Текст книги "Весенние игры в осенних садах"

Автор книги: Юрий Винничук

С Академической мы свернули на Чайковского и вышли на Стефаника. Прохожие бросали на нас заинтересованные взгляды: сорокалетний и маститый с семнадцатилетней отроковицей под ручку – не слишком привычная картина для Львова. Возможно, где-то в Париже или на Гавайях это было бы нормой, но здесь вызывало вопросы. Кое-кто даже оглядывался. И было от чего: на папулю с любимой доченькой мы мало походили. Встречались и знакомые, они придирчиво разглядывали мою спутницу, а мне бросали подбадривающие взгляды. Марьяна от всего этого просто кайфовала. Я попробовал сменить тему беседы:

– Ты и вправду не пишешь стихи?

– Я чувствую поэзию. Разве этого не достаточно?

Мне не понравился ее ответ. Я пожал плечами и промолчал. Несколько минут мы шли молча, пока не оказались в парке напротив университета. Боже мой, как давно я не прогуливался с девушкой по вечерним аллеям! Все по барам да по барам. А сколько времени прошло с тех пор, когда я последний раз целовался на лавочках? Теперь это все можно делать просто на улице.

– Скажите, вы в кого-нибудь сейчас влюблены? – спросила она с бухты-барахты.

«Я влюблен в тебя», – поворачивался сболтнуть мой язык, но по велению шестого чувства я успел прикусить его зубами. А что, если я скажу ей правду? Говорят, правда облагораживает человека.

– Влюблен.

– По-настоящему?

«А я иначе не умею». Хе-хе, это мы также прибережем для кого-нибудь другого. Невнятная дьявольская сила искушала меня снова говорить правду.

– Едва ли это по-настоящему. Просто мне необходимо быть в состоянии влюбленности. Вот я и создаю его для себя. А проходит какое-то время, от любви не остается даже запаха. Потом, бывало, начнешь вспоминать ту, которую любил, о ком мечтал, и удивляешься – как я мог вообще ее полюбить?

– Но ведь вам хочется влюбиться по-настоящему, разве не так?

– Знаешь ли, по-настоящему я уже давно влюблен. Но это любимое мною существо я никак не могу встретить. Возможно, ее и не существует в природе. А возможно, она где-то рядом, а встретиться мы не можем. Не пересекаемся.

– Кто она? Как она выглядит?

– Ее внешность не имеет решающего значения. Главное – то внутреннее, что объединит нас. То, что делает лишними любые слова и оценки.

Если бы она в эту минуту сказала: «Вы встретили ее. Это я!» – думаю, у меня по спине мурашки бы побежали. Отныне я перестал воспринимать ее как что-то реальное, живущее сейчас и принадлежащее этому миру. Мне показалось, что я веду беседу с кем-то, кого неведомые силы нарочно послали ко мне на разведку.

– А не кажется ли вам, что вы играете передо мной роль идеального писателя? Ведь на самом-то деле вы не такой! Это для вас внешность женщины не имеет существенного значения? Никогда не поверю.

– Ты напрасно иронизируешь. Если я говорю, что внешность не имеет значения, то для меня это значит, что для меня безразличны цвет волос или глаз, размер бюста или ягодиц, ноги худые или пухленькие, и тому подобное. Миллионы других мужчин тебе точно скажут, кто им больше по вкусу: брюнетки или блондинки. А я – нет. Я никогда не бредил такой, как Клавдия Шифер, ведь все модельки глупы, как пробки от шампанского. И поверь, очень наглядно убеждался в этом, участвуя в жюри конкурса мисок. Девушка с идеальной фигурой уже не способна взлететь выше своей кормы. Может, она и хотела бы, да задок не пускает.

– О, как интересно! А я все думаю: что за сила возносит меня все выше и выше, а это, оказывается, неидеальная фигура. Знаете, вы отнюдь не разочаровали меня. Из ваших книг и писем я представляла вас способным на большие чувства… И теперь… не знаю как это сказать… но вы не тот, за кого пытаетесь себя выдать… Вы другой. Мне кажется, вам лучше быть одному. Как Ницше.

– Я не могу быть один. Меня это угнетает.

– Но вы должны писать, а не тратить свое время на женщин. Они ведь и не стоят того. Та, которую вы любите, либо придет, либо не придет. А искать ее – напрасная трата времени. А большинство других женщин – чудовища.

Эти слова резанули меня, как бритва.

– Что ты говоришь? Да ведь ты сама – женщина!

– Да. И я чудовище. Только я осознаю это, а все остальные – нет.

Ничего подобного из женских уст я еще не слышал. Интересно, сколько ей лет? Семнадцать? Сорок? Сто? Триста? Или тысяча?

– Я чудовище, и вы это поймете. Со временем.

Сумерки окутывали все вокруг, и слова ее звучали жутковато. Я не знал, как мне вести себя с ней дальше. Купить бутылку шампанского и сесть на парковой скамейке? Потом предложить брудершафт и чмокнуть в щечку? Потом обнять, другой рукой погладить волосы, скользнуть ниже – к пазухе. Все это было, было… Мне же почему-то не хотелось проделывать всю эту блиц-программу именно с ней. Но и разговор превращался в издевательство, ведь он ни к чему не вел. И тут я с сожалением вспомнил о девушке, которая в эти минуты ждала моего звонка. Мы должны были встретиться, чтобы вместе ехать ко мне. А там все привычно и просто. Она набросит халатик, мы отужинаем, посмотрим какой-нибудь детективчик и вспыхнем любовным пламенем на час-полтора. Она непременно спросит: «Ты меня любишь?» Я непременно отвечу: «Люблю». Она скажет: «Если ты меня бросишь, я не знаю, что с собой сделаю». Я отвечу: «Я тебя никогда не брошу». Ведь слова ничего не стоят, это как игра в карты: кладешь соответствующее слово именно на то место, где его ожидает собеседник. Слов так много, что на всех хватит. «Мои родители пригласили тебя к нам на обед в воскресенье», – скажет она. «Хорошо» – вздохну я. Сколько уже было этих сытных обедов с разными родителями, переживу и этот. «Они так волнуются», – скажет она и с надеждой посмотрит в мои глаза. Но здесь я промолчу. Иногда следует делать пас. Когда не идет карта.

– Вы о ней сейчас думали?

Я нервно засмеялся. Только этого не хватало, чтобы она читала мои мысли.

– Я имею в виду ту девушку, с которой вы сейчас играете в любовь.

– Ты угадала. Как тебе это удалось?

– Я заметила по отстраненному выражению вашего лица. Я испортила вам вечер?

– И испортишь его еще больше, если не скажешь, чего ты от меня хочешь.

– Разве я не сказала? Хочу общения.

– Почему именно со мной?

– И это я объяснила. Вы невнимательно слушали?

– Внимательность – не лучшая моя черта. Я мог бы тебе в чем-то помочь. Но ведь ты сказала, что я тороплю события.

– Да, это правда. Я чувствую, что вас раздражает. До сих пор вы общались с женщинами, имея перед собой конечную цель – постель. Разве не так? Тогда вы не сдерживали своего красноречия, сыпали жемчугами, распускали пышный хвост, как павлин. Вам было интересно: добыть или не быть! И вы овладевали ими, ведь женщины любят ушами, а не глазами, в отличие от вас, мужчин. А кому, как не писателю, известен тысяча и один способ, как пленить женщину? Вы успешно этим воспользовались. И скучно вам при этом не было.

Откуда она об этом знает?

– Зато потом… Что происходит потом, когда вы ею наконец овладели?

– Ты слишком все усложняешь, – сказал я. – Действительно, процесс овладения увлекает. Это как охота. Но ведь не только я добываю ее, она тоже меня добывает. Да, это правда, что следом может наступить опустошение и скука. Но не обязательно. Есть женщины, с которыми интересно вне зависимости от того, овладел ты ею или только собираешься. В конце концов, с некоторыми милыми дамами, которых я когда-то любил, мне и поныне удается поддерживать весьма дружеские отношения.

Она с недоверием зыркнула на меня, но не сдалась:

– А все же сознайтесь, что для еще не добытой женщины вы процеживаете слова, как через сито. Вы ДУМАЕТЕ, что сказать, что предпринять. Это как премьера в театре. Зато впоследствии все катится легко, не нуждаясь в усилиях. Вам уже не обязательно играть роль рыцаря. И вы прекращаете ее играть.

– Но она также перестает быть принцессой.

– Если бы вы любили ее, она оставалась бы ею.

– Что ты знаешь о жизни? Жизнь – это игра без правил. Все твои Стендали, Бальзаки и Цвейги писали романы, а не учебники по физике, где действуют точные законы. В отношениях между мужчиной и женщиной господствуют законы джунглей. Знаешь, что сказал про женщину Гельвеций?

– «Женщина напоминает обеденный стол. Одними глазами смотришь на него перед обедом и совсем другими после». Скольких женщин вы сделали несчастными?

– Полагаю, их количество будет соответствовать числу тех женщин, из-за которых и я чувствовал себя несчастным. Все в мире уравновешено. Кроме того, что такое несчастье с точки зрения времени? Лет пятнадцать тому назад я был влюблен в девушку, которая играла со мной, словно котенок клубочком: то притянет, то отпустит. Я страдал, я был несчастным. Я мучился, я не спал. Я писал стихи, от которых у меня на глазах выступали слезы… Это было длинноногое создание с пышными пепельными волосами. Недавно я встретил ее. Она прошла мимо меня, не заметив. Вела за руки двух детей. Я пошел ей вслед. Зачем – сам не знаю. Я шел за ней и смотрел на ее раздавшееся седалище, которое при каждом шаге сотрясалось, словно студень на тарелке. Вся она расползлась, и заметно было, как бюстгальтер врезается в ее тело, подчеркивая широкие складки сала. На ее голове ветерок издевательски шерстил ворсистые остатки ее некогда пышной гривы… Я понял, что это именно тот случай, когда я могу рассчитаться за все. Я знаю, что поступил жестоко. И мне даже стыдно…

– Ну, и что же это было?

– Я догнал ее, хлопнул ладонью по седальнице и сказал: «Привет, птичка! Как живется-можется?» – и пошел дальше. Это все.

– Это все?

– А зачем больше? Достаточно, что она тоже меня узнала… Кажется, я забыл сказать, что я тогда шел под руку с одной очаровательной зазнобой.

Марьяна рассмеялась:

– Да вы настоящий садист.

– А, кстати, те слезливые стихи, когда я их посмотрел, показались мне до того смешными, что я их сжег.

– Значит, я в вас не ошиблась. Вы – циник. Потому я и выбрала вас. Вы – циник, но это лишь потому, что цинизм – ваш панцирь. И вы надеваете его тогда, когда боитесь, что вас больно поранят. Но в глубине души вы не такой. Вам следовало бы родиться женщиной.

– Только не это! Мне бы тогда пришлось работать на одни аборты.

Казалось, что мои колкости совсем не задевают ее.

– Если бы вы были женщиной, то смогли бы справиться с одиночеством. И тогда вам не пришлось бы непрестанно охотиться за фантомным существом. Которого, возможно, вообще не существует. Все, что вам сейчас остается, – красиво уйти.

– Уйти? Почему уйти?

– Чтобы остаться легендой. Уйти и раствориться в пространстве. Или для вас крайне важно пережить полное собрание своих сочинений?

Слова эти звучали в тенистых аллеях парка, где уже почти не было прохожих и только кое-где на скамейках виднелись невыразительные фигуры. Мне становилось холодно, и я с тоской думал о той, что ждала моего звонка. В эту минуту я и в самом деле любил ее, мне хотелось прижаться к ней и лепетать привычные глупости, которые совершенно не напрягают мозги.

– Да вы меня не слушаете?

– Нет, отчего же… Слушаю. Ты подсовываешь мне мыслишку о самоубийстве?

– О красивом самоубийстве. О чем-то таком, чему позавидовал бы каждый. Это выглядело бы величественно и прекрасно. Достойно романов, фильмов, песен…

– Ты серьезно?

– А разве вы не чувствуете, как это необходимо нам?

– Что именно – моя смерть? И кому это – нам?

– Нам – это моему поколению.

Я втянул воздух сквозь сжатые зубы и подумал: ну почему ты такой остолоп? Зачем выслушиваешь все эти бредни, тогда как мог бы сейчас валяться в теплой постели и смотреть хороший американский фильм с Робертом де Ниро?

– Ладно, – сказал я. – Это интересная мысль. А сейчас я посажу тебя на трамвай и еду домой.

– Правда? Вам понравилась моя мысль? – прижалась она ко мне с какой-то детской восторженностью.

– Именно. Однако такие решения не принимаются на счет раз-два. Я должен все взвесить.

– И куда же вы меня ведете?

– Я же сказал: на трамвай.

– Но вы же не знаете, где я живу.

– Какое это имеет значение?

Она засмеялась:

– Действительно. В таком случае я сяду в ваш трамвай.

Я принял это за шутку но когда она вошла со мной в «двойку», спросил:

– Тебе действительно в эту сторону?

Она чуть насмешливо посмотрела мне в глаза и сказала:

– Ну, признайтесь, вы хотите меня. И вы разозлились, ведь потеряли время.

Я промолчал. Однако она продолжала:

– Вы хотите меня. С самого начала хотели. С самого первого письма. Я не ошиблась в вас. Вам интересно с женщиной лишь до тех пор, пока вы ее хотите. – Она была недалека от истины. – Я уверена, что иногда, занимаясь любовью с другими, вы представляли меня.

И здесь она тоже не ошиблась, но мне лень стало спорить. Она играла в свою игру, и игра продолжалась, пока я покорно отбивал ее мячи, но когда я опустил руки, она начала бить в одно и то же место.

– Как далеко вы способны зайти в стремлении овладеть женщиной? Могли бы вы ради меня убить человека?

Давно ли ее выписали из дома умалишенных на Кульпаркове?

– Увольте, я не сумасшедшая. Я вдруг почувствовала, что вы на это способны. Вы способны убить. Вы это можете. Только боитесь признаться себе в этом… А ведь я могла бы вам помочь.

Трамвай завизжал на повороте. За ним была последняя остановка.

– В чем?

– В режиссуре самоубийства. Я знаю, что сумею поставить одну-единственную пьеску под названием «Самоубийство влюбленных в парке на Погулянке».

– Ты предлагаешь мне самоубийство в компании с тобой?

– Браво! Вы поражаете меня своей догадливостью.

Наверное, она еще больше чокнутая, чем я думал. Мы вышли из трамвая.

– Значит, я должен уйти из жизни, потому что исписался, кончился как писатель. А ты – за компанию.

– Нет, не все так просто. О моих причинах поговорим потом. Я знаю на Погулянке одно озерко с островом. Вот там под тенистыми ивами и будет разыгран последний акт.

– И ты выбрала для этого меня?

– Вас. Но для этого нам надлежит еще влюбиться друг в друга. Сейчас вы только хотите меня. Это обычный животный инстинкт. Но вы влюбитесь в меня, я верю в это. Смертельно.

Ее слова проникали в мое сознание без малейшего сопротивления, словно именно их я ждал всю свою жизнь, но боялся сознаться себе в этом. Я не должен ее слушать! Я вообще не должен с ней нянькаться. Вот заведу ее сейчас в темный скверик и трахну на скамье. Но это намерение было лишь мимолетной бравадой, которую она сразу же раскусила бы. Ей известно обо мне нечто такое, чего я еще и сам до конца не осознал. И она покорно войдет за мной в темный скверик, зная, что я ее не трахну. Именно ее.

– Ну что? – откликнулась она. – Теперь вы подбираете слова, чтобы пригласить меня к себе? Вам же надо чем-то компенсировать этот испорченный вечер?

Я молчал.

– Не притворяйтесь. Вы хотите именно этого. Но боитесь. Вы хотите меня, но не уверены, что хватит отваги взять.

Я посмотрел на нее и почувствовал, что и в самом деле могу влюбиться в эту ведьму с лукавыми насмешливыми глазами. Но не должен… У мужчин иногда также срабатывает интуиция, и она мне подсказывала: прежде чем пригласить Марьяну к себе домой, стоит позвонить Лидке.

– Я должен позвонить, – промямлил я.

– Ей?

– Она ждет.

Я подошел к автомату и набрал номер.

– Ах, пан Юрко, пан Юрцю!.. – закудахтала ее матушка. – Лидуся ждала вас до восьми, а потом уехала писать диплом к Нусе. У нее и ночевать останется, ведь это далеко, на Сихове. И телефона нет у них… А в воскресенье мы ждем вас на обед!

Я представил, как буду расхваливать ее суп, стараясь не сербнуть, и ощутил в животе спазмы.

Моя интуиция мне не изменила. Диплом! На Сихове! Все ясно. Не нужно быть Фейербахом, чтобы раскумекать: Лидка поехала ко мне домой. Где ключи лежат, ей известно, и, когда я приду, меня уже будет поджидать горячий ужин и не менее горячая Лидуня. Жизнь – это кайф. Я так и сказал:

– Жизнь – это кайф. Она уехала ко мне.

– Возможно, это именно то, что вам нужно, – злорадно хихикнула Марьяна.

Она знала, что она краля и никакая Лидка не сравнится с ней.

– Наверное, я ошиблась, – сказала она, – и вы не тот, за кого я вас принимала. Чао!

Я хотел ее остановить, спросить, когда увидимся, сказать что-нибудь такое… что-то приятное… о том, как она мне нравится… взять за руку… сказать: «Марьяна»… и еще раз: «Марьяна… Марьяна…»

Глава восьмая

У Марселя Пруста я вычитал, «если мы верим, что какое-то существо причастно к неизвестному нам миру и что его любовь нас туда ведет, то из множества условий, необходимых для зарождения любви, это условие является решающим, если оно имеется, то все остальное кажется второстепенным. Даже те женщины, которые судят о мужчине только по внешности, на самом деле видят в этой внешности ауру какого-то особенного мира. Вот почему они любят военных, пожарников; форма заставляет их быть снисходительными к внешности, и, целуя их, женщины думают, что под кирасой бьется необыкновенное сердце, дерзкое и нежное». Нечто подобное происходит и в отношении женщин к писателям, творчество которых является чем-то вроде гусарской формы, влекущей к себе и побуждающей думать, что писательское сердце переполнено эмоциями и горячее, как жар. Очевидно, Марьяна тоже ожидала, что я откликнусь на ее призыв, пойму ее, как никто, и хотя все, что она наговорила мне, походило на бред и нелепицу, оно почему-то не отпускало меня, и не было дня, чтобы я не вспоминал эту странную беседу. Мне хотелось снова ее видеть, я продолжал воспринимать все наговоренное ею за шутку или бредятину, которые не укладывались в моей голове ни в какую логическую схему, однако продолжали кружиться там сумасбродной каруселью.

Я поймал себя на том, что задерживаюсь на работе дольше обычного, а сердце мое вздрагивает от каждого телефонного звонка и я с надеждой прислушиваюсь к словам секретарши, которые она произносит в трубку, иной раз нарочно мозолю ей глаза, чтобы она, чего доброго, не подумала, что я уже ушел, ведь обычно я в редакции так долго не засиживаюсь.

Так прошла неделя. В пятницу я решил написать Марьяне письмо и уже даже вывел на бумаге «Дорогая Марьяна!», как она – ну, наконец-то! – позвонила мне на работу.

– Привет, это я!

На лбу у меня выступил пот, и я чуть не поперхнулся.

– О, Марьяна! Я не надеялся, что ты позвонишь.

Что за чушь я несу? Как это не надеялся? Да еще эта секретарша вылупилась, как жаба.

– Так вы не ждали моего звонка?

– Ждал… Но не думал, что ты позвонишь.

– Женщины часто преподносят сюрпризы.

– Ну так преподнеси еще один и назначь мне свидание.

– А когда вы освобождаетесь?

– Уже.

– Тогда встретимся в начале Чайковского.

Придя к условленному месту я увидел Марьяну в светлых джинсах и белой майке, под которой угадывались аппетитные грудки без лифчика. Вообще когда девушка надевает джинсы, то должна делать это с оглядкой, а как они смотрятся на ней сзади. Марьянина сиделка соблазнительно выпирала, натягивая ткань так, что казалось, она вот-вот лопнет. Марьяна насмешливо следила за моим испытующим взглядом, педантично скользящим по ее соблазнительным формам.

– Ну так что? Пойдем на Погулянку?

– Почему именно туда? – не врубился я.

– Прогуляемся. Хочу вам кое-что показать.

Тут мне вспомнилось, как она что-то бредово-кошмарное говорила про островок на Погулянке, где должно бы совершится наше самоубийство. Ну, что же, По гулянка так Погулянка – буду нести свой крест до конца.

– Ну и как, вы подумали над моими словами? – спросила она по пути таким тоном, словно речь шла о посещении театра.

– Я старался поменьше об этом думать, – соврал я, не считая нужным обнаруживать свои сокровенные мысли и признаваться в том, что попал под влияние ее разглагольствований.

– Вы испугались?

– Мне представляется все шуткой.

– Я не шутила, – сказала она строго.

Мы перешли Галицкую площадь, направляясь к трамваю.

– Зачем тебе это? – спросил я.

– Что именно?

– То, к чему ты меня подговаривала.

– Тому есть несколько причин. Однажды я поймала себя на мысли, что жизнь не так уж и интересна, чтобы тратить на нее столько времени. Кроме того, у меня нет никакого желания стареть, болеть…

– Кажется, тебе еще рано об этом задумываться. Ты юна и красива.

– Но разве юные и красивые не кончают самоубийством? Ежегодно больше сотни девушек в Украине уходят из жизни добровольно. А сколько таких во всем мире! Я подумала, что смерть может быть прекрасной, если ее спланировать и самим воплотить. Смотрели фильм «Майерлинг»?

– О том, как австрийский принц Рудольф Габсбург застрелил свою любовницу Марию Вечеру, а затем себя? Тебе понравилась их смерть?

– Нет. Скорее, поразила. Но еще сильнее меня затронул шведский фильм «Эльвира Мадиган».

– Ну, это по крайней мере искусство, а «Майерлинг» – всего лишь дешевая поделка, «мыльная опера», мелодрама.

– «Эльвиру» я смотрел трижды.

На Мытной мы сели в «семерку».

– В обоих фильмах влюбленные стреляются. А представляешь ли ты, как будет выглядеть твоя прелестная баклушка после выстрела? – спросил я.

Марьяна прижалась ко мне и тихо, чтобы никто не услышал, сказала:

– Я все знаю. Я прочитала книжку с описаниями всех видов самоубийств и пришла к выводу, что самое эстетичное – это отравиться или перерезать себе вены на запястьях. Решив с этим вопросом, я задумалась над другим. Мне нужно было найти человека, который бы стал моим партнером. Я рассматривала несколько кандидатур и остановилась на вас. Вы идеально подходите на роль трагического любовника, которого я приглашу на нашу с вами смерть.

– Горжусь твоим выбором. Но чем я заслужил такое счастье?

– Вы обладаете здоровым чувством черного юмора. Я подумала, что кому как не вам понравится идея уйти из жизни красиво. Так, чтобы всем перехватило дыхание. В обществе прекрасной девушки, совсем еще юной… Все будут доискиваться причины: что заставило их сделать это?

– Ну а предсмертное письмо, в котором содержались хотя бы намеки на эти причины, твой сценарий предусматривает?

– Предусматривает. Но это письмо должно стать лучшим вашим произведением… Хорошо, если этот шедевр будет создан в жаре поэмы… И все же это послание не должно раскрывать причины. Это так банально. К тому же … причин особенных и нет, – она засмеялась. – Никто не должен узнать всей правды. Пускай выстраивают свои версии, пусть приходят к нам на могилу и без конца вопрошают: зачем? В этом весь смысл. Понимаете? Мы останемся для всех недосягаемым идеалом. Ведь каждый человек в какой-то момент своей жизни представлял себе самоубийство. И кто его знает, если бы в тот момент явился бы кто-нибудь и сказал: давай сделаем это вместе, – долго ли бы тот человек колебался?

– Послушай, ну что ты вбила себе в голову? Неужто думаешь, что я сойду с ума от счастья, услышав твое предложение?

– Вы вправе считать себя счастливчиком оттого, что судьба послала вам именно меня. Ведь, повторюсь, я изучила вас и поняла, что вы обречены на самоубийство. В церкви вы редкий гость, и вера вас не остановит. Вы классический тип заблудшей души, которая стремится вырваться на свободу. Вопрос только – когда. Вот я и появилась, чтобы составить вам компанию.

На последней остановке мы сошли с трамвая и направились в сторону Погулянки. Неожиданно Марьяна начала декламировать:

 
Когда ты пробуждаешься
а в днях твоих и в снах так пусто пусто
и когда все уже тебе известно а сердце изнеможденно
выползаешь из своей скорлупы в этот мир
ищешь травы лето воду
погружаешься в них по глаза
ничего не желая знать
а разгадка лежит на дне
не постигнуть не утонув…
 

Затем лукаво взглянула на меня:

– Может, это не вы написали?

– Ну, я.

– Вот видите. Разгадка лежит на дне. И вы ее знаете, хотя вам и боязно это признать. Разгадка в том, что смерть явится для вас высочайшим взлетом. Вам не удастся создать ничего более значительного своей смерти, а все написанное вами будет озарено ее величественным ореолом. Ее царственным венцом. Потомки будут оценивать ваше творчество исключительно через призму романтического самоубийства. Они начнут слагать о нас баллады и поэмы, писать романы и снимать фильмы. Украинская литература не знала ничего подобного.

Она затрагивала самые потаенные струны в моем сознании, к которым я сам не осмеливался прикоснуться, боясь даже подумать о том, что они могут во мне отозваться. И вот теперь она проникла сюда – в глубинные ущелья моих сумраков, раздвинула одичавшую растительность, и под касаниями ее пальцев я начал ощущать ад в своей утробе, от чего к горлу подкатывался горький комок неверия и отчаяния. Я воспринял ее как посланницу потустороннего мира, которую откомандировали за мной, ибо ТАМ все уже заждались меня для какой-то тайной вечери. Я даже представлял себе то ожидание со стиснутыми зубами и широко раскрытыми глазами в пронзительной тишине за длиннющим столом, над которым разлилась сумеречная синь, а из крохотного окошка вверху просачивается немного жидкого света, падающего как раз на одно свободное место, отведенное, очевидно, для меня. С моим появлением здесь должно было что-то произойти, однако я не решался спросить ее об этом, ведь вполне возможно, что она и не принадлежит к посвященным, а является только их посланником. Возможно, она и не человек, а, скажем, бабочка-махаон, временно превращенная в девушку, и, выполнив свое предназначение, она снова будет порхать в волшебном тумане потусторонних лугов.

– Сдается мне, мы переплюнем даже Абеляра и Элоизу, – сказал я.

– А кто это?

– Они жили в средневековой Франции. Как-то отец Элоизы застукал ее в кровати с Абеляром, которого он нанял для воспитания своей дочки, и приказал слугам отрезать учителю-искусителю его блудень. Однако столь жестокая экзекуция не смогла убить их чувства, они нашли страстное выражение в переписке. Эти письма считаются образцом любовной литературы. Абеляр стал монахом, а Элоиза монахиней.

– До чего же классно, – размечталась Марьяна, а в моем воображении вырисовалась ее рука с лезвием, приставленным к моему блудню. – Я ведь тоже собиралась податься в монастырь. Но я же православная, а на Львовщине нет православных обителей.

– Ты бросаешься из крайности в крайность. От самоубийства до монашества. А ведь христианство осуждает самоубийство.

– Я знаю. Но нам простят. Многим уже даровано прощение.

Я внимательно посмотрел на Марьяну, все еще не веря в реальность ее существования, и даже взял за руку, якобы для того, чтобы задержаться возле магазина, а на самом деле – чтобы дотронуться до живой плоти и убедиться, что это не фантом. Почувствовал тепло ее ладони и успокоился. Мы зашли в магазинчик, я купил литровую бутылку сангрии, бросил в пакет и мы двинулись дальше. Все время, пока я пребывал в раздумьях, Марьяна наблюдала за мной, очаровательно заломив губы в улыбке.

– Ты хочешь показать мне то место? – спросил я.

– Ведь вам интересно, не правда ли, где все это состоится?

– Ты говоришь так, словно я уже все решил.

– Все решается само собой. Мне не нужно, чтобы вы сделали это, доведя себя до состояния беспросветной безнадеги и отчаяния. Хочу, чтобы это произошло добровольно, от большой любви.

Там действительно находился маленький островок с плакучими ивами, я его прекрасно знал, когда-то мы здесь с Грицком Чубаем [5]5
  Григорий (Грицко) Чубай– поэт, один из ведущих представителей львовского андеграунда 1970-х годов.


[Закрыть]не раз устраивали вечерние пьянки и ночные омовения при свечах. Чубая уже нет, но, возможно, дух его еще разгуливает тут, на родной своей Погулянке, иначе с чего бы это, проходя мимо его дома, я чувствую, как воспоминания мгновенно охватывают меня, а ноги мысленно уносят меня в его сад, руки раздвигают ветки винограда, а с открытых окон льется фантастическое пение Чеслава Немена, а затем и голос самого Грицка – без «привет», «сервус», «честь» или «здоров» – а сразу с моста: «О, сейчас он споет нам на слова Норвида. Ты слышал его балладу про генерала Бэма?» – и я замираю в своих грезах у него под окном и слушаю Норвида, а конь генерала Бэма нетерпеливо фыркает и ржет в мареве, высекая искры из-под копыт.

– Кто здесь живет? – оторвала меня о грез Марьяна.

– Жил. Поэт Грицко Чубай. Много лет назад умер в возрасте Иисуса. Каждое поколение должно иметь кого-нибудь, кто умрет в возрасте Иисуса. Мы с ним устраивали пикники на том островке, жарили шашлыки, распевали песни и читали стихи. Однажды мама прислала мне из Станиславова пирожки, и мы нанизывали их на шампуры и разогревали на костре. Ах, как хорошо нам тогда мечталось и пелось под дивное домашнее вино из черной смородины!

– Я сразу почувствовала, что от этого островка веет чем-то необычайным, какая-то таинственная аура витает над ним и окутывает сразу же, как только ступишь туда.

К островку был переброшен шаткий деревянный мостик, развесистые ветви ив опускались до самой земли, образуя непроницаемую для глаз густую завесу. Буйная зелень мерцала крыльями бабочек, стрекотала, жужжала, звенела, бросала к ногам лепестки жасминов и роз, навевала дурманящий запах цветущей липы и меда.

– Правда, здесь хорошо? – спросила Марьяна.

– Здесь фантастично, – послышался голос Грицка Чубая.

Я оглянулся и увидел его у берега в лодке. Он сидел с удочкой в руках, ссутулившись, спиной к нам, из-под соломенной шляпы виднелись его патлы. Я улыбнулся.

 
Немного – один китаец.
В руках удочка из тростника.
Веют пальмы, снуют бакланы,
На горах голубые снега.
 
 
Почему-то невесел китаец.
От удочки мысли его отвлекали.
Выплыл дельфин из моря:
– Китаец, не надо печали.
 

– Что там? Куда вы смотрите? – поинтересовалась Марьяна.

– Вот там с берега мы с Грицком когда-то ловили рыбу.

– Здесь водится рыба?

– Теперь не знаю, а прежде была. Карасики. Мы их здесь же чистили, потрошили и жарили на костре.

– Попадались и лини, – сказал Грицко. – Если вы сядете под той вербой высокой, можете укрыться от людских глаз.

Взяв Марьяну за руку, я подвел ее к вербе, раздвинул ветви, и мы вошли в зеленый шатер. Трава там росла густая и высокая, темно-зеленого цвета. Мы сели на траву, я открыл бутылку и предложил Марьяне выпить, она всего лишь пригубила. «Увы, дело не сладится», – вздохнул я в душе. Когда же поднес бутылку к губам, то снова услышал голос Грицка:

 
Выбегает в море челн
С выгнутою грудью.
Шапка на челне, как сито,
А под тою шапкой – люди.
 
 
– Ну как же, не надо печали!
Полосат мой кораблик – мое достоянье,
Сам я молод, и ус мой тонок,
И красно на мне одеянье.
 
 
А посмотреть – я невольник,
Хоть с такою статью завидною
Нарисованный на фаянсе
Чей-то рукою зловредной [6]6
  Перевод Л. Озерова


[Закрыть].
 

– Свидзинский, – вымолвил я.

– Вы о чем?

– Вспомнилось… Чубай любил декламировать Володимира Свидзинского.

– Никогда не слышала.

– Удивительный поэт. Его чекисты сожгли в 1941-м живьем в стодоле.

– Прочитайте что-нибудь.

Чубай снова стал негромко читать, а я повторял за ним:

 
А была бы со мною ты, лада моя,
Был бы с миром в ладу,
Словно солнце в саду.
Как же с миром поладить мне, лада моя?
Поднялась между нами разрыв-трава.
Разрыв-трава неуемно растет.
Ночи и дни разорвала.
Были они словно крылья ласточки:
Верх черный, низ белый, а крыло одно.
Теперь они как расколотый камень —
Ранят и колют, лада моя.
 
 
Тяжко мне стало время влачить,
Кручина рвет мысли мои,
Словно буран-снеговей.
Одна снежинка ко льду прильнет,
А ветер швырнет ее в морок.
Другая ляжет на берегу
В замороженный след копытный,
Третья распята на суку,
Невмоготу мне вынести время.
 
 
Я пью полынь, лада моя,
Утром и вечером
Я пью полынь.
Премного полыни в наших степях,
Не испить ее, не выкосить.
 
 
Я знаю: все умирает.
Мак среди поля.
Дерево в роще.
Ребенок в городе.
Все умирает, лада моя.
 
 
Не в одну дверь приводит нас вечер.
Не в одном окне встречаем рассвет,
И сказка смежила очи…
Сколько ни вглядываюсь,
А зрю только видимое,
Только возможное вижу, ой лада моя.
 

С минуту мы сидели молча, я попивал вино, чувствуя, что понемногу хмелею. Марьяна тоже сделала несколько меленьких глотков, но выглядела все такой же, как и была, трезвой. Каждый раз, когда я предлагал ей выпить, она послушно пригубливала бутылку, однако выпивала не больше десяти граммов.