Текст книги "Клан Чеховых: кумиры Кремля и Рейха"

Автор книги: Юрий Сушко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Куксхавен – Нью-Йорк – Голливуд, лето 1930 года

По-моему, все пароходы надо называть «Панацеей», потому что нет ничего целительней морского путешествия. Все наши заботы отходят, пароход будто усыновляет вас, лечит, а когда в конце концов прибывает в порт, с неохотой возвращает вас скучному миру…

Ч.С. Чаплин. Моя биография

Впервые Ольга получила приглашение на съемки в Голливуд, уже превращавшийся в Мекку мирового кинематографа, еще в 1927 году. Но тогда она отказалась, справедливо полагая, что еще не весь урожай в Европе ею собран. Однако на сей раз представители кинокомпании «Юнайтед артистс» проявляли чудеса изобретательности, искушали, льстили, обещали златые горы, чуть ли не падали в ноги. В конце концов под их напором Чехова сдалась и подписала контракт на съемки.

Уже через день-другой она поднималась на борт комфортабельного трансатлантического лайнера «Европа». Впереди было пять дней и шесть ночей до Нью-Йорка. Ее это не смущало, она легко переносила океанскую качку.

За последние годы Ольга благодаря бесконечным киностранствиям побывала во многих странах, европейских столицах, где ее, как правило, принимали по высшему классу: селили в лучших отелях, угощали в роскошных ресторанах, но такого уровня комфорта, как на этом белоснежном океанском пароходе, ей видеть еще не доводилось. Роскошная каюта, широченные, как берлинские проспекты, прогулочные палубы, кино– и танцевальные залы, целая россыпь баров, бассейны с морской и пресной водой, музыкальные салоны, казино, в ресторанах кухня на любой вкус… Вышколенные стюарды и официанты, предупредительные члены команды, которые могли общаться как минимум на трех языках. Любая прихоть пассажира исполнялась без промедления и с преданностью в глазах. Каждое утро на ресторанном столике перед Ольгой появлялся свежий букет пармских фиалок от фирмы «Flores Europas».

Прогулки по верхней палубе сулили множество интересных встреч и новых знакомств. На второй день морского путешествия ее познакомили с автомобильный королем Америки Генри Фордом. Стройный и поджарый, несмотря на преклонные годы, любезный мистер Форд сумел уделить Ольге всего несколько минут, но вскоре куда-то заспешил в сопровождении двух секретарш-стенографисток, которым что-то диктовал прямо на ходу, и длинноногие девицы едва успевали записывать его указания и ценные мысли в свои блокнотики. Издали Ольге показали и Фрица фон Опеля. Конкурента Форда на авторынке даже во время путешествия также нельзя было надолго отвлекать: с борта «Европы» он запускал авиамодели, которые улетали далеко в океанские волны…

Вечером в баре, потягивая слабенький коктейль, Ольга вдруг услышала знакомый голос за спиной: «О, секси-Олли, тебя ли я вижу?!.» Она обернулась – рядом стоял Макс Шмелинг [21]21
  Шмелинг Макс (Максимилиан Отто Зигфрид) (1905–2005) – 1-й немецкий чемпион мира по боксу в супертяжелом весе (1930 г.). Герой нацистской пропаганды. За спасение евреев награжден премией Р. Валленберга. После войны – коммерсант.


[Закрыть]. Вот так встреча!

Несколько дней назад, еще в Германии, они с Максом только закончили совместные съемки в фильме «Любовь на ринге». Макс исполнял роль героя-любовника, знаменитого боксера, Ольга же – коварной искусительницы. Сюжет был простенький, без всяких драматургических изысков, рассчитанный на невзыскательного зрителя.

Работа на площадке и в павильонах шла споро, без брака, хотя Шмелинг никакого кинематографического опыта не имел. Да он ему и не требовался: на ринге и без репетиций дрался как лев (а как иначе мог боксировать чемпион Европы?), а выскальзывать из цепких объятий сексуальной блондинки Макс обучился без труда.

Он был славным парнем, честным, целеустремленным. Недаром Шмелинг считался гордостью нации, фюрер считал его своим личным другом. Как всякий сильный человек, Макс был добродушен и порой наивен как ребенок. Много и подробно он рассказывал Ольге о своей невесте, актрисе Анни Ондра, о предстоящей свадьбе, что, похоже, занимало его куда больше предстоящего боя за звание чемпиона мира на центральном нью-йоркском стадионе «Янки».

По прибытии в порт назначения Ольгу Чехову, кроме менеджеров киностудии, встречала большая толпа бесцеремонных и крикливых американских репортеров.

– Вот так промоушен! – восхитился один из киношников. – Вы, мадам, прямо нарасхват. Добро пожаловать, с корабля – на бал!

Однако газетчиков интересовали вовсе не творческие планы мадам Чеховой в Голливуде или ее взгляды на дальнейшее развитие киноискусства. Как оказалось, одна из местных газет накануне опубликовала сенсационное сообщение о том, что в открытом океане на борту лайнера «Европа» обручились германские звезды – киноактриса Ольга Чехова и кандидат на звание чемпиона мира по боксу Макс Шмелинг.

– Мадам, что вы можете сказать по поводу своего бракосочетания?

– Это было спонтанное решение или вы хотите таким необычным способом вдохновить своего соотечественника на победу в предстоящем бою?

– Или это была заранее спланированная церемония такого необыкновенно романтического обручения?

– Мадам, как вы решили назвать своего первенца?..

– Не переживай, Олли, – успокаивал Чехову опекун Шмелинга. – Мы же в Америке, тут без подобной шумихи не обойтись.

Работы на студии было много. Комедия «Любовь по заказу», в которой снималась Ольга, готовилась в двух версиях, на немецком и французском языках, на английский героиню Чеховой переозвучивали.

Она была благодарна судьбе за близкое общение с голливудскими звездами первой величины. С Кларком Гэйблом (только что прославившимся в фильме-легенде «Унесенные ветром») они мило болтали по-русски, ведь Кларк родился в Польше в те времена, когда она была еще частью великой Российской империи. Своей непосредственностью ее очаровали Чарльз Чаплин, Гэри Купер, Эррол Флинн, Глория Свенсон. «Я их угощала блюдами русской кухни, от которой они были в восторге, – рассказывала Ольга своим друзьям после возвращения из-за океана. – Особенно им нравятся щи с кислой капустой, соленые грузди с луком и постным маслом и, разумеется, блины с черной и красной икрой. Конечно же, были ящики «Смирновки» и французского шампанского. Но мои голливудские гости предпочитали русскую водку и напивались вдребезги…»

Город ангелов – Лос-Анджелес был городом бесконечного ожидания. Только Ольга вовсе не собиралась годами простаивать в очереди за «синей птицей». Впереди были тысячи потенциальных кинозвезд, не менее красивых, талантливых и наивных. Превратиться в одну из них? Нет уж, увольте.

Ольга жаловалась, что в Америке «акклиматизироваться, по-настоящему почувствовать себя дома мне не удается. Досаждает не только климат, я не готова к американскому образу мыслей и стилю жизни» и, прежде всего, к оборотной стороне этого волшебства: «фабрика грез» – это все-таки бесконечный конвейер.

По завершении съемок в первом из оговоренном контрактом фильме она все-таки настояла на возвращении в Европу – три следующие ленты для американцев студия «Юнайтед артистс» согласилась снимать в Старом Свете.

Рига – Каунас, 1932 год

Стараться найти красоту во всяком предмете, во всяком положении, во всякой мысли, картине и т. д. Упражнение это чрезвычайно важно. Одно из свойств творческой души в том и заключается, что она способна видеть и извлекать красоту из того, что душа нетворческая не удостаивает даже внимания! Истинный художник видит прежде всего красоту и достоинства, а не уродства и недостатки. Чем больше критики и порицаний слышим от художника, тем меньше истинного искусства можно ожидать от него.

М.А. Чехов. Загадка творчества

Едва ступив на перрон Рижского вокзала, Михаил Александрович почувствовал, что к нему возвращается доброе настроение, напрочь утраченное во время бесконечных переездов и скитаний в поисках «своего» театра: Берлин, Прага, Париж, Вена, снова Берлин. «Начинается период удач!» – сказал он сам себе, боясь спугнуть возникающее предощущение успеха. Штайнер недаром так много говорил об интуиции как о методе познания неведомого мира. Главное – случайно не проболтаться о своем предчувствии, о своей вере в то, что намеченное непременно сбудется!

Бог ты мой, да сколько же встречающих! Неужели рижане еще не забыли десятилетней давности гастроли Художественного театра?!. Вот директора местных театров, актеры, репортеры, фотокорреспонденты, старые друзья и поклонники, которые когда-то носили Чехова-Хлестакова на руках. Тогда это был его дебют на зарубежной сцене, и Рига «первая тогда раскрыла передо мной соблазнительные тайны «заграницы», – писал Михаил Александрович. – Прожив столько лет в России в более чем скромных условиях, забыв о существовании ресторанов, смокингов, балов, отвыкнув от веселой праздности, я вдруг все это встретил за границей, в чистенькой, уютной и веселой Риге…»

До чего славные были денечки! Новые знакомые без конца водили его из ресторана в ресторан, днем – в «Германский парк» и «Римский погреб», ночью, после спектаклей, – в подвальные кабачки с красно-сине-желтыми весело подмигивающими фонариками. Он ел, пил, подписывал фотокарточки, всех любил, обнимал, целовал красивых девушек, танцевал с ними – и подчас тут же терял из вида. Молодых сил тогда хватало на все.

И вот теперь, спустя десять лет, он «снова почувствовал, что я актер, что «халтуры» здесь не хотят, что все готово к хорошему спектаклю и что никто из пишущей братии не ждет сладострастного провала».

Итак, с чего начнем? Изголодавшемуся по настоящей работе Чехову уж было невтерпеж. Но его пыл вежливо остужают. Не стоит торопиться. Как там у вас, у русских, говорят, не надо людей смешить, да?.. Но ведь он и так собирался веселить, дарить радость рижанам, почему же нет?!

– Представляешь, и здесь то же самое – и репертуар, и выбор сценических площадок, и даже то, какую роль мне играть, диктуют чиновники! – старательно изображал возмущение Чехов перед своей единственной зрительницей в домашнем «партере», женой Ксенией. – Эти деятели требуют, чтобы гастроли обязательно начались только в Национальном театре, а потом можно будет и в Русской драме. Придумали еще одно пожелание-указание: не только поставить «Эрика ХIV», но и самому выступить в главной роли. Только потом уже они будут думать о постановке «Вишневого сада» и «Дворянского гнезда». Кошмар!

Театр одного актера и одного зрителя…

Премьеру спектакля «Эрик ХIV» на сцене Национального театра рижская критика уже на следующее утро назвала главным театральным событием года. А еще через неделю Чехов дебютировал в Русской драме в роли Мальволио в «Двенадцатой ночи». И вновь успех!

Спустя месяц в Национальном новая премьера – «Смерть Иоанна Грозного». Осенью состоялось открытие театральной школы и две кряду премьеры «Гамлета» с Чеховым в главной роли – в Риге и в Государственном театре Литвы в Ковно (Каунас). По инициативе Андрея Жилинского, друга и коллеги Чехова по МХТ, который здесь уже был, во-первых, Андрисом Олеки-Жилинскасом, а во-вторых, руководителем Государственного литовского театра, с «варяжским гостем» Чеховым, прибывшим то ли из России, то ли из Парижа, тут же заключили годовой контракт, и весь следующий сезон Михаил Александрович в свое удовольствие курсирует между Ригой и Каунасом.

Лекциями Чехова в рижской актерской школе заслушивались. «Чеховиеши» («чеховцы») не устают молиться на своего учителя. Он рассказывает им не только о технике, ритме, пластике, но и раскрывает тайны самого явления «театр»:

«Я не знаю еще другой такой профессии, которая могла бы так низко пасть, как театр, и как низко он пал! Сплошь и рядом говорят: «Театр – это храм». Но сегодня слово «храм» звучит как-то неловко по отношению к театру. А ведь театр произошел от мистерии. Мистерии идеей своей ставили посвящение человека в тайну. Человек в этих мистериях был так высок, так богат, что из него, как из необычайно богатого резервуара, впоследствии отделился ряд особых течений, которые потом стали самостоятельными: 1) наука, 2) религия, 3) искусство…

Я только упомяну о двух-трех таких качествах, которые будущий актер сможет развить в себе. Каждый из нас как человек обладает той или иной степенью внимания. Без внимания нельзя жить. Без внимания нас раздавил бы первый автомобиль на улице. Когда мы выходим на сцену, степень нашего внимания повышается… Сегодня я предложу вам несколько конкретных упражнений на внимание, на развитие внимания. Давайте будем внимательны, допустим, к этому стулу… Прибавьте к вниманию глазами осязание телом… Вливаемся в форму стула и, наконец, – переживаем качества стула, например, тяжесть…»

Слушатели Чехова на глазах превращались в податливый материал, и он с азартом скульптора принимался за дело!

– Знаете, у русских есть такая поговорка – слышно, как трава растет, – напоминал им учитель. – Вот Гёте обладал этим свойством слышать, как трава растет. Он мог, закрыв глаза, проникать в растение, и растение росло на его духовных глазах. Такое мышление соединяет мыслящего с объектом его мышления и непосредственно приводит к творческим силам. А если наше мышление не приводит нас к творчеству, значит, мы слишком поверхностно мыслим. Сила творческая, которая создает растение, та же сила, что и в нас. Сила одна и та же. И если мы сумеем проникнуть в творческие силы растения, услышим, как трава растет, мы проникаем в творческие силы земли и всего живого. Вот такого рода мышление нам нужно, нужно как воздух. Есть пути и упражнения к такому роду внимания и мышления, и со временем театр придет к этому…

К сожалению, все хорошее имеет обыкновение очень скоро заканчиваться. Сначала экономический кризис выгнал актеров из театров на хутора, поближе к зажиточным родственникам, где можно было доить коров, потом уже в леса – собирать грибы и ягоды для продажи на привокзальных площадях и рынках, а последовавший за всем этим политический переворот привел к власти профашистски настроенных ультранационалистов во главе с Ульманисом.

Свидетелем, а позже и жертвой всех этих катаклизмов стал Михаил Чехов. «Однажды ночью, – рассказывал он, – я заметил, что улицы как-то особенно пусты и тихи. И мне показалось: странная, напряженная атмосфера окружает меня, вызывая какие-то далекие, неясные воспоминания. Знакомое чувство беспокойства охватило меня. Я силился вспомнить, но не мог, и это увеличивало безотчетную тоску. Вдруг мимо промчался грузовик. В нем плотно, плечом к плечу, стояли в молчании люди. Другой, третий грузовик. Снова все стихло. Наутро стало известно: в Латвии совершился бескровный переворот… Началась жестокая травля иностранцев. Настало время полного и окончательного торжества моего милого протеже Ш. Он вдруг оказался могущественным человеком. Не выходит ни одного газетного номера, где бы Ш. под разными псевдонимами не требовал моего немедленного удаления из их «обновленной» страны…»

Стало быть, так тому и быть.

Германия, 1933–1934 годы

За океаном, пожалуй, самое неизгладимое впечатление на Ольгу Чехову произвела современная техника кинопроизводства. «Пока в Европе всерьез дискутируют, имеет ли звуковой фильм будущее, – восхищалась она, – я стою перед движущейся камерой, которая наезжает на меня, следует за мной, кружит вокруг. Не только звук, но и сама звукозаписывающая техника ушла на много лет вперед. Чистое удовольствие…»

Воодушевленная увиденным, переполненная творческими идеями и жаждущая самостоятельности, она с разбегу кидается в новую авантюру – создает вместе с друзьями-коммерсантами собственную кинофирму – «Ольга Чехова Фильм-Лтд. Лондон-Париж»…

Как же она позже корила себя за наивность, чрезмерную доверчивость и безрассудство, за то, что лишь посмеивалась над знакомыми американцами, которые исповедывали принцип: «В бизнесе друзей нет». Но это будет потом. А пока она была полностью поглощена своим проектом под названием «Диана». Правда, в глубине души понимала, что заявленная тема – проблемы лесбийской любви – «несколько преждевременна для того времени». Но сборы все-таки оказались довольно недурственными. Лиха беда начало!

Однако вскоре выяснилось, что на личном счету директора фирмы «Ольга Чехова…» осталось… лишь 30 марок. Более того, лейпцигский банковский дом «Штерн» предъявил ей к незамедлительной оплате непокрытые вексели на сумму в четверть миллиона рейхсмарок! Это была катастрофа, крушение всех надежд. Она была в отчаянии, и в один из вечеров осознала, что начинает ощущать тягу к суициду и безотчетные страхи, посещавшие Мишу Чехова в моменты депрессии.

Но происходит чудо. Фрау Чеховой наносит визит некий пожилой господин, который скромно представляется:

– Я – Штерн, шеф банковского дома «Штерн».

Ольга затравленной собачонкой смотрит на визитера и обреченно, как приговоренный к виселице, произносит:

– А я Ольга Чехова.

– Очень приятно, – говорит банкир. И без дальнейших церемоний продолжает: – Вам, мадам, должно быть, неизвестно, что у евреев наиболее почитаемым и священным днем в году является Йом Кипур. Судный день, День покаяния, искупления грехов и примирения. Накануне этого дня следует просить прощения у всех… Я старый человек и, возможно, просто не успею искупить все свои прегрешения…

Из-за одышки ему трудно было говорить. Ольга подала старику, который напоминал ей громадного, доброго героя детских сказок, стакан с водой. Штерн поблагодарил, выпил и продолжил:

– Так вот, хотя бы у вас я хочу просить прощения…

Ольга пыталась остановить его.

– Не перебивайте меня, пожалуйста… Так вот, отныне я не считаю себя вашим кредитором и прошу считать свои долговые обязательства перед банковским домом «Штерн» полностью погашенными…

– Но!..

– Никаких «но». Я преклоняюсь перед вами как женщиной, как актрисой и не могу допустить, чтобы вы впадали в отчаяние. Вас обманули, вас нагло ограбили ваши же друзья. А вы должны жить без забот и заниматься только творчеством, только искусством. Вот с этим я к вам и пожаловал. Всего вам доброго…

Оле Лукойе из сказки Андерсена целует хозяйке кинофирмы руку и исчезает.

В канун Йом Кипура 1933 года Ольга еще не знала, что очень скоро она сама сможет помочь банкиру Штерну.

* * *

Иудейский Судный день для Ольги так просто не заканчивается. Дома, чуть ли не у порога, ее встретила сияющая Ада и порадовала сюрпризом:

– Мамочка, можешь меня поздравить. Я выхожу замуж!

– Поздравляю. Это неизбежно? – стараясь оставаться невозмутимой, поинтересовалась Ольга. Она вспоминает свое первое замужество. Тогда ей было около семнадцати. Аде сегодня столько же. – Так это неизбежно?

– Да.

– Ты меня не поняла, Ада. Замужество остро необходимо или ты этого хочешь?

– Я хочу! Очень хочу.

– И кто же твой избранник?

– Ты его знаешь. Это Франц Ваймайр.

Конечно же, Ольга хорошо знает этого парня, успешного кинооператора, но представить Аду рядом с ним для нее непереносимо. Однако что делать, ведь сегодня же день примирения…

* * *

Из всех европейских столиц, в которых Ольге уже удалось побывать, Брюссель ей кажется самым уютным. Здесь вольно дышится, в этом «селении на болотах», и все располагает к праздности. Но в этот раз Ольга приехала в столицу Бельгии по сугубо деловым вопросам – договариваться об условиях и возможных сроках съемок в очередном историческом фильме из жизни королей.

После утомительных встреч, многочасовых переговоров она захотела отдохнуть, а заодно и перекусить в одном из приглянувшихся кафе. Однако побыть в одиночестве так и не довелось – за соседним столиком случайно оказался ее старый знакомый по съемкам в каких-то дрянненьких лентах еще начала 20-х Густав Шмидт. О нем уже давным-давно не было никаких известий.

– Я здесь уже полгода, – рассказывал ей Шмидт. – Эмигрировал. Как? Очень просто. Вернее, совсем непросто… Надолго ли здесь? Не знаю. Буду ждать, пока все это не закончится. Или чем…

– Что именно «это»?

– А то ты не знаешь, Олли! Меня же просто вышибли под зад со студии, как только узнали, что моя мама еврейка. Да я молюсь каждый день, что мне каким-то фантастическим образом удалось удрать из Германии, а не очутиться в концлагере вроде Дахау. Слышала о таком? Нет? Ну, еще услышишь… Наконец-то я здесь, в Бельгии. Пока что у наших, или нет, ваших наци сюда руки еще не дотянулись…

– Густав, ты это серьезно – насчет лагерей?

– Олли, ты все еще продолжаешь жить в своем кукольном, ирреальном мире. Ты что, не видишь и не слышишь ничего, что происходит в Германии?.. Не разговариваешь с людьми, не читаешь газет? Или все люди для тебя – лишь зрители, а в газетах ты читаешь только рецензии на свои фильмы и спектакли? – горячился Шмидт. – Давай пойдем сейчас ко мне, я тебе покажу некоторые материалы… Хочешь?

– Пойдем.

То, что дома показал ей Густав, было действительно ужасным. И она живет с этим рядом и ничего не знает ни об арестах, ни о концентрационных лагерях? Кое-какие разговоры до Ольги, конечно, доходили, но она была уверена, что это лишь досужие слухи, что такого быть просто не может. Но вот перед ней лежат документы, документальные ссылки на выступления Гитлера и Гиммлера на секретных совещаниях…

– Концентрационные лагеря – это школа трудового воспитания истинной германской гражданственности, прежде всего тех восьми миллионов, которые проголосовали на выборах за коммунистов, – говорил рейхсфюрер СС. – Нелепо и неразумно сразу сажать эти восемь миллионов негодяев и всех евреев в концлагеря. Достаточно создать в них атмосферу страха и террора, потом постепенно выпускать оттуда сломавшихся. Именно эти люди, бывшие люди, и станут лучшими агитаторами практики национал-социализма. Именно они и будут внушать друзьям, родным, знакомым, своим детям религиозное послушание нашему режиму… Напишем на воротах лагеря в Дахау: «Arbeit macht frei» («Труд освобождает»).

По возвращении домой растревоженная Ольга, подчиняясь скорее интуиции, чем разуму, сразу решила позвонить в Лейпциг Штерну. Как и при первой встрече, старик дышал тяжело, медленно говорил, и она с трудом разбирала его речь, но по отдельным намекам и длинным паузам догадалась: дела у банкира – швах…

При встрече ее опасения подтвердились: старик со дня на день ожидал ареста. По пути из Лейпцига в Берлин Ольга, сидя за рулем, обдумывала ситуацию и просчитывала варианты, кто из новых «добрых знакомых» может реально помочь ей, то есть Штерну.

Геббельс? Отпадает. Гиммлер? Боже сохрани. Кто-то из его ведомства рангом пониже? Нет, конечно, никто не рискнет, и думать не смей. Может быть, Геринг?.. Может быть. Почему бы и нет?

Позвонив счастливой супруге «наци № 2» Эмме Зоннеманн [22]22
  Зоннеманн (Геринг) Эмма Йоханна Хенни (1893–1973) – вторая жена Г. Геринга. После войны приговорена к году трудовых работ, запрету выступать на сцене. Автор книги «На стороне моего мужа».


[Закрыть], Ольга затеяла с ней невинную болтовню о недавнем показе мод, о будущем пикнике, о тиране-режиссере и дуре-костюмерше, испоганившей ее наряд для съемок, и, как бы между делом, поинтересовалась возможностью встречи с ее мужем.

Да нет, Эмми, вопросик пустяковый, но касающийся меня лично. Если хочешь знать, моей чести. Что? Да нет, ты не о той чести подумала… Думаешь, завтра? Предупредишь? Прекрасно! Я тебя целую. Жду звонка!

Великолепно разбираясь в закулисных интригах, традиционных спутниках театрального мира, Чехова столь же проницательно и тонко ориентировалась в расстановке сил, складывающейся на политическом олимпе германской элиты. Ну чем политика не театр? Свои режиссеры, свои драматурги, актеры-марионетки, гримеры, костюмеры…

Она знала, что, пользуясь отсутствием у фюрера официальной супруги, Герман Геринг усердно проталкивал на роль первой леди рейха свою сиятельную супругу. Причем он шел напролом с упорством и силой буйвола.

С Эммой, правда, не без успеха пыталась конкурировать жена Геббельса, в руках которого находилась мощнейшая пропагандистская машина, исподволь, планомерно насаждавшая в сознании обывателей чистый образ его Магды, покровительницы искусств и защитницы беспризорных детей, бедных и убогих.

Чехова изящно лавировала между ближайшими соратниками Гитлера и их спутницами. Прежде чем сблизиться с Эммой, она предусмотрительно, наряду с официальной информацией о ней, собрала, как курочка по зернышку, безумное количество слухов и сплетен, в том числе самых невероятных, о «первой леди», которыми обменивались из уст в уста посетительницы модных салонов, о чем легкомысленно болтали парикмахерши и массажистки.

Она знала, что Эмма, довольно средненькая актриса, работала в труппе Веймарского театра, специализируясь, чаще всего, на амплуа инженю, романтичных, сентиментальных героинь. Неудачно вышла замуж за своего партнера по сцене, развелась. В 1931-м познакомилась с перспективным депутатом рейхстага Германом Герингом, а после смерти его жены Карин они стали жить вместе. Еще через год, «проверив чувства», Эмма Зоннеманн официально стала супругой первого рейхсминистра авиации Геринга. Спустя три года в семье появился поздний ребенок. Девочку назвали Эддой в честь старшей дочери итальянского дуче Бенито Муссолини. Эмма была образцом высокой арийской морали, прекрасной домохозяйкой, в целом вполне безвредной, а в некоторых ситуациях весьма полезной особой.

Ольга мягко, без нажима делала осторожные шаги на пути сближения с Эммой. Приглашала ее на премьеры, на выставки, посылала фрау Геринг забавные, оригинальные безделушки по всякому поводу, а то и без повода. В отличие от многих Эмма нисколько не завидовала профессиональным успехам Ольги, ее любовным победам. Во всем признавала первенство подруги, а к ее житейским советам прислушивалась. Постепенно госпожа Геринг настолько привыкла к непременному присутствию Чеховой в своем обществе, что отказывалась понимать, как ранее могла обходиться без нее…

* * *

Грузный, раскормленный, самодовольный Геринг источал гостеприимство, предупредительность, любезность и светскость, принимая подругу жены в своей роскошной библиотеке, где даже обои были изготовлены из пергамента.

– Эмма расхваливала мне вашу последнюю работу в кино. «Пути к хорошему браку», кажется? Я уже заказал копию для своего домашнего кинотеатра. Поэтому свое мнение пока придержу при себе, сообщу его попозже, хорошо? Что привело вас ко мне, очаровательная фрау Ольга? Могу ли я чем-нибудь помочь?

Выслушав печальную историю «Дианы» и связанных с нею финансовых трудностей, Геринг помрачнел, ему стало скучно:

– На кой черт вам сдался этот Штерн, Олли?

Чехова вновь завела свою унылую волынку: съемки… кредиторы… процентные ставки… векселя… высокие задачи киноискусства… проблемы со звукозаписью… благородство банкира… капризы актеров… коварные компаньоны… На всякий случай Геринг записал их имена.

– Ну что вам стоит помочь человеку, который фактически спас меня от разорения и нищеты?! – вновь возвращалась к своей просьбе Ольга.

Геринг смотрел на нее и лениво думал: «Да ничего не стоит. Конечно, Штерн – лакомый кусочек. Да и эта козочка тоже… Может, и впрямь, пусть на сей раз Генрих оближется. Пусть не забывает, что делиться надо… И у него не убудет… До чего же сладкое, черт возьми, это патрицианское право казнить и миловать…»

Когда гостья удалилась, министр авиации переоделся в свой любимый зеленый панбархатный халат, расшитый золотом, подпоясался золотым же поясом с кистями. Потом подошел к книжному шкафу, открыл тщательно замаскированную дверцу небольшого домашнего сейфа, о котором не догадывалась даже Эмма. Вытряхнул из заветной коробочки пару таблеток, сунул в рот и проглотил, не запивая. Сейчас, нет, минут через пять, он проверял, голова сперва затуманится, а потом эта пелена начнет медленно таять, теснимая теплой волной несравнимого блаженства, и тело охватит легкость…

Он поднес поближе к глазам часы – осталось совсем немного, минута-две, успел критически осмотреть кисти: заусеница, а вот еще одна. Непорядок! Вечером, когда Эмма уедет на свой благотворительный вечер, он обязательно пригласит маникюршу… На толстых пальцах сверкнули золотом перстни с изумрудами – в тон халату…

* * *

Как бы там ни было, но господин Штерн беспрепятственно покинул пределы родной и любимой Германии. До самой смерти банкира Ольга Чехова поддерживала с ним любезную, хотя и преступную, с точки зрения государственной безопасности, переписку.

А коллекция рейхсминистра авиации пополнилась шестью уникальными перстнями с изумрудами чистой воды. Он верил, что эти самоцветы вселяют радость и бодрость духа в их обладателя. Недаром же буддисты утверждают, что изумруды должны принадлежать людям с чистой кармой, до конца познавшим себя, достигшим ясности мыслей и чувств и находящимся на вершине духовного совершенства.

Йом Кипур?..