Текст книги "Пирамида"

Автор книги: Юрий Аракчеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Да, Виктор Клименкин вышел на свободу, хотя теперь вы знаете, какой ценой. Да, закон восторжествовал, и справедливость в «Деле Клименкина» была в конце концов как будто бы восстановлена.

Но вот один-то смертный приговор был все же «приведен в исполнение»: самоубийство Анатолия Семенова, разумеется, было связано с делом Клименкина самым прямым образом (к этому мы, впрочем, еще вернемся). Не сосчитать и других потерь… Кто вернет Клименкину годы, которые он просидел в тюрьме, как теперь выяснилось, необоснованно? Кто возместит ему то, что пришлось пережить в камере смертников в ожидании исполнения приговора? Где взять компенсацию за бесконечные переживания матери, отцу, невесте подсудимого, да и всем участникам четырех следствий и процессов? Каково Фемиде, от которой ускользнули-таки – и теперь, конечно, уже навсегда – действительные преступники, те «несколько», которые, по словам мужа Амандурдыевой, напали на старую, беззащитную женщину? Ну, Фемида-то – ладно, ей не впервой, пожалуй, а вот каково людям, среди которых преступники (или преступник) преспокойно гуляют?

И чем же успокоить нравственное чувство многих свидетелей этой долгой истории – жителей города Мары, Ашхабада, работников всевозможных судебных инстанций, корреспондентов газеты?

Стоп. Вот, кажется, и найден хоть какой-то выход. Ну конечно же!

Гласность! Честное описание и непременная публикация! На суд общественного мнения! Чтобы извлечь уроки. Всем – и участникам, и свидетелям. И читателям. Чтобы ясно стало: вот как бывает, вот какие люди есть у нас – и плохие, и хорошие! Ведь добились же! Справедливость восторжествовала! Пусть с потерями, но правда – вот она! Воюйте за нее, други, соотечественники, не сдавайтесь до самого конца – и придет на нашу улицу праздник.

Гласность, слово правды – это и есть праздник! Смотрите, братья, знайте все, какие благородные люди есть у нас – Каспаров, Беднорц, Румер, Алланазаров, корреспонденты газеты, заседатель Касиев, зампред Верхсуда Баринов, Сорокин, Аллаков! Вот так, как они, и нужно поступать. Не бойтесь! Вы, граждане, действуйте, если на вашей стороне справедливость, будьте верны закону!

Нет того тайного, что не стало бы явным. А потому и вы, плохие, корыстные, невежественные люди, трепещите. Есть, есть судия…

Эта простая мысль и пришла в голову Румеру, заведующему отделом писем «Литературной газеты», человеку, не отмахнувшемуся от самой первой телеграммы (коллектив рабочих фабрики «Победа», помните?), в отличие от сотрудников целого ряда других наших центральных газет и инстанций, отнесшихся к вопиющим телеграммам и письмам из Туркмении, увы, формально, положивших их, как говорится, под сукно.

Сначала Румер предлагал написать о «Деле Клименкина» некоторым из знаменитых наших очеркистов. Но они почему-то отказались…

Так получилось, что в конце концов следующим участником «эстафеты» судьба, поколебавшись, выбрала меня.

ПОЧЕМУ?

Наверное, не случайно. Говорят: рок головы ищет. И еще: где бы ни произошло то, что предназначено вам узнать, – хоть на противоположной стороне земного шара! – вы узнаете все равно.

«Дело Клименкина» еще не закончилось – я о нем понятия не имел, но в начале августа 1974 года (в Туркмении ожидался четвертый процесс…) на глаза мне попалась вопиющая статья писателя А. Борщаговского, опубликованная в «Литературной газете». Она называлась «В тайге», в ней описывалось, как где-то в Сибири двое несовершеннолетних парней не спеша, лениво, с унылым безразличием, от скуки и для развлечения убивали третьего. Убийство длилось в течение нескольких дней, и все это время трое – два палача и жертва – плыли на лодке по сибирской реке, им встречались люди, которые видели и могли понять, что происходит, но никак не вмешались. История дикая и, по-моему, гораздо более страшная, чем дело Клименкина. И все же статья была напечатана.

А весной следующего, 1975 года та же газета опубликовала большое письмо отца убитого мальчика, А. Черешнева. Он сумел стать выше своего личного горя и попытался понять, почему произошло нелепое, бессмысленное и как будто бы совершенно беспричинное убийство, убийство его сына. А. Черешнев писал о бездуховности жителей сибирского поселка, о пьянстве, которое стало нормой и чуть ли не единственным развлечением людей. Напрашивался вывод: убийство не случайно, причины серьезны, живучи, они в образе жизни, существования людей поселка. В образе их мыслей, а точнее – немыслия.

Убитый мальчик был тоньше, чувствительнее, духовнее тех, которые его убили. В том и причина. Он не пил, как другие, не дрался, интересовался многим, читал книги, был гораздо более развит, лучше учился. Он был более живой.

В этом, увы, усматривалась закономерность.

Письмо отца сопровождалось предисловием редактора, а потом и комментариями специалиста-социолога.

Прочитав письмо, испытав глубочайшее сочувствие и уважение к отцу, я разразился письмом в газету. Я благодарил сотрудников за то, что они рискнули напечатать прекрасный человеческий документ, и посетовал на неискренность, холодность и сухую заданность предисловия и комментариев…

Разумеется, я не ждал, что мое письмо опубликуют. Полная бессмысленность моего поступка была мне ясна, однако запечатал письмо в конверт и послал – просто так, для очистки совести. И в конце концов даже забыл про него.

ЗАЛМАН АФРОИМОВИЧ РУМЕР

Да, поистине никогда не знаешь, какой именно из твоих поступков принесет наибольшие плоды. Однако верно говорится в индийской пословице, что «настоящее усилие никогда не пропадает впустую». Правильно и праведно жить, в общем-то, просто: поступай по совести, а о последствиях не думай.

Летом 1975 года нежданно-негаданно я получил ответ из «Литературной газеты», подписанный заведующим отделом писем. Вот его текст, который запомнился мне слово в слово:

«Получил Ваше письмо. Согласен с Вами. Не хотите ли Вы поработать для «Литературки»? Есть интересные темы, поездки и т. д. Мой телефон…»

И подпись: З. Румер.

В то время я не был заинтересован в поездках и новых темах – решил как раз капитально засесть за роман, задуманный уже лет шесть назад, – но все же позвонил З. Румеру. Он пригласил меня зайти в любое время. И однажды я зашел.

Это было 10 сентября 1975 года.

Среднего роста, полноватый, с довольно пышной седой шевелюрой человек, пристально и значительно глядящий своими темными глазами из-под густых черных бровей, любезно усадил меня на диван в своем маленьком редакционном кабинете и минут через пять после начала нашего разговора предложил мне заняться «интереснейшим делом», которое он приберег якобы специально для меня.

– Редкое дело, Юра, – сказал он, очень быстро перейдя со мной на «ты» и по имени. – Я давно его берегу для честного человека. Если согласишься, не пожалеешь.

– А о чем, в двух словах? – спросил я, настроенный почему-то скептически.

– В двух словах не расскажешь. Но коротко суть в том, что человека невинного приговорили к смертной казни, а потом реабилитировали. Дело длинное, длилось оно что-то года четыре, было четыре процесса…

Честно говоря, меня не привлекла, а скорее насторожила некоторая сенсационность этого дела. В такого рода происшествиях вступает в силу нечто неуправляемое. Мне всегда интереснее то, что зависит от самого человека. Что незаметно со стороны, но в чем с наибольшей полнотой проявляется характер и суть человеческой личности. Большие события всегда предопределены малыми, подчас незаметными, но гораздо более значительными на самом деле. Письмо отца Черешнева как раз и говорило – кричало! – об этом. Подростки могли и не убить его сына, но жизнь в сибирском поселке не была бы от этого менее страшной. Убийство Черешнева-младшего – лишь одно из проявлений, одно из следствий глубинных процессов.

Поэтому я и попытался выяснить у Румера, насколько происшедшее в Туркмении типично для нашего времени, как в тех событиях проявились люди.

Он сказал:

– Самое главное в этом деле не трагизм сам по себе. Оно настоящих героев нашего времени высветило. Один следователь чего стоит! После оглашения приговора он приехал в Москву добиваться его отмены. Причем за свой счет. Адвокат тоже самоотверженный… Займись, не пожалеешь. Люди – вот что здесь главное.

Уже вечером я позвонил ему домой и сказал, что берусь.

– Приходи завтра в редакцию, дам материалы, – сказал Румер с явным удовлетворением. – И телефоны. Созвонишься с адвокатом, с корреспондентами, которые были на процессах. Потом поедешь в Туркмению. Я рад, что ты согласился.

Так началось мое знакомство с «Делом Клименкина», предопределившее целый период моей жизни, приведшее к написанию повести, которая составила первую часть сего труда – «Высшую меру». Разумеется, я еще не предполагал тогда, какова будет ее судьба, но было обещано Румером, что «Литературная газета» скорее всего будет печатать повесть с продолжениями, как она не раз печатала уже материалы известнейших наших очеркистов.

И первый же герой будущей повести – адвокат Беднорц – мне очень понравился. Видный, красивый, он был похож, пожалуй, на киноактера, играющего положительные роли. Но понравился он мне не только своей внешностью. Всего часа за два он сжато и толково пересказал всю длиннейшую историю, от начала и до конца.

Да, встреча с первым же героем «Дела Клименкина» подтвердила, что в плане «человеческого интереса» Румер был прав. Разговор с Беднорцем напомнил книгу, которая еще в юности сильно подействовала на меня. Эта книга – «Речи знаменитых французских адвокатов» – убедительно доказывала, что в жизни царствует, увы, не столько логика, сколько эмоции, а в суде это проявляется с особой наглядностью… «Речи известных русских адвокатов» я тогда еще не читал, но слышал, конечно, о знаменитом выступлении Ф. Н. Плевако, когда он речью, которая длилась меньше минуты, добился оправдательного приговора священнику, убившему свою жену.

ВЕРСИЯ

Из того, что рассказал Беднорц, следовало: полной ясности в деле нет, и даже его собственная версия остается лишь версией, гипотезой, потому что доказать ее теперь с абсолютной достоверностью невозможно. Времени прошло слишком много, убедительных доказательств скорее всего не собрать, и если что действительно существует, так это факт нападения на старую женщину и нанесения ей нескольких смертельных ножевых ран.

Что есть истина? Как часто истина кажется абсолютно ясной и недвусмысленной в том именно случае, когда мы внимательно выслушиваем только одну из соперничающих сторон. Как легко судить, если, не мудрствуя лукаво, не вдаваясь в подробности и детали, мы целиком и полностью отдаемся быстро сложившемуся первому впечатлению и отметаем небрежно все, что не отвечает ему, что так или иначе ему противоречит и портит ясную, четкую картину.

А между тем как неоднозначно все в жизни, как по-разному можно трактовать один и тот же поступок одного и того же человека, как ускользающа и неопределенна истина, как меняемся сами мы – не только в разные длительные периоды нашей жизни, но даже в течение одного лишь дня! Мимолетное желание, чье-то вскользь сказанное слово, услышанная сентенция, статья в газете, книга – да мало ли что влияет на наши суждения!

Легко судить со своей, четкой и определенной позиции, но сама наша позиция так ли всегда справедлива? А мерки, которыми мы мерим себя, разве точно так же подходят и к другому человеку? Ведь он во всем другой – в образе жизни, жизненном опыте, желаниях своих и страстях, – так разумно ли о поступке, который он совершил, судить с одной точки зрения? По-другому поступили бы мы, оказавшись на его месте не только в этот момент – момент поступка, но и ранее, в течение всей его предшествующей жизни?

«Не судите» – сказано. Но ведь не судить, живя в обществе, мы не можем, так или иначе мы всегда судим – сознательно или бессознательно, – ибо одно в человеке нравится нам, другое не нравится, а это уже и есть суд, потому что и поступки наши определяются этим вот самым «нравится» или «не нравится». Не судить – значит не иметь своего мнения.

Может быть, «не суди» означает на самом деле «не казни»? Суди – но суди осторожно, старайся понять и ту, и другую сторону, учитывай мотивы и обстоятельства, то есть попробуй поставить себя на место каждого… И – «не казни». То есть не выноси окончательного приговора. Ты не бог. Да и можешь ли ты знать действительно все обстоятельства? «Относись к ближнему своему так, как хочешь, чтобы относились к тебе» – вот это действительно Заповедь! А казнить ты имеешь право только себя…

Так думал я, но понимал, что все же в каждом конкретном случае мы обязаны поступать. Так или иначе. Или не поступать – что тоже действие, потому что все в мире взаимосвязано, и бездействие может быть столь же деятельно, как и действие. А значит, нам приходится постоянно судить. Что мы и делаем. И все же я сразу выбрал версию Беднорца и Румера. Потому, пожалуй, что в их позиции не почувствовал безапелляционности. Наоборот. Они вполне допускали возможность других версий. Не Клименкина они защищали – и Беднорцу, и Румеру сам Клименкин лично был даже не очень-то симпатичен. Они защищали справедливость. Именно факт произвола над Клименкиным, матерью, невестой Светланой и другими свидетелями вызывал их наибольший гнев. А где произвол – там неправда. Они защищали правду.

– Кого вы считаете самым отрицательным героем этой истории? – спросил я Беднорца.

– Следователя Бойченко, – не задумываясь, ответил он. – Если бы не его фабрикации, дело давно было бы прекращено.

– Вы уверены, что он знал, что делал?

– Абсолютно уверен. Он способный человек, это видно по всему, и если бы он только хотел, то мог бы, пожалуй, найти истинных преступников – было еще время. Подумайте сами: он на Каспарова завел уголовное дело! Мать – несчастную мать Клименкина – вызвал из Новосибирской области как соучастницу! Ей даже дорожных расходов не оплатили. Это злой человек, а то, что он способный, только усугубляет зло, которое он приносит. Безнравственный профессионал, вот кто он.

– А прокурор Виктор Петрович?

– Он просто-напросто недалекий. Он и сейчас уверен, что Клименкин убил. Встретитесь с ними – сами во всем убедитесь… В силу обстоятельств нужно было считать, что Клименкин убийца, он и посчитал. Недолго думая.

– Ну а судья Милосердова? Следователь следователем, но приговор-то выносила она.

– Это сложнее. Я ее так и не понял. Может быть, ей Бойченко мозги заморочил, а может, и приказ свыше был… Весьма существенной, конечно же, была и роль Джапарова, самого первого судьи. Он ведь в тот же день провел еще процесс и на нем к смертной казни приговорил уже двоих. И, насколько я знаю, оба тоже были потом признаны невиновными.

– Кто же самый положительный?

– Каспаров, конечно. Если бы не он, так и расстреляли бы парня. Еще Касиев. Алланазаров тоже. Ну и Чары Аллаков, конечно. Не забудьте, что он молодой и туркмен. Ему было нелегко выступать против своих, несмотря даже на поддержку Москвы. Жить-то ему в Туркмении… И заметьте, он просто судья, а пересматривал дело, которое рассматривалось ранее членами Верховного суда республики. Да, ему было нелегко. Но все же главный положительный герой – Каспаров.

НЕСГОВОРЧИВЫЕ КОРРЕСПОНДЕНТЫ

Но уже следующий мой звонок – Измирскому, корреспонденту «ЛГ», посланному сначала на второй процесс, а потом и на третий, – показал, что все не так просто. Беднорц говорил, что Измирский принимал очень активное участие в деле, он же был одним из троих на аудиенции у Баринова (поднял вопрос о «пересортице») и мог бы помочь в работе над повестью.

Против моего ожидания, Измирский говорил очень сдержанно, а когда я упомянул Румера, он прямо-таки взорвался:

– Румер обещал напечатать мой материал по делу Клименкина еще давно, хвалился этим материалом, показывал его всем в редакции, но так и не напечатал! – воскликнул он и добавил несколько оскорбительных слов по адресу Румера.

– Встречаться нам с вами есть смысл только при одном условии: если мы будем соавторами, – сказал он в конце концов.

Пообещав подумать, я сообщил о нашем разговоре Беднорцу. Тот решительно поддержал меня в отказе от соавторства и обещал с Измирским поговорить. Однако разговор не изменил позиции Измирского. Как ни старался я убедить пожилого журналиста, что подход у меня не чисто публицистический и писать я собираюсь не очерк, не статью, а документальную повесть, что в повести этой роль корреспондента Измирского будет освещена самым лестным образом, ибо я много хорошего слышал о нем, – внештатный корреспондент «ЛГ», юрист Измирский был непреклонен. Так мы и не встретились.

Вообще-то Румер чуть ли не с первых слов предупреждал меня о том, что каждый из участников будет выпячивать свои личные заслуги и чтобы я подготовился к этому. Тогда я не придал значения его словам. А теперь вспомнил.

Еще более отрицательную, я бы даже сказал враждебную, реакцию встретил мой звонок у журналистки Софьи Петровой.

Софья Петрова была командирована на третий процесс вместе с Измирским. Она полностью разделяла мнение Измирского и Беднорца о невиновности Клименкина. Она героически собирала материалы процесса вопреки желанию судьи Милосердовой. Она носила свои записи с собой, после того как в один из первых же дней в Мары обнаружила, что кто-то хозяйничал в ее вещах в гостинице.

Слабая женщина, она вела себя мужественно, по словам Беднорца. Вернувшись в Москву, она вместе с Измирским писала письмо главному редактору «ЛГ» с просьбой вмешаться в дело Клименкина и вообще приняла его близко к сердцу. И тоже была на аудиенции у Баринова.

Когда я дозвонился ей и сказал, что собираюсь писать повесть о «Деле Клименкина», она чуть не повесила трубку. Никакие мои объяснения не смягчили ее. Она наотрез отказалась встретиться и просила больше ей не звонить.

Я был совершенно обескуражен. Ведь мы не знакомы, и она даже не попыталась выяснить мои намерения. Как же можно встречать в штыки незнакомого человека, даже не пытаясь выслушать его? Этакая «презумпция недоверия». Не зная, что делать, я поделился своими сомнениями с Беднорцем. Тот очень удивился и обещал с ней поговорить.

Но и это ни к чему не привело. Она была смертельно обижена на газету, и ее обида полностью распространилась на меня.

Румер показал мне очерк Измирского, написанный после того, как тот вернулся со второго процесса.

Очерк назывался «Битва за истину». Написан он был, на мой взгляд (как и на взгляд Румера), очень слабо, а главное – весьма выспренно. Гражданственность в нем, как мне показалось, была странно расчетливой. Малейший упрек юристам из Туркмении, например, тотчас сопровождался бесконечными уверениями в лояльности юридической системе Союза…

И все же оба – и Измирский, и Петрова – сыграли в деле благородную роль.

Как странно, думал я: «плохие» люди, то есть живущие откровенно в неправде и эгоизме, думающие не о других, а о себе, объединяются, чаще всего естественно и легко. А вот борцы за правду сплошь да рядом одиноки и разобщены. Иногда они даже словно ненавидят друг друга. Почему?

ПОЛЬЗА ПРАГМАТИЗМА

И только третий журналист – тот, который был на последнем процессе и, по словам Беднорца, весьма реально способствовал вынесению оправдательного приговора, – говорил со мной по телефону вполне доброжелательно и пригласил домой, пообещав дать все, что у него есть по делу Клименкина, включая даже магнитофонные записи. Он тоже был юрист по образованию.

Марк Вознесенский оказался довольно энергичным человеком с внимательным и чуть настороженным взглядом холодных голубоватых глаз. Он принял меня в своей просторной квартире.

– Ну, что можно сказать? – риторически произнес он, расхаживая по великолепно обставленному кабинету. – Процесс был давно, с тех пор я побывал еще на нескольких, очень серьезных. Но все же постараюсь вспомнить, что смогу. Клименкин не симпатичен! Какой-то безликий, вялый. Спасся благодаря своей же глупости – не подал прошения о помиловании…

(«Как по-разному трактуют люди один и тот же поступок! – подумал я тотчас. – Беднорц ставил в заслугу Клименкину его стойкость…»)

– Все свидетели проходили через линейное отделение милиции, получая соответствующую обработку, это сразу стало ясно, – продолжал между тем Вознесенский. – Вообще свидетели просто смехотворны. Одна женщина – Сафарова или Сапарова – на суде так говорила: «Я ничего не помню. Прочтите, что я там написала?» То одно говорила, то другое… Муж ее, оказалось, сидит за хулиганство, осужден железнодорожной милицией, ясно же, что на нее оказали давление. И так большинство. Врач там один – Кадыров. Так поддерживал обвинение, что просто смешно: всеми силами пытался угадать, что обвинению нужно. Да ведь очень просто: он был заинтересован. Жертва-то умерла от неправильного лечения! Вот он и хотел, чтобы как можно быстрее дело закончилось. А ведь важно было бы знать, как проходила операция в больнице, о чем говорила старуха – она ведь в сознании была. Об этом он на суде ничего не сказал… Переодетые милиционеры в зале сидели… Выяснилось, что один из них показал капитану Хасанову записку, где были фамилии истинных свидетелей, железнодорожников, которые сидели на мешках с картошкой в ту ночь на вокзале. Записка пропала бесследно… Судья на третьем процессе, женщина, представила фиктивную справку о расписании поездов, выгодную для следствия. Справка была подписана начальником вокзала, а кассир железнодорожной кассы признала ее фиктивной, потом и доказано было, что она фиктивная… Свидетель Ичилов вообще смехотворен: «узнал» нож через несколько лет и якобы вспомнил, как в темноте «парень играл этим ножом». А нож-то после первого процесса был якобы уничтожен… Случай с Клименкиным, очевидно, не первый у них и не единственный. Им нужен «процент раскрытия». Вот Ахатов и поторопился, а потом уж некуда деться. Не учли только, что Клименкин будет держаться и что Москва вмешается. Тут уж они, конечно, сами себя спасали… Обстановка была ужасная – это я еще от Беднорца знал, – первое, что я сделал, – постарался обезопасить судью, защитить его от давления. Там ведь не только милиция, там и прокуратура распоясалась, шли на все. Вот я и пошел к первому секретарю обкома, попросил, чтобы помогли создать нормальную атмосферу. Первый секретарь при мне вызвал представителя КГБ…

Рассказывал Вознесенский около часа. Сфабрикованность дела не вызывала у него сомнений. Для него это было ясно как дважды два. Все он рассказал, что помнил. И записи показал. И магнитофонные ленты прокрутил, где звучал голос Беднорца, листающего в суде «Дело Клименкина».

И все же самым ценным был для меня совет практический. Приехав в Мары, нужно было тотчас связаться с первым секретарем обкома – чтобы никто не чинил препятствий. Тоже создать нормальную атмосферу. За это я потом не раз вспоминал Вознесенского добрым словом…

Кроме того, он порекомендовал обязательно встретиться с «хорошим парнем и отличным судьей» Чары Аллаковым, под председательством которого и был вынесен оправдательный приговор.

– Я обещал ему лекарство, но не взял рецепт. Вы скажите, чтобы он рецепт выслал, я лекарство ему пришлю обязательно.

Затем я с удовольствием рассматривал богатую коллекцию холодного оружия, выставленную в кабинете журналиста. Мечи, кинжалы и ножи занимали целую стену. Коллекция выглядела весьма внушительно. На другой стене висел большой портрет Эрнеста Хемингуэя, а на полу под ним стоял увлажнитель воздуха «Комфорт»… Тут же на специальном столике была еще одна коллекция – глиняных свистулек из Африки, Монголии, Китая… Когда я искренне похвалил обе коллекции, Вознесенский скромно потупился и повел меня смотреть коллекцию его жены, художницы, – красивые и весьма ценные изделия из серебра…

В конце своего визита я спросил, не писал ли он сам о «Деле Клименкина» и не собирается ли.

Он пожал плечами и сказал:

– Конечно, нет. И не собираюсь. У меня другого хватает.

– Ну а как вы думаете, есть вероятность опубликования такого материала?

– Вряд ли. Не думаю.

– Почему же?

– Ну, во-первых, побоятся затронуть национальный вопрос. Дело все же было в Туркмении. А во-вторых… Слишком много поднимать придется. Не захотят. Впрочем, попробуйте. Конечно, опубликовать все это было бы очень полезно. Тем более что какой-никакой, а хэппи-энд. Верховный суд Союза выступил в благородной роли. И газета. Попробуйте. Если что от меня потребуется – пожалуйста. Обо мне можете писать или не писать, как хотите. Не в этом суть. Да и роль-то моя не такая уж…

Однако, по словам Беднорца, помощь Вознесенского в деле оказалась весьма существенной.

Вот я и думаю: что же лучше? Эмоциональные метания, оправдывающие человека в собственных глазах, перед собственной пылкой совестью, приносящие другим, однако, немного пользы, или трезвый расчет и – действенные поступки?

И еще вопрос: всегда ли борцы за правду борются действительно за правду? Не предполагал я тогда, сколь часто еще придется ставить мне этот вопрос…

КОМАНДИРОВКА

Итак, с одной стороны, для того чтобы писать просто повесть об этом деле, ехать в Туркмению было не обязательно. Беднорц настолько хорошо передал структуру происходившего, обрисовал роль каждого, а в нескольких пухлых папках, которые дали он и Румер, имелось столько дополнительных подробностей, что фантазии было где разгуляться. Садись и пиши. Но для документальной, газетной повести всего этого, конечно же, маловато. Необходимо на месте уточнить, проверить, узнать дополнительные подробности, познакомиться с участниками процесса. Дух захватывало, когда я представлял себе встречи с Каспаровым, Бойченко, Милосердовой, Аллаковым, Касиевым, прокурором Виктором Петровичем, судьей Алланазаровым. Какие они на самом деле? Соответствуют ли тому представлению, какое сложилось по рассказам Беднорца и в связи с их ролью в деле? Сам Клименкин после освобождения жил в своем родном городе под Новосибирском, там же была и Светлана. Но даже Клименкин – хотя он и был как будто бы главным героем истории – не так интересовал меня, как другие участники процессов. Герои и антигерои нашего времени…

И еще была одна задача, очень важная. Каковы оказались последствия дела для тех, кто играл в нем роли антигероев? Как наказали Ахатова, который халатно отнесся к своим обязанностям с самого начала, а потом упорно клепал на безвинного, угрожая ему револьвером и всеми средствами подтасовывая факты? Работает ли в Верховном суде Джапаров, который в течение нескольких часов запросто приговорил к смертной казни троих, в том числе и Клименкина? Очень любопытно, что стало с Бойченко, который, в частности, позволил подсадить в камеру к подследственному Клименкину наркомана (Завитдинова) с провокационной целью?.. Как поживает следователь Абаев, который «бил по шее» свидетеля Анатолия Семенова и «наступал каблуком на пальцы ног»? И что себе думает прокурор Виктор Петрович, понял ли он наконец «подсказку судьбы», отрезвил ли его оправдательный приговор обвиняемому?

Особенно меня интересовала Наталья Гурьевна Милосердова. Как могла она, видя явные несоответствия в деле, нажимать на неугодных свидетелей, тенденциозно вести процесс и признать-таки виновным Клименкина, вопреки даже особому мнению Валерия Касиева? Изменила ли она сейчас отношение к «Делу Клименкина»? Молодая ли она? Привлекательная ли? Есть ли у нее дети?.. Неужели так-таки и не было никакого сочувствия у нее к матери Клименкина и Светлане? Подействовало ли на нее самоубийство Анатолия Семенова?

…Туркмения встретила меня холодом.

Я был здесь впервые, и Беднорц настроил меня на тепло, хотя и стояла середина ноября. Однако было около 0° днем, а ночью вообще мороз, и я продрог в гостинице Ашхабада под тоненьким одеялом в «люксовом» номере, «выбить» который удалось только при помощи командировочного удостоверения «ЛГ» и ссылкой на то, что завтра утром мне предстоит встреча с первым секретарем обкома… Окно в номере фактически не закрывалось, а в душе не было горячей воды. Электрическая лампочка всего одна, и та не зажигалась, я лег спать в темноте, а среди ночи проснулся оттого, что она вдруг зажглась.

Утром я вылетел в Мары и прямо из аэропорта направился к первому секретарю обкома, доложил о своем приезде, попросил оказать содействие…

СЫН ЧЕКИСТА

В первый же вечер я встретился с Каспаровым.

Произошло это так.

Я позвонил ему днем, поговорил с женой, так как сам Каспаров был на работе, сказал, что приехал и что хотел бы встретиться с ее мужем как можно скорее (о моем предстоящем приезде они были Беднорцем извещены). Она пообещала, что ее муж сам придет ко мне в гостиницу вечером, часов в восемь.

В восьмом часу я вышел прогуляться по городу, который давно уже жил в моем воображении. Сумеречные улицы были пустынны и очень неприветливы. Может быть, это фантазия моя разыгралась, но я чувствовал себя весьма неуютно. Подошел к вокзалу.

И улица, ведущая к нему, и сам вокзал были очень плохо освещены, грязны, дух преступления, совершенного здесь пять с половиной лет назад, казалось, еще витает в этих местах. Я думал и о Клименкине, и о всех тех людях, которые встали на защиту справедливости, о том, как неимоверно трудно было восстанавливать истину, как бессильно бился огонек человеческого разума, совести, чести в тяжелой тьме невежества, насилия, грубости. Пять с половиной лет прошло! Но, глядя на эти грязные, полутемные улицы, на сам вокзал – неопрятный и неуютный, допотопный какой-то, – я думал о том, что ничего-то, наверное, здесь не изменилось. «Бытие определяет сознание» – знаменитый тезис. Но частенько именно сознание людей определяет их бытие. Да ведь и невозможно изменить бытие людей, если сознание их остается на прежнем, убогом уровне, думал я, глядя вокруг. И вот еще вывод: по бытию людей можно определить их сознание. Бытие этих улиц очень нелестно свидетельствовало о сознании граждан города Мары…

Редкие фонари, какие-то заборы, маленькие мрачные домики. Нет, скорее в гостиницу, вот-вот придет Каспаров! Восьми еще не было, и от гостиницы я решил пройтись в сторону центра. Даже на одной из самых центральных улиц в этот ранний еще вечерний час было пустынно. Навстречу мне шли двое. Один из них – темноволосый, среднего роста, в хорошо выглаженном костюме и белой сорочке с галстуком, – вдруг замедлил шаг, пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

– Юрий Сергеевич?

– Да… – сказал я, поборов не слишком приятное волнение.

– Вот видите, я вас узнал, – сказал черноволосый, протягивая мне руку и не отводя своего пристального, гипнотического взгляда. – Каспаров, Виктор.

С радостью пожимал я руку главного героя своей будущей повести, внимательно рассматривал этого человека, не побоявшегося восстать против несправедливости. Во всем его облике, кажется, чувствовались правдолюбие и несгибаемость: голову он держал высоко, плечи развернуто, руку пожимал крепко, а голос был спокоен и громок. Может быть, даже слишком громок. Особенно здесь, на мрачноватых улицах, после недавних размышлений моих на вокзале. Похоже, он ничего не боялся.