Текст книги "Джунгли во дворе"

Автор книги: Юрий Аракчеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Хоть я и запомнил своего черного подушкинского соседа-паука, но теперь, когда вокруг летало и ползало столько созданий, а маленькие паучки встречались лишь изредка, глаза у меня разбежались. Кого фотографировать, за кем охотиться в первую очередь?

И я решил – за муравьями.

Еще в детстве я увлекался книжками о них. Не могло не увлечь удивительное устройство муравьиной «цивилизации», многоэтажная конструкция муравейника, этого гигантского муравьиного небоскреба, населенного тысячами смышленых тружеников. А образ их жизни? Войны, походы, организованность и спаянность многотысячной семьи… А как они пасут тлей, разводят грибы, запасают впрок сладкий нектар, ткут, достают из-под земли воду, погоду чувствуют? Поразительно!

В книге французского ученого Реми Шовена я прочитал об удивительном факте муравьиной жизни, вряд ли знакомом многим. Оказывается, этим организованным труженикам присущ порок, который хотя и не красит их, однако же вызывает еще более пристальный, не лишенный практических, поучительных целей интерес. Я уже говорил, что в этом мире тьма аналогий, вот и еще одно подтверждение. Муравьям, этим маленьким шестиногим созданиям, присуще нечто так напоминающее одно из распространенных явлений, увы, не изжитых еще современной человеческой цивилизацией…

Встречается в травяных джунглях некое миниатюрное, симпатичное на вид создание – жучок ломехуза. На конце брюшка этого маленького жучка – две изогнутые в разные стороны косицы, напоминающие ворсистые усики. Увидев такого жучка, муравей тотчас устремляется к нему и принимается щекотать брюшко ломехузы своими усами. В благодарность за эту ласку на косицах появляется капля секрета, выделенного специальной железой ломехузы. Этого-то и ждал рыжий труженик. Он мгновенно слизывает капельку и, выражаясь на современном жаргоне, «балдеет». Только что это был трудяга – рабочий или суровый воин, но вот его уже не узнать. Он шатается, теряет ориентацию в пространстве, ищет укромный уголок, где бы можно было отлежаться, но часто так и не успевает его найти… А в очередь к жучку уже становятся другие… И вот ведь что больше всего поразительно: потеря муравьиного облика ничему не учит обалдевшее шестиногое. Едва опомнившись, муравей вновь бежит к ломехузе…

Кончается все это весьма печально. Муравьи перестают выполнять свои общественные функции в муравейнике, перестают даже есть, и если несколько жучков ломехуз попало в муравейник, то этот огромный многоэтажный «мегалополис» обречен на вымирание. Рыжие сластолюбцы опускаются до того, что ко всему прочему подкармливают совратителей-жучков своими собственными детьми, то есть куколками – «муравьиными яйцами»…

Ну не поразительно ли?

Вы думаете, ломехуза – единственная угроза муравьиному благосостоянию и нравственности? Нет! Маленькая горбатка (типа нашей цикадки, прыгающей в траве) тоже выделяет ароматный и сладкий секрет, который неудержимо влечет муравьев из рода соленопсис. Пока заинтересованные гурманы наслаждаются вкусом и ароматом микроскопической капельки, появившейся на кончике ее брюшка, горбатка аккуратно кладет по крошечному яичку точно на сочленение между головой и грудью муравья. Вскоре из яичка вылупляется личинка горбатки – нимфа. Она быстренько проникает в голову несчастного шестиногого и питается его мозгом. Голова еще живого, но уже неподвижного муравья печально свисает вниз… Когда все содержимое головы будет съедено, нимфа, уже достаточно выросшая, перегрызает шею, и голова падает. Она становится капсулой, то есть своеобразным «домиком», в котором нимфа заканчивает свое развитие и становится взрослой горбаткой, способной откладывать новые крошечные яички…

Итак, еще зимой я мечтал, как буду воочию познавать тайны многообразной муравьиной жизни, фотографировать сценки, портреты. Я помнил выражение из одной журнальной статьи: «Природа сделала четыре серьезные попытки создать большие организованные сообщества: пчелы, муравьи, термиты, люди». Не правда ли, есть над чем поразмыслить?!

И вот наконец Подушкино, май, муравейник на ярком весеннем солнце. Я стою, как Гулливер, глядя сверху на живой, копошащийся многотысячный город…

Строительство было в самом разгаре. Даже на расстоянии слышался напряженный, не прекращающийся ни на минуту шорох работы. Работы трудной, сложной, ответственной. Обычно тот конус, который мы видим, – это половина всего муравейника, небоскреб в несколько десятков этажей, остальная, столь же многоэтажная часть скрыта в земле. И сейчас, весной, небоскреб расширялся, надстраивались новые этажи, прокладывались новые подземные галереи. С разных сторон сотни жителей подтаскивали к общей куче строительные материалы – сосновые прошлогодние иглы, сухие веточки, листики, былинки. Несколько шестиногих собратьев тащили вверх по довольно крутому склону желтую толстую, блестящую на солнце личинку – стройка стройкой, но нельзя забывать и о хлебе насущном…

Муравейник располагался на склоне овражка, у подножия довольно толстой березы. Здесь образовалась естественная пологая площадка, ограниченная с одной стороны стволом и еще кустиками бересклета, открытая только с южной, солнечной стороны. Удобнейшее место, если, правда, не считать того, что буквально в двух шагах утоптанная людьми тропинка. Минутная прихоть озорника с палкой – и великолепное сооружение ужасным образом пострадает…

Тем не менее работа кипела. Интересно было наблюдать и за теми строителями, которые на миг показывались из отверстий в земле у подножия кучи. Они держали в челюстях маленькие земляные комочки, выбрасывали их и вновь скрывались в отверстиях. Это были подземные строители, землекопы, они строили нижние галереи и выносили грунт, слепленный при помощи слюны в комочки-песчинки. Этих комочков накопилось уже очень много, они образовали на склоне целую осыпь, и именно по этой осыпи, постоянно срываясь и падая, скатываясь на исходные позиции, тащилась сейчас группа с личинкой.

Затаив дыхание, сжимая обеими руками фотоаппарат, прильнув к видоискателю, который стал окном в этот захватывающий мир, я наблюдал. Сейчас, сейчас я увижу эту потрясающую организацию, железную дисциплину работников и воинов, движимых хотя и инстинктом, достигших, однако же, многого, очень многого, несмотря на мизерные свои размеры, осваивающих все новые и новые жизненные пространства…

Однако уже при первом взгляде было заметно, что столь трудолюбивые строители далеко не всегда выбирали правильный образ действий и тратили огромное количество усилий впустую. Та самая группа с личинкой, которая упорно тащилась по склону и под ноги которой строители с удивительной небрежностью бросали свои комки, чем еще больше затрудняли движение, вызывала все-таки досаду своей бестолковостью. Почему бы не выбрать другой, более выгодный путь, в обход осыпи? Но нет. Упорное, тупое, бестолковое движение вопреки всему.

А землекопы? Ну что бы им стоило договориться и относить комочки в определенное место, чтобы не портить весь склон, по которому их же собратья из последних сил волокут кто строительный материал, кто съестные припасы? Бросают комки тут же, прямо под ноги своим же, как будто ленятся лишних два шага ступить…

Я передвинул объектив в сторону. Вот троица рыжих братьев волочит сдвоенную сосновую иглу – строительный материал для надземной части – прямо сквозь частокол молодой травы. Игла, тем более двойная, естественно, цепляется, бедные трудяги из себя выходят, тужатся и все же ломятся напропалую, хотя буквально в сантиметре широкий прогал, по которому тащить иглу было бы им несравнимо сподручней. Но самое поразительное другое. Двойную иглу, разумеется, нужно тащить сращенным концом вперед, это же и дураку ясно. А они тащат наоборот. И, словно нарочно, подцепляют каждую травинку на пути этой своеобразной «вилкой» и, конечно же, расходуют сил в несколько раз больше, чем нужно было бы при достаточно толковой «организации труда»…

Скажете, какой с муравьев спрос? Ну а как же… Почему, например, так споро работал паук, пеленавший муху? Почему так восхищался мудростью инстинкта сфексов, аммофил, каликургов и других шестиногих Жан-Анри Фабр? Инстинкт – своеобразный «ум», и он великолепно работает у многих представителей этого многочисленного «народа». Так почему же, почему же так бестолковы те, о потрясающей организации которых ходят легенды? Но может быть, первое впечатление обманчиво?

Однако, чем больше я смотрел, тем, увы, все больше и больше уважение к их многообразной, сложной работе сменялось печальным раздумьем.

Самое потрясающее было то, что они сплошь да рядом явно мешали друг другу. Иной раз какой-нибудь бестолковый колготной тип, тупо мчащийся неизвестно куда, походя задевал своего натужившегося собрата, волочащего в гору бревно, и собрат, потерявший равновесие, летел вместе с бревном под откос, а нахал, сделав свое черное дело, даже и не оборачивался. Ни раскаяния, ни попытки загладить свою вину! Но может быть, у этого грубияна какое-нибудь важное дело? Ничуть не бывало! Пробежав несколько шагов, он принялся помогать какой-то группе, волочащей длинную, задевающую за траву былинку, не помог толком, бросил, опять сломя голову побежал куда-то, причем прямо по головам своих сородичей. Ну и тип! Ни дать ни взять бестолковый, однако же мнящий себя совершенно необходимым начальник…

И да. Инстинкт. He ум, а инстинкт, это, конечно, понятно. Чего же требовать? И все же не мог я смотреть спокойно, раздражило меня что-то в этой нескладной, суматошной работе.

Тут вспомнил я, что даже сам Жан-Анри Фабр, так беззаветно, так заинтересованно и внимательно изучавший мир шестиногих, не любил муравьев. Ему претило их «буржуазное» накопительство, скопидомство, их безоглядная преданность лишь одной низменной страсти – вдоволь поесть… Вот-вот. Именно! Тупые инстинктивные движения, конвейерная, механическая работа ради одного только хлеба насущного – никакого полета!

Разумеется, я преувеличиваю. Разумеется, нельзя мерить насекомых, этих маленьких существ, руководствующихся в своей жизни не разумом, а инстинктом, нашими человеческими мерками. И все же…

«Ну и что же дальше? – думал я с печалью. – Ну построят они свой „мегалополис“, а дальше что? Ведь, и построив его, эти туповатые работники живого конвейера, судя по всему, и не подумают попросту наслаждаться жизнью. Их толстая бескрылая самка, помещенная в центр кучи, в темницу, будет без конца, как машина, и дальше производить яйца (триста – четыреста яиц в день!), а из них потом выведутся новые тысячи рабочих существ, которые будут или же беззаветно трудиться всю жизнь, или завоевывать новые территории, чтобы строить на них свои многоэтажные кучи. И это все?»

А ведь вокруг-то, вокруг!.. Достаточно поднять голову, чтобы увидеть: молодая, яркая березовая листва, источающая на солнце великолепный, терпкий аромат, сверкающие радуги не успевшей высохнуть росы, сияющие, благоуханные венчики первых цветов, порхание пестрых бабочек, волшебное пение птиц…

Для этих же рыжих (и только ли для них?) роса – это лишь источник питья, бабочки – возможная пища (если их поймать и ободрать ненужные крылья), листья (да и то не свежие, а высохшие) – строительный материал. И суета, суета без конца. Ради чего? Да, вот вопрос: ради чего?

Как и у всего живого, у муравьев есть, конечно, любовь. Прежде чем создать многотысячную семью-муравейник, крылатые муравьи-самцы ухаживают за крылатыми самками. Вот они, звездные часы муравьиной жизни! Но что же происходит дальше? Самцы, сделавшие свое мужское дело, вскоре просто-напросто околевают, а самки теряют крылья, непомерно толстеют и, помещенные внутрь муравейника, в темницу, осуждены всю свою жизнь выступать в роли детородной машины. Они даже не воспитывают своих детей, они просто их без конца производят в виде яиц-зародышей. Что из того, что мы, люди, называем таких детородных самок царицами? Царская ли это жизнь? Дай бог, если у них есть хоть какая-то память и они, сидя в темнице, вспоминают о том, как когда-то были крылатыми. Несчастный удел!

А дети? Дети, которые выводятся из яиц, – страшно сказать: бесполы! Да, те полчища муравьев, которые бегают по лесным тропинкам, в траве, суетятся в муравейнике, – это не самцы и не самки. Рыжий труженик не «она» и не «он», рыжий труженик в сущности «оно»! Ибо рабочий муравей – это самка, переставшая ею быть, потому что ее детородные органы дегенерировали. Вот ведь как…

Правда, многие ученые, в частности Реми Шовен, утверждают, что муравьев и нельзя рассматривать поодиночке и требовать от них индивидуальной сообразительности, мудрости индивидуального инстинкта. Ибо муравей – это лишь элемент, нечто вроде клетки, составляющей единое живое существо – муравьиную семью. Муравей быстро погибает от одиночества, так же как пчела, как термит, а что касается бесполости, то она в таких условиях жизни вполне оправданна: с деторождением с успехом справляется одна самка. В случае же гибели самки половые железы бесполой особи могут регенерировать.

Вот так.

Тут надо добавить, конечно, что муравьи – санитары леса. Да, мы, люди, а также деревья и многие другие растения им во многом обязаны. Именно муравьи уничтожают массу вредителей лесов, полей, садов, огородов. Благодаря им в лесу поддерживается биологическое равновесие. Не будет муравьев – всю зелень могут уничтожить полчища менее организованных ползающих, бегающих, летающих вредителей. Муравьи настолько полезны, что их специально вывозят на участки леса, страдающие от нашествия каких-нибудь непомерных обжор. Некоторые страны, например Италия, с удовольствием покупают муравьев в соседних странах, например в Австрии, целыми грузовиками (муравейник лопатой ссыпают в мешок и в таком виде перевозят). Немецкие энтомологи подсчитали, что одна колония муравьев за день добывает от 800 граммов до одного килограмма насекомых, главным образом вредных. Все это так. Однако…

С какой симпатией все-таки после муравьев наблюдал я в траве даже еле видимую крылатую мошку, наверняка знакомую с радостями жизни, летающую в прекрасном бескрайнем мире, ночующую где придется – под листом ли, в трещине ли коры, под камушком. Пусть со всех сторон ее подстерегают враги – птицы, пауки, стрекозы, другие хищники, неважно! Хоть несколько дней, часов, а настоящих! Сидела эта маленькая крылатая мошка на зеленой травинке среди изумрудного переплетения, в котором кое-где радужно посверкивали росинки, рядом с едва заметной кружевной паутиной, шевелила крошечными усиками, и, ей-богу же, мне казалось, что вся ее поза выражала радость жизни и благодарность за существование. Потом вспорхнула и улетела в голубую бескрайнюю даль, на этот раз миновав край паутины…

И уж тем более приятно было смотреть на смелых воздушных асов – стрекоз. Красивых, изящных, летающих с таким виртуозным мастерством – хоть вперед, хоть назад, хоть в сторону, хоть на месте. Вот кто сразу понравился мне в отличие от муравьев. Стрекозы!

Басня

Ну конечно же, «Стрекоза и Муравей». Известная басня И. А. Крылова, которую мы проходим в школе, – вот что вспомнилось тотчас.

Всегда что-то в ней меня настораживало. Ведь я не раз с удовольствием наблюдал за стрекозами, такими красивыми, сильными летунами, к тому же знал, что они охотятся на ненавистных нам всем комаров. «Ты все пела» по отношению к стрекозе не вызывало у меня недоумения: жизнь прекрасной летуньи действительно казалась похожей на песню. Но почему она осенью пришла к муравью? Это было непонятно. И тем более несправедливыми, даже какими-то злобными и завистливыми казались мне всегда упреки муравья, этого ворчливого скопидома: «Ты все пела? Это дело. Так пойди же попляши»…

Придя домой в тот памятный весенний день в Подушкине, я раскрыл «Жизнь насекомых» Фабра.

Да. Ясно. Я так и знал.

Ведь басня Крылова – это перевод басни французского баснописца Лафонтена «Цикада и Муравей». При переводе И. А. Крылов, вероятно, ошибся и слово «цигале» (цикада) перевел как «стрекоза». Однако, неправильно переведя название, он оставил выражения «попрыгунья-стрекоза» и «лето красное пропела», что к цикаде еще как-то подходит, а к стрекозе никак. Ведь стрекоза не прыгает и не поет.

Однако главное даже не в этом.

«На всю жизнь мы сохраняем в памяти грубые нелепицы, из которых соткана вся эта басня, – пишет Фабр о басне Лафонтена. – Цикада в нашем представлении всегда будет страдать от голода с наступлением зимы, в то время как зимой и совсем нет цикад; она всегда будет выпрашивать у Муравья несколько зерен – пищу, которая совсем недоступна для ее нежного хоботка; умоляя о милостыне, она будет просить хотя бы мух и червяков, которых никогда не едят цикады.

Кто же повинен в этих странных ошибках?

Лафонтен, который в большей части своих басен чарует нас острой наблюдательностью, здесь оплошал. Он прекрасно знает других своих героев – Лису, Волка, Кота, Козла, Ворону, Крысу и многих-многих еще; обо всех он рассказывает с очаровательной точностью и в подробностях. Жизнь их проходила у него на глазах. Но Цикады никогда не видел Лафонтен, он никогда не слыхал ее песен». Так пишет Фабр.

Справедлив ли упрек в энтомологической безграмотности? Как же не справедлив! Хотя и мог бы кто-нибудь обвинить Фабра в чрезмерной буквальности, в том, что он-де слишком много требует от баснописца, ведь в басне же под видом животных выводятся вовсе не животные, а потому, мол… Но ведь в том-то и дело, что те или иные животные фигурируют в баснях вовсе не случайно, и такое незнание образа жизни цикады лишний раз подчеркивает для нас тот печальный факт, что люди всегда мало знали о жизни насекомых.

Но важнее другое. Знаменитый энтомолог Ж.-А. Фабр потому так горячо рассуждает о басне, что он ведь тоже имеет в виду не только и даже не столько животных…

Продолжим чтение его замечательной книги:

«Наблюдение опровергает все нелепые выдумки баснописца. Что Цикада и Муравей встречаются – это верно. Только в этих встречах – как раз обратное тому, о чем говорится в басне. Никогда не приходит Цикада к Муравью, потому что ей никогда ни от кого не нужно помощи. Зато Муравей – грабитель и эксплуататор, который тащит в свои закрома все съедобное, – этот грабитель приходит к Цикаде. Он, Муравей, приходит к Цикаде, но он не просит, а попросту отбирает добытое ею добро.

Но расскажем, как совершается этот грабеж.

В июле, в удушливые послеобеденные часы, когда насекомые напрасно ищут отдыха и прохлады на увядших, поблекших цветах, – в эту пору торжествует цикада. Усевшись на ветке, ни на миг не прекращая песни, она сверлит своим тонким хоботком кору. Потом долго сосет из этой скважины вкусный сок, наслаждаясь чудесным сиропом и собственной песней.

Последим за ней. Быть может, нам придется присутствовать при неожиданных горестях. Много жаждущих бродит вокруг. Они замечают колодец цикады, спешат к нему. Сначала они довольствуются излишками – капельками сиропа, которые сочатся из ранки в коре. Я вижу, как толпятся тут осы, и мухи, и сфексы, и помпилы, и маленькие жуки-рогачики, но больше всего тут муравьев.

Чтобы пробраться к сладкому ручейку, незваные гости заползают под брюшко цикады. А та только привстает на ножках, чтобы пропустить гостей. Однако нахлебники скоро переходят в наступление – они не прочь отогнать цикаду от созданного ею источника.

Самые дерзкие среди этих гостей – муравьи. Я видел, как они покусывают лапки цикады; одни тянут ее за крыло, другие взбираются ей на спину. У меня на глазах один из этих нахалов ухватился за ее хоботок, силясь выдернуть его из колодца.

Рано или поздно у цикады лопнет терпение. Она улетит прочь, оставив этим карликам свой колодец. Этот колодец скоро иссякнет, так как перестал работать насос цикады. Разбойники спешат насладиться каплями сладкой влаги.

Итак, действительность меняет местами героев басни. Побирушка, готовый даже на открытый грабеж, – это Муравей. Труженик, которому не жаль поделиться с голодным, – это Цикада. После пяти-шести недель радостной жизни певунья падает наземь – ее время прошло. Солнце высушит ее трупик, нога прохожего раздавит его. Бродяга Муравей набредет на роскошную добычу, раскроит, рассечет, искрошит ее и пополнит кусочками свои запасы. Нередко увидишь умирающую Цикаду, крылья которой дрожат еще в пыли: она вся черна от муравьев, они рвут ее заживо на части, теребят, каждый спешит поживиться находкой.

Вот каковы отношения между Цикадой и Муравьем».

Да, «отец энтомологии», наблюдая повадки маленьких шестиногих созданий, изучал не только эту частную форму жизни…

Не только энтомологическая безграмотность, а сама суть басни, ее потребительская, буржуазная философия его не устраивала!

Знаменитый ученый оказался настолько неравнодушным, что в противовес Лафонтену сочинил собственную – да-да, собственную! – басню. Вся эта басня довольно длинна, однако я не могу удержаться от того, чтобы привести хотя бы вторую ее половину:

…Мы помним басню: летний зной

Сменился лютою зимою.

Томима голодом, украдкой

Ты к Муравью пришла с сумой

За горсточкой пшеницы сладкой.

Зерно из житницы своей

Сушил на солнце богатей,

Потом ссыпал в мешки тугие

Добычу жарких летних дней.

Ты молвила слова такие:

«Не погуби меня, мой свет!

Я вся издрогла, мочи нет,

От голодухи помираю.

Ссуди мне хлебушка, сосед,

Хоть горсточку, до урожаю!

Отсыпь мне – хоть одну суму!»

«Добро мне нужно самому.

Ты летом пела все, лентяйка?

Ну что ж, подохни. Никому

Беды не будет, попрошайка!»

Так басня эта поучала:

«Вы все должны, как обирала,

Затягивать мошну потуже».

Чтоб язва тем кишки сглодала,

Кто смеет нас учить тому же!

А эти враки про зерно!

Писака затвердил одно:

Тебе зимой кормиться надо.

Зерно! К чему тебе оно?

Ты сок медовый пьешь, Цикада!

А что тебе зима? Зимой

Твои малютки под землей.

А ты сама навек уснула.

И даже трупик твой сухой

Холодным ветром с ветки сдуло.

Из шкурки высохшей твоей

Клочков нарежет Муравей,

Грудь выест, разорвет на части,

К себе в подвал – для зимних дней —

Утащит лакомые сласти.

Все это – правда; басня – вздор,

Проклятых жмотов разговор.

Канальи! Ваши басни лживы,

И Муравей – такой же вор,

Как вы, стяжатели наживы!

(Перевод с провансальского М. А. Гершензона)

Что же касается пения, то цикады – самые громкие певцы среди насекомых. Некоторые из тропических цикад стрекочут настолько громко, что, по выражению путешественников, их песня напоминает визг автоматической пилы или даже пронзительный свисток паровоза. Издают звуки только самцы, у которых на нижней стороне брюшка есть пара выпуклых пластинок – мембран. Эти пластинки называют цимбалами. Звуки создаются благодаря быстрому вибрирующему втягиванию и выпячиванию цимбал. Часть брюшной полости самца пустая, она представляет собой резонатор. Моделью звукового аппарата цикады может служить, например, пустая консервная банка с выпуклым дном. Если нажимать пальцем на дно и отпускать его, то получится звук, принципиально схожий с «песней» цикады, только цикада делает это с очень большой частотой.

Но для чего же все-таки поет цикада? «К чему столько шума? – задавался вопросом Жан-Анри Фабр. – Может быть, самец поет для привлечения самки?»

Многочисленные опыты Фабра не подтвердили этого. Больше того, они навели его на мысль, что цикада… очень туга на ухо. «К ней вполне приложима поговорка: „Кричит, как глухой“», – с улыбкой замечает исследователь.

Но тогда в чем же дело? А вот в чем.

Цикада – насекомое с долгим периодом развития. Обыкновенная цикада четыре года живет в почве в стадии личинки. Эта личинка, нимфа, очень неприглядна и всю свою долгую личиночную жизнь вынуждена без устали трудиться, причем не в самых прекрасных условиях – под землей. Питается она всякой гнилью и корнями некоторых деревьев. Только став взрослым, крылатым насекомым, она способна к размножению.

«Четыре года жизни в почве, во мраке и тесноте, и всего один месяц жизни на солнце – такова судьба цикады, – подытоживает свои наблюдения Фабр. – Не станем же сердиться на нее за громкое и надоедливое пение. Ведь четыре года она носила жалкий кожаный кафтан, четыре года рыла землю крючками своих ножек. И вот недавний грязный землекоп одет в изящное платье, украшен крыльями, купается в лучах солнца! Эта радость так кратковременна и достигнута таким трудом! Никогда цимбалы цикады не будут достаточно громки, чтобы прославить это счастье!»

Так вот же он, вывод. Песня цикады – песня радости жизни!

Добавим, что в Америке есть цикады (так называемая периодическая цикада), которые семнадцать лет вынуждены прозябать под землей ради того, чтобы всего одно лето потом полетать на свободе. Семнадцать лет в подземелье ради нескольких месяцев солнца, песен, любви! Можно ли осуждать «легкомысленную» цикаду за ее песни, за то, что не делает она зимних запасов?!

Турок и Серый

Погожим августовским утром, исследуя подушкинский овраг, я обнаружил в зарослях крапивы и конского щавеля две огромные ажурные сети. И познакомился с их хозяевами, большими крестовиками – красным и серым. Вскоре подружился с ними. И понял: вот они, самые любопытные и, если можно так выразиться, «умные» существа в Джунглях. Пауки!

Начнем с того, что, как я узнал впоследствии из книг, а затем убедился на собственном опыте, рисунок на спинке крестовиков никогда не повторяется. Крестовиком этот паук называется за то, что в пестроте орнамента на его спинке всегда можно различить крест; каждый паук-крестовик носит его, но у каждого свой крест, только ему одному присущий. Каково? Уже здесь проявляется принципиальная разница между муравьями и пауками. И в этом смысле пауки нам гораздо ближе. Как нет людей с абсолютно похожими лицами, с одинаковым рисунком кожи на кончиках пальцев, так и нет пауков с абсолютно одинаковыми крестами! И различия между пауками, как и различия между людьми, не только в рисунке кожи – в характере!

Ну, возьмем, к примеру, этих двух, красного и серого. Серый так и остался для меня Серым, так я его и назвал, а вот красного я вскоре окрестил Турком. Рисунок на его спинке был какой-то восточный, красно-бурый, и вообще надутое, лоснящееся, покрытое густыми короткими волосками брюшко очень напоминало бурдюк с вином, сделанный из шкуры верблюда и разукрашенный восточным орнаментом. Дело в том, что соответственно рисунку в характере его действительно было что-то янычарское. Взять хотя бы то, что не в пример Серому он совершенно меня не боялся. Стоило посадить в его сеть муху, как он тотчас выскакивал из своего убежища – кое-как свернутых и скрепленных паутиной, наподобие трубочки ржаво-красных листьев конского щавеля – и лихо набрасывался на отчаянно жужжащую жертву. Он и в паутину закутывал ее лихо, и лихо транспортировал потом в свое пристанище. Толст был до неприличия – я говорю, даже лоснился, – а все же не пропускал возможности угоститься. Чревоугодник страшный. Стоило, может быть, с целью исследования кормить его до тех пор, пока он сам не остановится или не лопнет, но что-то меня от такого эксперимента удерживало. Был он мне все-таки симпатичен, и, наверное, я разочароваться боялся. Смелый такой, лихой, из себя красивый, а обжора. Стыдно!..

Вообще был он натура широкая. Это проявлялось не только в его «манерах», но и в том, как была сплетена паутина и в каком месте. Место было выбрано наивыгоднейшее – в просвете между двумя крапивными массивами, – а основой для большой сети, смело перегораживающей просвет, послужил высокий и прочный стебель конского щавеля. Конечно, наряду с выгодностью в таком расположении сети был свой риск: в просвет запросто могло ступить какое-нибудь большое существо – лось или человек, но Турок, по обычаю всех смелых широких натур, видимо, решил рискнуть. И вот ведь что удивительно: в продолжение оставшегося лета до самых осенних дождей сеть его висела никем не тронутой! Правду говорят, судьба любит смелых.

Не таким был Серый. Я и сеть-то его обнаружил не сразу, хотя она тоже была немаленькой. Но натянута как-то бочком, в очень неудобном месте, среди крапивы, с этакой интеллигентской застенчивостью, деликатностью. Уже самим выбором местоположения сети Серый как бы извинялся перед всем миром за свое существование на этом свете, он выражал свое огорчение и неловкость оттого, что создан вот пауком и теперь ему ничего не остается, как мух ловить… И ловил. Правда, ловил редко – какая же дура муха в столь неумело расположенную сеть полетит? Разумеется, мухи настолько глупы и беспечны, что они все равно ему попадались, но был Серый не в пример Турку худ, изящен и бледен.

Свое существование в этом мире Серый оправдывал не только робостью, но и недюжинным мастерством. Сеть его была образцом тонкой работы. К сожалению, никак не возможно было ее сфотографировать – так неудачно на фоне крапивных листьев он ее поместил, – а то ее можно было бы предложить как образец совершеннейшего, тончайшего кружева, а фотографию послать на ткацкую фабрику. Вот и еще один минус такого характера: даже выдающееся самооправдание не достигает цели, если оно преподносится в столь бесхребетной, столь субтильной манере. Ох уж эти застенчивые, неуверенные в себе таланты!

Характер, конечно, переменить трудно, и Серый из-за собственного характера жестоко страдал. Окраска паука, как говорят ученые, зависит от места его обитания, но мне кажется, что особая бледность Серого объяснялась не только этим. От недоедания он был бледен просто-напросто, от скрытого недовольства жизнью! Вообще был он в отличие от веселого и смелого эпикурейца Турка необычайно труслив. Посажу я ему муху в сеть – она бьется, бедная, того и гляди вырвется, а Серый ни за что не вылезет из своего укрытия, пока я на приличное расстояние не отойду. А ведь голоден же! Но нет, сидит, сдерживает себя, слюнки глотает, трясется небось от страха, желчью изливается. Я иной раз нарочно подолгу рядом стоял, муха или совсем затихала, утомившись от бесполезных усилий, или, бывало, срывалась и улетала, победно жужжа, а он так и не показывался. Ну не чудак ли? А вот стоило мне отойти на достаточное, с его точки зрения, расстояние, как он метеором вылетал из укрытия, поспешно набрасывался на муху, кусал своими ядовитыми хелицерами так, что чуть ли не клочья летели, и, не запеленав как следует, тащил скорее в свой дом. И, поев, долго еще небось успокаивал свои вконец расшатанные нервы.

А мне приятно было вернуться к Турку, порадоваться, что мир так разнообразен, что встречаются разные характеры, в этом-то и прелесть его. Сеть Турка, кстати, была хоть и крепкая, но какая-то неаккуратная, вечно дырявая. Мух к нему и так достаточно попадало, и он, как видно, решил не осложнять себе жизнь, не чинить сеть без конца, а жить в свое удовольствие…