Текст книги "Пирамида"

Автор книги: Юрий Аракчеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Не то Милосердова.

Материалы трех предварительных следствий были у нее перед глазами. Властью, данной ей государством, она имела право вызвать и допросить любого свидетеля. Если даже прокурор Виктор Петрович поддерживал все-таки обвинение, что давало ему какое-то право только обвинять, то позиция Натальи Гурьевны была совершенно свободной. И обвинение, и защита, и расследование Бойченко, и протест Баринова, и жалобы Каспарова, и многочисленные жалобы самого Клименкина, его матери, невесты, отца, обоих Семеновых – все, все было перед ней. И сам Клименкин, и люди, собравшиеся в зале, именно от нее ждали восстановления справедливости. Чтобы не пошатнулась вера в закон.

«Судьи и народные заседатели независимы и подчиняются только закону» (Конституция СССР).

Закон олицетворяла Наталья Гурьевна. И торжества его ждали все. Пусть даже карающего, но справедливого.

АШХАБАД

Улетал я из Мары солнечным, почти летним днем. Погода стала по-настоящему туркменской, и в двадцатых числах ноября, как здесь и положено, было около двадцати градусов тепла. На аэродром меня провожали Каспаров и Железнов.

Так получилось, что встречался я в Мары только с «положительными» героями истории – Каспаровым, Касиевым. И с «нейтральными» – Никитиной, а также с заведующим юридической консультацией, где работал адвокатом Ахатов до своего ареста. Ни со следователем Абаевым, ни с прокурором Джумаевым, ни с врачом Кадыровым я встречаться не стал – после прочтения дела было совершенно ясно, что они будут говорить и как. Да и времени немного осталось, а ведь большинство наиболее интересовавших меня героев жили в столице Туркмении, Ашхабаде. Хотя документы дела убедили меня больше даже, чем свидетельства очевидцев, однако я не отвергал и возможности, что «отрицательные» герои окажутся не такими уж и отрицательными. Их ведь тоже, наверное, можно понять. Во всяком случае, постараться.

«Ашхабад» в переводе с туркменского – место свидания влюбленных. Сейчас можно было только грустно улыбаться по этому поводу. Хотя город красивый – много зелени (в ноябре она, конечно, пожелтела и высохла), много хороших новых зданий, построенных после страшного землетрясения 1948 года.

Из аэропорта я тотчас направился в Верховный суд республики, где был принят заместителем председателя, так как сам председатель был на пленуме в Москве.

Владимир Васильевич Петухов говорил со мной вежливо и доброжелательно. Да, он помнил о «Деле Клименкина», еще бы! Чувствовалось, что он рад тому, что дело это наконец кончилось, они уж и не знали, как быть. Прокуратура очень упиралась, а то бы давно его прекратили, вся беда в прокуратуре. Очень много было упущено вначале, следствие проведено очень плохо, поэтому наверстать было практически невозможно. Дело-то оценочное, из-за этого вся сложность.

Владимир Васильевич производил впечатление доброго человека – я вглядывался в его лицо и не мог заметить следов сухости, жестокости, хотя помнил, что он тоже подписывал отказы в пересмотре дела, считая, что вина Клименкина «доказана полностью». Обыденность этих отказов, вполне спокойный тон нашего разговора – вот что удручало.

Спокойно попросил я содействия во встречах с Алланазаровым, Милосердовой, Аллаковым, Бойченко, прокурором Виктором Петровичем – выложил сразу весь реестр. К моему великому сожалению, выяснилось, что Милосердова на курорте и вернется только в начале декабря… Что касается Виктора Петровича, то нужно обратиться в прокуратуру, а Бойченко, ранее тоже принадлежащий прокуратуре как следователь по особо важным делам, теперь переведен в адвокаты, здесь Владимир Васильевич постарается мне помочь. Он тут же снял трубку, позвонил куда-то, выяснил, что Бойченко должен как раз сейчас быть на процессе, позвонил прямо в суд и попросил к телефону адвоката Бойченко.

Я смотрел на доброе, какое-то даже домашнее лицо Владимира Васильевича и ждал. В голову лезла почему-то идиллия: телевизор, мягкий диван или кресло, внук Владимира Васильевича у него на коленях… Наконец кто-то там подошел к телефону, и Владимир Васильевич сказал в трубку:

– Петр Данилович? Это Петухов, здравствуйте. Тут вот товарищ из «Литературной газеты», он хотел бы с вами встретиться…

Даже мне было слышно, как громко и надрывно зазвучал в трубке мужской голос:

– Мне не о чем с ним говорить! Некогда! Я не могу!

– Но, Петр Данилович, он специально приехал из Москвы, сидит сейчас у меня.

– Нет! Нет! Так и передайте. Нам не о чем говорить!

Что-то еще он сказал, Владимир Васильевич слушал, с виноватой улыбкой глядя на меня, и наконец положил трубку.

– Ничего не получается, – сказал он. – Он очень рассержен на ваших корреспондентов. Знаете, я сейчас познакомлю вас с Худайберды Алланазаровым, вы попросите его, он вам поможет. Так, что еще? – спросил он, помолчав. – С Аллаковым вы тоже сможете встретиться у нас, я ему позвоню. А вот с Милосердовой, к сожалению, ничего не получится.

– Владимир Васильевич, нельзя хоть в двух словах рассказать о ней. И еще мне очень важно на нее посмотреть. Может быть, у вас фотография есть?

– Ну что ж. Давайте посмотрим ее личное дело.

СУДЬЯ АЛЛАНАЗАРОВ

Худайберды Алланазаров вошел быстро, энергично. Он был невысок ростом, кругловат, черноволос и черноглаз, полон жизни. Улыбка как бы сама собой вспыхивала на его бодром округлом лице.

Хотя процесс, который он вел, закончился четыре с половиной года назад, он хорошо помнил детали.

– Предварительное следствие было проведено Ахатовым из рук вон плохо, – сказал он, – и в этом все дело. Упущено было время, не собраны важные улики, которые уже нельзя восстановить за смертью потерпевшей и ее мужа, – вот в этом роковая особенность дела: все умерли – и концы в воду. Тут нужно было особенно тщательное и толковое расследование, а Ахатов что? Отрапортовал поскорее, а потом слепил следствие кое-как. Расхождений было очень много – на показания врачей, разумеется, повлияло то, что не заметили проникающего ранения в почку.

Худайберды Алланазаров знал дело не только на стадии второго процесса, где он был председателем, но и в его окончательном виде. После внесения протеста прокурором Виктором Петровичем именно Алланазаров был председателем судебной коллегии, которая рассматривала протест, а следовательно, и дело. Поэтому я спросил его о следователе Бойченко.

– Это очень хороший следователь, опытный, умный, но, понимаете, прокуратура портит людей, давая им заведомо плохие дела. Из ведомственных соображений она думает больше о своем престиже, чем о самом деле. А потому следователи ищут обычно только уличающие показания.

– Он переведен в адвокаты в связи с «Делом Клименкина»? – спросил я.

– Нет, видите ли…

Алланазаров замялся и рассказал о том, что следователь по особо важным делам был якобы замешан в историю, связанную со взятками, и хотя определенности, как и в «Деле Клименкина», тоже как будто бы нет, однако ему все же пришлось уйти.

– А Ахатов? – спросил я.

– Ахатова отстранили после нашего определения, – сказал Алланазаров, но с некоторой неуверенностью, и я вспомнил, что в Мары мне говорили обратное: Ахатов никак не пострадал после второго процесса, вмешивался в следствие и перед третьим, и перед четвертым судами. В тюрьме он оказался за взятки.

– Клименкин оправдан за недоказанностью, – сказал я. – А как вы все-таки считаете: он убийца?

– Трудно сказать, – усмехнувшись, ответил Алланазаров. – Путаницы много. Некоторые факты можно повернуть и так, и эдак. Например, в показаниях потерпевшей записано о парне «пельтек». Это по-туркменски «картавый», хотя может быть, и «заика». Но вообще-то «заика» будет «сакав». Таких расхождений много в деле.

– А что вы думаете о Каспарове?

– Он обижен на милиционеров, его упорство с этой точки зрения понятно. На опознании он вряд ли был…

На мой вопрос, интересное ли вообще это дело в ряду других, Алланазаров сказал, что очень интересное, и признался, что пишет о «Деле Клименкина» целый роман.

– Какая же главная мысль? – поинтересовался я.

– Вот эта двусмысленность, оценочность, неопределенность истины.

В конце разговора с Алланазаровым я попросил его помочь мне встретиться с Бойченко и рассказал о неудачной попытке Петухова.

– Странно он ведет себя, – сказал я, имея в виду Бойченко. – Меня интересуют объективные обстоятельства дела, а от кого же я могу узнать их лучше, чем от следователя? Я ведь на самом деде хочу разобраться.

Алланазаров обещал помочь. И помог.

ЭКС-СЛЕДОВАТЕЛЬ, АДВОКАТ

Я вошел в одноэтажное, довольно невзрачное здание юридической консультации. Разыскал Юсупа Мурадова. Он внимательно посмотрел на меня.

– Здравствуйте, – сказал я. – Я от Алланазарова Худайберды. Он вам звонил… Петр Данилович еще не приходил?

– Да, Алланазаров звонил. Петра Даниловича еще нет. Но вот-вот должен быть. Вы пока пройдите за мной. Посидите здесь. Петр Данилович придет, я с ним сначала поговорю, а потом позову вас.

Он отвел меня в соседнюю маленькую комнатку и вышел. Я остался один. Однако сидеть пришлось недолго. Петр Данилович был пунктуален. Я услышал громкий, уверенный в себе и довольно приятный голос.

Наконец Юсуп Мурадов позвал меня. Я вошел в приемную. За пустовавшим ранее столом сидел теперь довольно красивый человек лет тридцати с небольшим. Он встал мне навстречу и протянул руку для пожатия. Да, голос у него был приятный – достаточно громкий, уверенный и спокойный. И улыбка приятная. Он был высок, отлично сложен, спортивен.

– Садитесь, – приветливо сказал он и показал на стул. – О чем же вы хотели со мной говорить?

Чуть-чуть чувствовался украинский выговор. И в улыбке тоже был чисто украинский оттенок лукавства.

– Да ведь вы уже знаете, наверное, – сказал я. – О «Деле Клименкина», конечно. Теперь все закончилось, а мне хотелось бы разобраться объективно.

– Объективно? Ну что ж, это хорошо. Правильно. А то тут ваши корреспонденты намутили воду.

И он опять очень обаятельно улыбнулся.

В этот момент к столу Бойченко нерешительно приблизилась женщина, по-видимому, туркменка. На руках ее был грудной ребенок. Бесконечно смущаясь, она наконец выговорила через силу:

– Извините, пожалуйста… Я… Вы помните?

Умоляющие ее глаза смотрели на Петра Даниловича.

Оторвав добрый, излучающий добродушие взгляд от меня, Бойченко повернул лицо к женщине, и я увидел, как мгновенно и почти неузнаваемо изменилось его лицо.

– Что? – переспросил он уже и голосом совсем другим, холодным и жестким. – А да, помню. Пока ничего не получилось. Ждите.

Я поразился этой мгновенной перемене: голос-то у него, оказывается, совсем другой. Как будто автомат включился.

– Но я… – мялась в бесконечном сомнении женщина. – Я… Мы ведь уже месяц, как…

– Я вам сказал: ждите, – отрубил Бойченко. – Пока ничего положительного. Как только станет известно, я вам сообщу.

Только что переключатель не щелкнул. Вот тебе и раз!

Сделав мимолетную гримасу, означающую что-то вроде «вот ведь нетерпеливы, глупые!», он повернул ко мне лицо, опять изменившееся, как по волшебству. Женщины для него больше не существовало.

На миг я представил себя в роли не корреспондента, а подследственного… Да ведь женщина-то пришла к нему не как к следователю, а как к адвокату. А что же было тогда?

– Знаете что, – сказал Бойченко, опять излучая радушие, – давайте пройдем в другую комнату, здесь все равно поговорить не дадут.

И мы прошли в ту самую комнату, где я его ожидал. Он, похоже, не понял, что произошло. Или считал меня за дурачка? Ведь продолжал играть передо мной, как ни в чем не бывало. В какой-то момент нашего разговора я подумал, что он искренне убедил себя в благой своей роли в «Деле Клименкина» и даже считает себя вполне порядочным человеком, несмотря на этот эксцесс, из-за которого оказался в адвокатуре.

– Вы знаете, адвокатом мне даже больше нравится работать, – сказал он, интимно делясь. – Следовательская работа с поездками связана, а на местах не всегда можно покушать нормально, умыться, поспать. Адвокатам в этом отношении проще…

Тут он поправил белоснежные манжеты, слегка выбившиеся из-под тщательно выутюженного пиджака.

Оказалось, что работал он следователем с 66-го года, после окончания юридического факультета Ашхабадского университета. А родом с Украины.

– Петр Данилович, – сказал я, когда по окончании беседы мы вышли из здания адвокатуры во двор, – меня действительно интересует правда, истина. Дело я читал… Вот ведь что особенно удивительно: ни на пиджаке, ни на ноже Клименкина не оказалось следов крови… Вы на самом деле считаете, что Клименкин – убийца?

– Да, он убил, – сказал Бойченко как-то поспешно, даже по-детски (именно дети, боясь правды, совершенно искренне пытаются сами себя убедить иной раз в истинности неправды). – Одежда у нее была национальная, четырехслойная, – продолжал он формулировкой из протокола. – Кровь могла на Клименкина не попасть.

– А нож?

– Нет-нет, убил он. Он. Может быть, и не этим ножом, но убил он…

И опять поспешно, даже как-то растерянно, что так не вязалось с его импозантностью сейчас. Тут впервые наконец появилось в нем что-то живое.

«О боже мой, «не этим ножом»!» – подумал я вдруг. И каким же ярким светом вспыхнули передо мною страницы дела и фотографии, посвященные «опознанию» ножа Ичиловым, с рассказами Игембердыева и Сапаровой о том, что они видели, как «парень играл ножом с черной рукояткой» – наверное, если посчитать, то не меньше, чем целый том из одиннадцати был посвящен упорному доказательству того, что ножом-то как раз – «этим!». И сам факт появления этого ножа в следствии, которое вел Бойченко после того, как он был уже согласно акту (т. 1, л. д. 249) уничтожен. Но так неуместно было говорить сейчас об этом, понял я, так бесполезно.

В Бойченко появилось что-то жалкое.

– А когда вы напишете? А можно узнать ваш адрес? Мало ли что… Скажите, пожалуйста, ваш адрес, – попросил он, и так странно это звучало.

Да, я был даже разочарован.

СТО ЛЕТ ПОСЛЕ ГОГОЛЯ

Прокурор Виктор Петрович оказался гораздо меньшего роста, чем я ожидал, помня описание Каспарова и Аллы. Они сравнивали его с Собакевичем, а тот ведь, как помнится, был громоздок… Быстрый, бойкий, маленький, пухлый, он, сразу почему-то взяв меня в сообщники, обрушился на защитников Клименкина, всячески обеляя его противников.

– Это ужасные были процессы, – сказал он, состроив гримасу. – Низкий профессиональный уровень первого следствия, особенно опознания, позволил этому антисоветчику… – Тут он широко раскрыл голубые свои глаза и невинным взором посмотрел на меня. – Вы знаете, что Каспаров антисоветчик? Вы с ним встречались? Он в Америку хотел бежать, вы знаете?

Я недоуменно пожал плечами, но он, не обращая внимания, продолжал:

– Антисоветчик, мы его раскусили! Дружок у него тоже есть, тот еще фрукт. Сейчас в психиатрической лечебнице сидит. Одна шайка!

Тут в кабинет, где мы беседовали, вошел человек, тоже небольшого роста, со странным лицом. Один глаз его был нормален и слегка прищурен, другой – неподвижен и широко открыт.

– Познакомьтесь, тоже прокурор, он знает это дело, у нас тут многие его знают, – сказал Виктор Петрович, кивая на вошедшего.

Мы познакомились.

– О Каспарове ему говорю, об этом антисоветчике, – ухмыльнулся Виктор Петрович вошедшему, который сел, очевидно, на свое обычное место, за столом напротив. – Ты же его помнишь.

– А, да-да, – сказал прокурор и жутковато улыбнулся одной стороной лица. – Помню, как же… у него еще друг, по-моему…

– Вот-вот! Сумасшедший. И этот, как его… адвокат тоже московский с ними заодно. Выгораживал всеми силами. И сделать же ничего нельзя, вы ж понимаете – из Москвы же!

Тут он, видимо, вспомнил, что я тоже из Москвы, и как-то странно мотнул головой, словно, отсекая меня от них, давая мне, очевидно, перед ними «презумпцию». И весьма доверительно продолжал:

– Вот что деньги делают! Вы знаете, сколько им денег мать передавала – антисоветчику этому и адвокату? Уйму! Откуда только брала, разобраться бы. Оба купленные!

С трудом справляясь с возникшей у него, по-видимому, досадой, Виктор Петрович поерзал на стуле, переложил бумаги с места на место на столе, успокоился немного, и тон его опять стал даже какой-то интимный, взывающий к сочувствию:

– Я вам скажу, что обвиняемый на всех процессах был в более выгодном положении, чем свидетели. Наиболее объективные свидетели были врачи и три железнодорожника. А вы знаете, что главный свидетель Ичилов плакал на процессе? Такой большой, сильный мужчина, а довели! «Условная» масса в зале бесновалась. Вы знаете, что такое «условная»? Там же все условники и досрочники, конечно, они за своего дружка болели! Невозможная обстановка. Мне даже, знаете ли, пришлось в автозаке ехать. Спасаться! В гостинице по два часовых пришлось поставить у дверей – у моих и у Милосердовой. Вот так! А мать? Вы видели его мать, Клименкина? Это же преступная женщина! Хулиганка. И еще эта, как ее, Гриценко – сожительница. Ходили лжесвидетелей подбивать! Верин там, бывший эксперт, и Тупицын, его дружок, спившиеся. Одни фамилии чего стоят! Пьяницы. Да, вы вот посмотрите-ка. Не видели? Хотите посмотреть? Моя речь на процессе. Сейчас найду… Вот она! И еще реплика в отношении защиты. Адвокат ведь там совсем распоясался! Читайте.

Очень довольный собой, Виктор Петрович протянул мне сколотые листы и победно посмотрел на своего соседа.

– Выпустили все же рецедивиста, – сказал он. – А что поделаешь? Мы боролись в меру своих сил, верно?

Все-таки это был действительно Собакевич. Маленький, современный, но Собакевич. Я посмотрел на прокурора, который сидел напротив, с улыбкой, как бы приглашая его вместе посмеяться над Виктором Петровичем. Но тот и не думал улыбаться. Задумчиво и внимательно он смотрел на меня разными своими глазами. Тут-то и вспомнил я, что, в отличие от гоголевского, этот наш Собакевич обладал большей властью. Тот владел десятками, ну, может быть, сотнями душ крепостных. Под властью этого было побольше. Он был заместителем прокурора республики по проверке исполнения. Судьба многих заключенных зависела, по-видимому, от этого человека. На третьем процессе – как и на четвертом – он требовал для Клименкина известно чего… А после четвертого даже писал протест.

Годы идут – типы остаются. Разве что только мельчают.

ОТЪЕЗД

После Виктора Петровича я посетил еще и начальника следственного отдела прокуратуры республики Иванова, и хотя человек этот был здесь новый и не знал «Дела Клименкина», он почему-то сам выразил желание со мной встретиться. Ничего, собственно, не говоря, он долго изучающе рассматривал меня, и чувствовал я себя весьма неуютно. Наконец мы расстались, но утром другого дня он позвонил мне в гостиницу (хотя я не оставлял ему телефона) и опять попросил о встрече. Это показалось мне уже и совсем странным, но я все же пошел. И опять ничего не говоря, со странной улыбкой он упорно рассматривал меня.

«Что, если бы у меня не было удостоверения центральной газеты и московского паспорта? – подумал я и вспомнил о Каспарове. – Своеобразная все же здесь публика».

Погода в Туркмении наладилась, было до 25 градусов тепла при ярком солнце, но, расхаживая в последний день по красивому Ашхабаду, я постоянно оглядывался – казалось, что за мной наблюдают. Подозреваю, что так оно и было.

Только ступив на московскую землю, я почувствовал себя более или менее спокойно.

Что ж, подведем итог. Удалось встретиться со всеми интересующими меня участниками дела, кроме Н. Г. Милосердовой. Это, конечно, неудача, хотя не такая уж и большая. Ведь о многом сказали материалы третьего процесса. Из разговора с В. В. Петуховым выяснилось, что ко времени третьего процесса было ей 49 лет. Вся жизнь ее была связана с судопроизводством: с двадцати двух лет была она секретарем суда, в тридцать три года – судья, в сорок четыре – член Верховного суда республики. Отзывались о ней здесь как об очень опытном, толковом работнике. Не случайно, конечно, выбрали и в парторги. Увидел я и фотографию этой женщины. Лицо уверенного в себе, властного человека. Тонкие, сухие черты. Сказали, что одинока и детей будто бы нет. Но больше всего, конечно, о ней говорило дело. Свидетельства Касиева, Каспарова, Аллы, Люды, Петухова, Алланазарова дополняли картину. «По делам их узнаете их» – не случайно же сказано. Важно не то, что человек говорит и думает, важно, что он делает, – так писал и Лев Толстой. В наше время это особенно верно. Мы строим новое, справедливое общество. Ясно же, что строить его нужно не на словах, а на деле.

Итак, «эстафетный знак» оказался в моих руках. Он был в форме пока еще не написанной повести.

Часть третья

ГЛАВНАЯ ТЕМА

Конец ноября 1975 года. Я только что вернулся из Туркмении и горю гражданским пылом. Ждет газета. Ждут Беднорц, Румер. Ждут – очень ждут! – Каспаров, Алла, Люда, Тихонов, Касиев и другие жители города Мары. Пора поставить все на свои места, назвать своими именами.

Да, «Дело Клименкина» закончилось, наступил для героя, казалось бы, хэппи-энд… Хотя какой уж там хэппи-энд: четыре с половиной года отсидел с клеймом убийцы. К тому же четыре с половиной года борьбы, похоже, никого ничему не научили – никто из виновников этой истории не наказан за неуважение к закону, нет никакой гарантии, что такое не повторится.

Тут ясна, конечно, моя роль. Попытаться понять, осветить происшедшее, показать, кто есть кто и как все было на самом деле.

Каспаров, между прочим, говорил, что работники милиции и прокуратуры и сейчас не оставили его в покое, грозят при встрече, и, конечно, возможны всякие провокации. После визита к прокурору Виктору Петровичу, а потом к начальнику следственного отдела Иванову я особенно понял, что это не пустые слова – вот тут тоже может помочь документальная повесть. Разумеется, я не буду претендовать на роль всеобщего Судии. Но постараюсь, чтобы все было документально, честно.

Чем больше я думал над делом, тем яснее понимал: прав был Румер! Оно – наглядный урок.

Ведь такого рода ситуации создаются в нашей жизни постоянно, и каждый из нас оказывается то в одной подобной роли, то в другой.

Бываем мы и в роли Клименкина, когда возводят на нас напраслину, и нам, естественно, необходимо защитить свое имя. И видим тогда подчас, что некоторые из наших приятелей ведут себя подобно «приятелям» Клименкина. Нередко и сослуживцы наши готовы по первому же предложению какого-нибудь «следователя Абаева» осудить, «отметить о недостойном поведении» и даже «общественного обвинителя» выдвинуть – до того, как суд определит, виновен подсудимый или невиновен. Бываем мы и в роли этих самых «приятелей» и «сослуживцев», увы. И в роли адвокатов, следователей, а особенно, конечно, в роли судей случается бывать нам нередко. Сказано же, что жизнь – театр, а мы в нем – актеры.

Вот и покажу на примере «Дела Клименкина». Разобраться бы. Осмыслить. Задуматься. Взглянуть через эту модель каждому на себя, примерить. И, может быть, чему-то научиться.

Ответственность задачи и вдохновляла меня, и тревожила. Справлюсь ли? Смогу ли?

Это был для меня трудный год (впрочем, если подумать, то какой нетрудный?). В конце 1974-го вышла первая книга, которую составили повести и рассказы, написанные в основном лет восемь назад. А до этого рукописи странствовали по редакциям, неизменно получая отказы, и напечатан был только один рассказ.

Вторая небольшая книжка, которая должна была выйти в том же издательстве всего лишь через год-два после первой, была непонятно почему «зарублена»…

Может показаться, что подробности моей литературной судьбы никак не относятся к «Делу Клименкина». Но это не так. Чем дальше, тем больше я убеждался в том, что, увы, относятся.

Начинать работу над столь серьезной повестью – документальной к тому же! – именно тогда, когда гораздо более безобидные вещи отвергаются по причине их «остроты», не самое лучшее время. Раньше-то я наивно полагал, что стоит пробить «брешь» первой книгой, как остальное пойдет само собой: как у Джека Лондона… Мои розовые надежды не оправдались. Ситуация усугублялась еще и тем, что острая, современная, документальная повесть, которую я должен писать – в отличие от произведений просто «художественных», – может довольно скоро потерять свою актуальность. В том и особенность документальной публицистики – ее нужно печатать быстро, без малейшего опоздания! «Дело Клименкина» продолжается, «эстафета» у меня, справедливость должна быть восстановлена до конца!

«Зарезана» была не только вторая моя книжка, но и третья. И тоже по причине нелепой, неподвластной, казалось бы, элементарной логике. И это не говоря уже о романе, который был написан десять лет назад и побывал во многих редакциях.

Временами казалось, что передо мной стена. Несмотря – повторяю – на успех первого рассказа (причем в самом лучшем нашем «толстом» журнале!) и первой книги – с предисловием одного из самых лучших наших писателей! Несмотря на хорошие рецензии в прессе…

Тут – подчеркиваю! – дело не в том, что не печатали именно мои вещи. А в том, какие. Почти никто из рецензентов не отказывал мне в литературных способностях. Вызывало нарекания и становилось основой для отказа другое: либо «акценты», либо «тематика». Если вещи были на «нужную, социальную, производственную» тему, то критиковали меня за «неправильное освещение действительности», «не те акценты», «пессимизм», «натурализм» и даже «очернительство нашей прекрасной действительности». Если же рассказы были о природе или любви, то в вину ставился, наоборот, «уход от острых проблем современности и от темы строительства коммунизма». Куда ни кинь, как говорится, все – клин…

И все-таки «острую» и скорее всего «непроходную» повесть о «Деле Клименкина» нужно было писать, отложив все остальное. И быстрее.

Но не хватало еще материала.

Командировка в Новосибирскую область, где жили Клименкины, была бы любопытной, но вряд ли необходимой. Хотя интересно, конечно, встретиться с самим Клименкиным, его невестой (а теперь, кажется, женой) Светланой, с матерью, Татьяной Васильевной, однако времени было мало, и я считал, что многие встречи могут только отвлечь от главного. Ведь – повторяю – не сам подсудимый был наиболее интересен во всей этой истории, да, собственно, и не само происшествие. А то, что вокруг.

Особенно меня интересовала Светлана. В ней я видел олицетворение извечной женской доли, ее судьба так характерна! А именно – то, что она не отреклась от Виктора, так долго терпела и еще до 26 апреля приехала к нему в Мары, забросив работу художницы, став грузчицей, и потом тоже ждала его, боролась в меру сил.

Вот ведь женская душа! То внезапно, без всяких видимых причин, вдруг бросает того, кого как будто любила, и переходит к другому, когда, казалось бы, ничто не препятствует ее спокойной и беспечальной жизни – мечте столь многих женщин! А то вдруг именно тогда, когда все против ее любви, она остается верной, выносит самые жесткие тяготы, и кажется, что несчастья только поддерживают ее любовь. Можно предположить, конечно, большое чувство Светланы к Виктору. Но тут интересно, что о Клименкине мало кто отзывался с симпатией. Все, с кем я говорил, характеризовали его как довольно невыразительную личность. Да и на фотографиях, которые были в деле, Клименкин не выглядел впечатляюще. И в поведении его на следствиях и процессах тоже ничего не было такого, что говорило бы о каких-то необыкновенных достоинствах его натуры. Из показаний самой Светланы на следствии и в суде (я ведь внимательно читал их в горсуде Мары) тоже не было видно, чем можно объяснить ее особенную верность ему.

Но что же тогда двигало Светланой, этой молодой девушкой? Может быть, она была очень некрасива, даже уродлива и, чувствуя свою неполноценность, считала, что Виктор – ее единственная надежда?

Но, как ни странно, те, кого я спрашивал о ней, говорили о Светлане как о девушке миловидной, совсем не дурнушке, скорее даже наоборот. В Мары мне удалось встретиться с бывшими подругами Светланы Гриценко, работавшими с ней на фабрике. И они тоже очень хорошо отзывались о ней, причем не только о ее человеческих качествах, но и о внешности. Показали даже ее фотографию, добавив, что в жизни она еще лучше… Милое, симпатичное лицо…

– Скажите, а Светлана пользовалась успехом у ребят? – спросил я у девушек.

– Да, за ней многие ухаживали.

– И она была верна Виктору?

– Она больше ни с кем не встречалась. Переживала за него очень. Ведь несправедливо же его посадили.

Вот так.

Разной бывает любовь… Может быть, Светланой двигало главным образом чувство человеческого достоинства, справедливости, святая женская верность? Верность тогда особенно, когда любимый в беде… Возможно, она сама этого и не осознавала.

Образ Татьяны Васильевны, матери Клименкина, тоже по-своему любопытен. Учительница Валентина Дмитриевна, по-моему, точнее всех охарактеризовала эту женщину. Ведь и матери бывают разные, а в образе Татьяны Васильевны Клименкиной интересовало меня весьма распространенное сочетание любви с деспотизмом. Постоянное желание быть в центре внимания, театральность поступков в соединении с искренностью, активность… Определенно она не отличалась покладистостью, не просто так, наверное, Бойченко завел на нее уголовное дело, не случайно и прокурор Виктор Петрович подверг ее наказанию. И даже то, что после самого первого процесса конвойный именно ее оттолкнул так, что она упала, тоже, очевидно, имело определенную причину. А заикание ее сына, и вялость его, и ранние судимости за хулиганство тоже, по меткому замечанию Валентины Дмитриевны, могли быть следствием именно материнского деспотизма, эгоцентризма, так называемой «слепой любви».

Так это или не так?

Ах, сколько же знал я подобных примеров! Как часто матери – именно матери! – становятся причиной того, что дети их – да, любимые, горячо любимые, – растут сломленными, неуравновешенными. И, конечно же, делается это все не умышленно, из самых лучших побуждений, под флагом пылкой материнской любви…

Меня проблема материнского деспотизма всегда волновала, но сейчас отвлекаться и на это было нельзя. Не то, не то главное здесь! В одной повести обо всем не скажешь, надо выбирать.

Что касается самого Клименкина, то хотя он и был центром, вокруг которого все вращалось, однако не в нем, повторяю, и не в его характере была главная суть. На месте Клименкина мог оказаться любой другой, и только два обстоятельства были важны в данном деле. Во-первых, судимости в прошлом, «подмоченность» биографии, а во-вторых, некоторая его твердость, выразившаяся в том, что он не подписал прошения о помиловании (Марк Вознесенский назвал это, правда, не твердостью, а глупостью, да ведь и не так существенно, что это на самом деле было). В остальном это был просто человек, жертва судебной ошибки. Можно сказать, что это был «человек вообще», «обыкновенный человек», по отношению к которому и родилась в русском народе поговорка: от сумы да от тюрьмы не отрекайся. И страшно, и важно было тут то, конечно, что на его месте мог оказаться каждый. А «твердость» или «глупость» тоже ведь не столь уж редкие качества…