошел в сарай и опять закрыл за собой дверь. В щелку я видел, что собака в растерянности. Она начала понимать!

Тогда я приоткрыл дверь сарая, вышел и сказал еще раз:

– Иди, Дружок. Иди!

Я постарался вложить в свой голос холодность и решительность, отвергающую все сомнения.

Долгим, внимательным взглядом – немного удивленным, немного разочарованным, растерянным, грустным – почти человеческим взглядом! – он смотрел на меня.

Потом повернулся и побежал за бессобачным охотником.

А я…

Да, я успел тогда на автобус, выполнил какие-то свои обязательства перед чужими людьми. Перед какими – забыл. А Дружка помню.

И долго, наверное, буду помнить.

Да только ли его? Только ли он заслуживает памяти? Сколько же встречаем мы в жизни таких вот собак, которых не можем взять с собой и вынуждены оставить…

Поучительные истории с птицами

Ну вот, например, в школьные годы я часто держал дома птиц. У меня бывали и щеглы, и клесты, и пеночка, и реполов. Но все они забылись. Остались в памяти две – синица и чиж.

Синица обедала, пила и принимала водные процедуры в клетке, а на ночь устраивалась над окнами на карнизе. Открыть форточку или окно часто бывало проблемой, потому что синица могла соблазниться открывшимся видом на двор, а мы с отцом привыкли к ней и не хотели расставаться. И именно тогда, когда мы хотели, чтобы синица отправилась в клетку, ее желания принципиально расходились с нашими. Однажды нам это надоело, и мы решили заточить ее в клетку на неопределенное время. Хитрая птица как будто бы поняла наши намерения и именно в этот раз ни за что не хотела в свое уютное жилище возвратиться. Стоило нам отойти на порядочное расстояние, как она заскакивала в дверцу, хватала наскоро что-нибудь перекусить, но лишь кто-то из нас делал шаг по направлению к клетке, как она опрометью вылетала из нее и с насмешливым писком устремлялась к карнизу. Потеряв терпение, мы долго отчаянно гонялись за ней, пытаясь схватить маленькую птичку руками. Синица, кажется, совсем обессилела, тяжело дышала, открыв клюв, но ни в руки к кому-нибудь из нас, ни в клетку идти не желала. В комнате стало в конце концов неимоверно душно, и отец решил все-таки приоткрыть форточку. Своенравная птица как будто бы только и ждала этого… Я очень переживал и часто видел во сне, как грациозная и милая птичка с галстучком улетает от меня в форточку, предпочтя свободу клеточному комфорту…

А вот с чижом произошло все гораздо печальнее.

Я купил его на Птичьем рынке – на знаменитом Птичьем рынке в Москве, который и сейчас еще радует сердца тех, кто хотел бы поселить в своем жилище новых летающих, плавающих или бегающих жильцов. Клетки у меня с собой не было, и я посадил чижика в брючный карман. В трамвае было много народу, со всех сторон давили, кое-как я пробился к стенке, всячески охраняя карман, но потом, сунув руку, не обнаружил чижика в его глубине. Можно, конечно, представить себе, что сердце у меня так и подскочило. Я лихорадочно принялся расталкивать не очень-то приветливых пассажиров, шарить в растерянности по мокрому полу… И все же догадался еще раз сунуть руку, еще раз проверить. Крошечная теплая птичка сидела не в глубине кармана, а чуть повыше, в верхнем его углу, уцепившись коготками за грубую материю на моем бедре. Чиж был жив и, кажется, невредим.

Когда я посадил его в клетку, он тут же встрепенулся, чирикнул, поправил смятые перышки и деловито вспрыгнул на край чашки с водой – пить после долгой дороги.

Так же как и его предшественница синица, чиж пользовался неограниченными возможностями в комнате. Через некоторое время он уже откликался на мой посвист и лихо планировал откуда-то из-под потолка на большой палец протянутой руки даже в том случае, если на ладони не было зерен. Самое трогательное то, что, кроме меня, он никому так не доверял, ни на чью руку не садился, хотя, чтобы испытать его верность, приятели мои насыпали на свои ладони соблазнительные для него конопляные зерна. Нет, он доверял только мне! Отца тогда уже не было в живых, годы наступили тяжелые. Чижик стал одним из самых верных моих друзей. Бывало так, что мы с сестрой еле-еле сводили концы с концами, денег на коноплю сплошь да рядом не было и чижику в основном приходилось довольствоваться овсянкой, да и она не всегда бывала в достатке. Чижик тем не менее ничуть не терял бодрости духа. Хотя порой он и выглядел похудевшим, но все так же весело откликался на мой посвист и смело присаживался на протянутую пустую ладонь. Вообще это было на редкость бодрое, живое, на редкость понятливое существо. Он как будто бы понимал объективные трудности послевоенной жизни…

Принято считать, что страдания, испытания закаляют человека, делают его человечнее и добрее. Во многих случаях это действительно так. На войне, например, многие ничем как будто бы не выдающиеся люди сплошь да рядом проявляли чудеса человечности и доброты. Великий Достоевский вообще считал, что страдание необходимо для человека, оно возвышает его, делает совершеннее, лучше. Это верно, но лишь при одном условии: «Страдание тогда воспитывает, когда человек преодолевает его, не делая из страдания культа, не носясь с ним, не лелея его. Болячки надо не жалеть, а лечить».

Горький, сам испытавший в жизни немало, говорил, что плохо, когда люди романтизируют страдание. Именно страдания часто делают человека болезненно ранимым, обидчивым, несвободным, говорил он. Да, в тех случаях, когда человек не в силах преодолеть… Но вернемся к чижу.

Я навсегда запомню тот солнечный, яркий и жаркий весенний день. В школе начались экзамены, нужно было готовиться, а голова от недостатка каких-то веществ в организме побаливала. С кормом для чижа тоже было по-прежнему не блестяще, и сестра уже давала мне в общем-то верный совет – поехать за город и где-нибудь в лесу выпустить чижа на свободу. Из-за ранней жары окна в комнате были настежь открыты, и бедной птице теперь приходилось довольствоваться весьма ограниченным пространством клетки. Я не так боялся, что чиж улетит, как опасался, что его, доверчивого, запросто схватит кошка. Но вот что самое неприятное: из-за того, что жизнь чижика стала гораздо хуже, а виноват в том вольно или невольно был все же я, отношение мое к столь верной мне птичке стало неуловимо меняться… Какой-то холодок появился в моем отношении к чижу. Подавляя подспудные муки совести, я вынужден был подавлять вместе с ними и добрые чувства. И милый мой дружок начал становиться обузой… Неограниченная симпатия вскоре сменилась не то чтобы неприязнью, а все же каким-то настороженным равнодушием. Чижик оставался по-прежнему приветливым и необидчивым, но мне в его веселой бесхитростной песне слышались уже и нотки упрека. Как часто мы склонны винить других в собственных наших грехах! И вот солнечный день. Я был с ребятами во дворе, мы играли во что-то, и вдруг сердце замерло: я вспомнил о чижике. Со вчерашнего утра я не только не кормил его, но – что самое ужасное! – не менял в чашке воду! А клетку мы с сестрой в последнее время вывешивали наружу, на крюк в стене рядом с окном, и чижик, следовательно, был все время на жарком солнце. Почему так получилось, я и сам не знаю… Я опрометью бросился в дом, взбежал по лестнице на свой этаж так, что в глазах потемнело, и, еле переводя дух, ворвался в комнату, подбежал к окну, выглянул… Дверца клетки была открыта, клетка пуста. Кошка не могла добраться до клетки, да и перьев не было. Мой верный друг покинул меня, так предательски о нем позабывшего.

До сих пор при воспоминании о чиже меня мучает совесть. Правда, я никак не могу вообразить, что он мог самостоятельно открыть дверцу: во-первых, он никогда раньше этого не делал, а, во-вторых, запор был очень тугой. Может быть, его выпустила сестра?.. Как бы то ни было, очень представляется это мне неслучайным.

Поначалу в свое оправдание я думал, что мне ведь самому было тогда несладко. Очень даже несладко. В тот самый день, помню, голова с утра ничего не соображала, ходил в каком-то тумане, а с ребятами поиграть во что-то вышел после утомительной и нудной консультации в школе, чтобы рассеяться. Денег даже на овсянку не было, и не в первый раз… И только через много лет я с окончательной ясностью понял: это не оправдание. Ничто не может послужить оправданием черствости и предательству. Наши страдания не могут оправдать ничего ровным счетом. Мы обязаны, мы призваны их преодолевать…

Видите, как получилось. Синица улетела потому, что больше всего на свете любила свободу. А верный чижик, который полюбил меня и готов был остаться, улетел потому, что… Вот так и с людьми. Одни покидают нас, когда мы упорно пытаемся заточить их в клетку, а другие… Других мы просто-напросто по своей слабости предаем. А потом страдаем от одиночества.

«Хозяева Земли»

Как и в давние-давние времена, животные, домашние и дикие, все еще окружают нас. Мыслима ли жизнь человека без этих «братьев наших меньших»? Положение человека на планете настолько прочно, что он вынужден заботиться уже не об истреблении крупных зверей, а об охране их, о спасении от полного исчезновения. Сотни крупных животных занесены в Красные книги в разных странах мира.

И оказалось теперь, что не меньшее, а, может быть, даже большее значение для нас имеют (а может быть, и всегда имели) не крупные животные, а, наоборот, мелкие. Не всегда даже легко различимые по причине незначительных их размеров.

Насекомые!

Да, вот на кого теперь направлено пристальное внимание ученых… Насекомые. Так называемый класс шестиногих. Вот они – истинные хозяева Земли.