Текст книги "Черная дыра (сборник)"

Автор книги: Юрий Иванов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Не смотри на меня, Миша!

– А у моей жены – любовник. Жили-жили спокойно, вдруг раз – и появился. Как черт из табакерки. Чего делать теперь, а, Миша?

Она у меня красивая. Правда, злая немного, но это ничего – жены, ведь, всегда злые. Мама у меня, например, очень строгая женщина была. И жена моя строгая. И правильно: нам, мужикам, волю только дай – запьем или загуляем. Ну, скажи, так? Чего ты молчишь все время? Или я не прав?

Ну да, загуляем… А что такого? В этом же ничего особенного нет. Тут ведь не любовь какая, а так, «башмак почистить». Без обязательств и нервов. Это же не считается, Миша, чего я тебе объясняю.

А у нее любовник. Полюбила, значит… А как это вообще – полюбила? Что это такое? Выходит, жить она без него не может? Без меня может, а без него – нет? Пипец это, Миша, полный! И полное же отсутствие дальнейших жизненных перспектив.

И ведь кого выбрала-то? Мужичок так себе: потертый, седоватый, лет на пять ее старше. Мелкий какой-то, на голову ниже меня. Я тут сравнивал нас. Два метра во мне, красавец, моложе ее на два года, готовлю ей, стираю, квартиру убираю, ремонты-х*енты – все идеально. С сыном ее, вроде, ладим. Не дурак последний. Ну, запью, бывает, так ведь я ж, когда выпивши, еще тише, да покладистее.

Ты скажи, чего ей надо-то? Одиннадцать лет скоро, как живем. И что же, никакого срока давности в семейной жизни не бывает, что ли? Чтобы вот так, прожили сколько-то лет вместе и все – можешь спать спокойно?

Люблю ее. Стерва она, если честно. Рабовладелица. Сильная баба. Не кричит, не дерется – только посмотрит как-то по-особому, презрительно, и сразу окатит всего жарким стыдом с ног до головы, словно ходишь по сцене с расстегнутой ширинкой напоказ или вдруг понимаешь утром, что обоссался в постели. Такой вдруг стыд накатит, аж ком в горле, а из-за чего, собственно, – не понимаешь. И все лебезишь, лебезишь…

И ведь знаю, что зря, что не посмотрит с нежностью, не притянет голову, не погладит по волосам, не пожалеет. Никогда такого не было, веришь – нет, Миша? Никогда! А я все жду, жду чего-то. А вдруг, а может, ну еще один годик, еще чуть-чуть. Ночью от любви и желания к ней угораю, а боюсь даже тронуть – только когда она сама разрешит. Вот так-то, брат…

Миша, я схожу с ума! Я не могу ее потерять! Умру, пропаду, исчезну. Не могу представить, как мне жить без нее. Не могу – и все.

Она с этим потертым счастлива. Улыбаться стала, задумчивая какая-то, отвечает невпопад, и спать со мной перестала совсем. Раньше отшучивалась: «Женщина устроена так, что секс ей нужен один раз в сорок восемь дней – для здоровья. Больше – уже вредно».

Вредно ей, бля! Да я столько раз видел их вместе! И как она к нему в дом заходила – видел, и как выходила оттуда вся розовая от счастья.

Да не смейся, я караулю ее каждый день, прячусь в кустах, за углами, подсматриваю, как они смеются, ходят, взявшись за руки по городу, целуются прямо на остановках и в кафе, и говорят, говорят, говорят… Она светится вся. У нее, знаешь, какое лицо, когда она улыбается? Совершенно другое – ясное, чистое, небесное, как у ангела. А когда она со мной – грустные, резкие морщинки повсюду и все вниз, вниз. И говорит мало, знаешь, четко так, металлически, чеканит каждое слово, как учительница в школе для дебильных детей. А с ним – смеется заливисто, как колокольчик – динь-динь-динь…

О чем они столько говорят, Миша? О чем можно столько болтать? Они не останавливаются ни на минуту: жестикулируют, хихикают, толкаются, трогают друг друга постоянно. Представь, не отпускают друг друга! Крепко схватятся за руки и идут, глядя друг другу в глаза, а не на дорогу. И им по хрену и на народ вокруг, и на приличия. Как ни странно, люди их плавно огибают. Они или не видят их или уважают. Как ты думаешь?

Я не понимаю, как мне дальше жить. Мне хочется убить его. Только его – ее я ни в чем не виню. Даже волос ее не может упасть.

Видишь нож. Он давно приготовлен, и я, примерно, знаю, как это сделать.

Тьфу, сука, ну как же это мерзко!

Нет, лучше не так. Мы встретимся – я сделаю страшное лицо, заору матом, покажу злой блестящий нож – он задрожит, испугается, убежит и больше к ней не подойдет.

Только вот испугается ли?

В этих мерзких ледяных глазках есть что-то такое, отчего мне самому становится не по себе. Просто так, если бы не такая жизненная связка, мне не хотелось бы с этим уродом встречаться ни в темноте, ни на свету. Он не слабак – это понятно. Дон Жуан херов. Опытный разбиватель женских сердец. Такие привыкли к экстриму, они и возбуждаются-то, наверное, не как все, а только в состоянии адреналинового подъема.

Он, видимо, ее понимает, в отличие от меня. Я же вижу – жена просто стелется перед ним, постоянно заглядывает в глаза, поправляет ему прическу и очень часто кивает головой в разговорах. Со мной она обычно крутит головой в стороны. С ним она просто женщина и все в ней тяготеет к покорности.

У меня есть все его данные: адрес, телефон, информация о бывшей жене, дочери, работе, о прошлой жизни. Слава богу, есть еще друзья – пробили по базам. Слава продажной российской милиции! Но все равно, этого очень мало.

Знаешь, что я придумал? Приду к его бывшей, я расскажу все, и мы поговорим. О нем, о том, какой он, как он спит, ест, ходит, кем трудился, что умеет, как трахается, наконец. Может, она – обиженная недавним разводом, со зла, вывалит мне всю их семейную грязь, всю интимную правду и нестиранное белье? Брошенные бабы злы и мстительны. Распишу, что он из-за моей жены с ней развелся – и попрет дерьмо. А если эта баба ничего – так и трахну. Вдов, ведь, утешают в постели. – Утешу. И сам, может статься, утешусь.

А потом открою моей жене глаза на него. Навру, но достоверно, – поверит. Развенчаю этот светлый образ, на хрен! Точно! Хорошее решение. Зачем убивать? Обосрать его, падлу!

Не смотри на меня, Миша, так!

Я понимаю, – мерзость это и подлость, но что-то ведь делать надо? Мне себя надо спасать, семью свою. Потому что не жить мне без нее. Я ей ничего и не скажу, все прощу, нет – пусть она меня простит. Ноги ей целовать буду, пусть еще сильнее вытирает их об меня. Пусть она даже бьет меня каждый день, пусть издевается и мучает. Все отдам ей – даже душу для нее зажарю, если попросит. Пусть. Только бы не уходила, только бы осталась со мной!

Миша, только ты никому об этом, ладно? Неудобно перед людьми: я такой большой, крутой перец на вид и, вообще… Ну, не надо, ладно. Я же тебе, как другу. Ты все поймешь, я знаю.

А если проболтаешься, я из тебя вот этим ножом все опилки выпущу!

Тварь нежная

Илью всегда возбуждало ее крепкое и очень женственное тело. Плотно сжатые джинсами округлые бедра, стесненная бюстгальтером большая грудь, мягкие розовые губы, в которые ему часто хотелось вдавить свой голодный рот, чтобы прервать вечно нервную стрекотню неумолкающей и, как казалось, легкомысленной бабы и… еще эти очень опасные глаза, постоянно ожидающие от него чего-то запретного…

Вика стояла перед Ильей в прихожей и совершенно спокойно что-то говорила о том, что зашла вернуть какие-то книжки или диски от его младшего брата, чьей женой она, собственно, и была. При этом она смотрела на него снизу вверх насмешливо и даже нагло, отчего ему, совершенно не готовому к такому обращению, все время приходилось отводить взгляд в сторону.

– Ах, ты дома? Один? Ну, вот я пришла. Ну, как же, мы же договаривались… Я звонила вчера… или не звонила?.. Ну да, я, видимо, ошиблась. Как я могла забыть?

«Ну что она врет, дура? Никогда она мне сама не звонила и одна не приходила. И я совсем не помню про книжки для брата, зачем ему мне их отдавать? Выпила, что ли? Точно, Кизляр – пять звезд…»

Но она улыбалась и продолжала болтать. Отсутствие логики, казалось, ее совершенно не смущало.

– Я на минутку, хорошо, что так получилось… Ой, на улице такая погода, вообще ужас! Я так замерзла. Руки прямо ледяные и попа замерзла, пока шла. В маршрутке еще такие сволочи, представляешь? Остановил, черт знает где…Придурок! Пришлось топать от Гиганта. Мы с девчонками в кафе зашли, немножко коньячку в кофе покапали. Хи-хи…А ты чего делаешь? Скучаешь? Бедненький! Ой, ты ужинаешь, что ли? Я такая голодная. Пройду?

Илья был застигнут врасплох ее неурочным вторжением и молчал, тупо сглатывая тягучую слюну, отчего-то целиком заполнившую горло, по-идиотски глядя на то, как она легко сбрасывает туфельки и бесцеремонно отпихивает их изящной ступней к полочке для обуви.

Проведя по остолбеневшему мужскому телу твердыми полушариями грудей, Вика слегка отодвинула его в сторону и проникла на кухню, мгновенно оседлав еще теплый табурет. Она чуть расставила ноги, взялась руками за краешек сидения между ними и стала немного раскачиваться вперед-назад. При этом глаза ее не прекращали, по-блядски сканируя пространство, смотреть на Илью и изучать его тело. Так изучают зрелый апельсин, в поисках того места, с которого необходимо начать очистку, перед тем, как вонзить в него зубы.

Вид сочной молодой женщины, развязно вторгнувшейся в Илюхино гордое поэтическое одиночество, вызвал в нем небольшой адреналиновый шок. На затылке зашевелились волосы, а штанах появилось знакомое ощущение тяжести – оказывается, там еще что-то было. Это рассмешило, и ступор стал потихонечку таять.

Он сделал пару шагов на кухню. Вероятно, мужской взгляд резко трансформировался во что-то очень любопытное – Вика резво поднялась со своего места и приблизилась почти вплотную, встав на цыпочки.

Ее черные, вспушенные волосы пахли цветком жасмина, а кожа – новогодним мандарином. Рот слегка открывался, короткая верхняя губа чуть обнажала влажный перламутр, за которым был виден розовый кончик языка. Запрокинутая вверх голова была напряжена, ресницы серо-зеленых глаз дрожали, словно крылья стрекоз на кувшинке.

– Т-ты…Ч-чего? Боишьс-ся? – Викин голос непривычно глухо захрипел у самых губ, она прижималась к нему все тесней и тесней. Давило ощущение чего-то неодолимого; казалось, какой-то жидкий поток магмы прошел вниз, омывая голову горячими струями. Поток впадал в озеро, где-то там в самой глубине Илюхиного живота и закипал расплавленным оловом, булькая тяжелыми пузырями.

«С этим надо что-то делать. Все это добром закончиться не может. Вика, Вика… Ты же жена моего брата, что ты делаешь, зараза…? Что делаю я?»

Ах, этот запах! Так пахнет только желанная женщина. Ноздри раздувались от непонятной смеси запахов – в них присутствовал весь мир. Илье казалось, что он пес, дрожащим носом щупающий воздух и поймавший тот вожделенный аромат потекшей и готовой к совокуплению молодой, любопытной сучки. Как же это сладко!

Обрывки трезвых мыслей тревожно забились на ураганном ветру основного инстинкта и, сорвавшись с мачт, унеслись прочь к горизонту. Горячий шторм пригнал огромную волну безумия и швырнул ее на утлый челн с сидящей у руля совестью. Та была мгновенно выброшена вон и утонула топором во тьме океана.

Почуяв это женским «шестым чувством», Вика взмахнула руками, словно крыльями, – они вспорхнули и опустились прямо за Илюхиной головой, сильно притянув его к трепещущим женским губам. И в то мгновение, когда губы соприкоснулись, мужчина перестал существовать…

Их падение свершилось, завершившись ее истошным пулеметным криком «Да-да-да…», а потом еще расслабленным хрипом: «Йес-ссс!». В голове выстрелило: «Ё-мое!!!», Илья как-то странно застонал, потерял контроль и, неожиданно, выплеснул себя в жаркую Викину печь. Она пыхнула, словно от бензина, и по женскому телу вновь прошли судороги, цепко сжавшие «чудо-человечка», чтобы выдоить из него последние драгоценные капли жизни.

Потом они лежали на мягком ковре у софы и курили. Странно расхристанные, полуодетые. На Илье – одна майка, она же – в обернутом вокруг шеи топике, тесно перепутавшимся с бюстгальтером, и в колготках на одной ноге. Их дикие глаза были устремлены в потолок: каждый думал об одном – что теперь делать дальше?

Вика молчала. Ее вечная, неуемная трепотня сегодня словно иссякла. Слегка повернув в его сторону лицо, она посмотрела на Илью с какой-то вселенской печалью: ее взгляд был материнским, взгляд взрослой женщины, богородицы, знающей что-то такое, чего мужчины знать никак не могут в силу своей ущербности и ограниченности, выжженной тестостероном и неуемной жаждой первенства.

Потом, когда сбросив остатки одежды, они перебрались на софу, Вика лежала рядом, прижавшись к мужскому боку, задумчиво трогая левой рукой его волосы и ухо, а правой гладя живот.

– Ми-лый, ми-ми-ми –лый мой...зверюга… жи-во-тина ты моя…, – улыбаясь во весь рот, она шептала какую-то белиберду. Внезапно ее правая рука накрыла лодочкой дремлющего после трудов «работника». Илья блаженно улыбнулся.

– Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить, – приговаривала она, наклонившись над Илюхиным животом и деловито реанимируя «вождя», – Оп-па! Жив, курилка! Давай, просыпайся, моя деточка… – бормотала Вика, занавесив лицо Ильи шторой из своих волос и разговаривая с кем-то там внизу…

Голос ее был низок и хрипл. Он лился однообразным потоком – медленно и монотонно. Оттого, как мерно текло ее бормотание через его все еще воспаленное сознание, оно (сознание) выключалось: ни о чем не хотелось думать, и он медленно глупел, тихо задыхаясь в мягкой трясине наслаждения этой странной женщиной, такой знакомой и такой неведомой ему ранее.

– Зачем ты мне? Уходи! Ну, как же я жила без тебя столько лет? Останься со мной, будь моим… Ненавижу тебя, сволочь! Как же я обожаю тебя, милый! – все это Вика кричала Илье, сидя сверху, и глядя ему в глаза косыми безумными глазами, все ускоряя и ускоряя темп, – Тварь! Тварь! Тварь! Ты бог! Ну, почему? Ну, почему ты?! Я всегда любила тебя. Ну, почему же тебя, гад? Я же сдыхаю в ожидании тебя, а ты ничего не видишь! Ну, какая же ты сладкая тварь!...

Билась в своем женском Вика, кричала расхристанная софа и выла душа от одновременного ощущения счастья и великой боли… И эта какофония звуков, отражаясь от стен и потолка, разрезала пространство лучами-решетками, останавливала движение воздуха в том аквариуме, где находились эти падшие.

А где-то за стеклянными стенками копошилась жизнь, шуршали страницами Илюхины книги и гордо высились изложенные в них принципы. Где-то были люди, любящие и прощающие его, и среди них был преданный им сегодня родной брат.

И надо как-то жить дальше и делать вид, что все остается на своих местах.

Ч-черт, ведь было же все так просто!

Десятка

К остановке подъехала расхлябанная, убитая маршрутка – ПАЗик номер «десять» и с характерным воем плохих тормозов, остановилась. Задние двери, жалобно прошипев, неохотно открылись, и Оля резво вскочила в пованивающий выхлопами салон, расположившись на свободном месте у заднего окна. Рядом слонихой плюхнулась толстая, потная тетка, прижав ее к стенке.

Длинные Ольгины ноги уперлись в ребра противоположного сиденья, и их пришлось немного приподнять и сдвинуть в сторону. Юбка была короткой, и бедра опасно обнажились. Оля прикрыла колени сумочкой, но это не помогло – прыщавый тинейджер, сидящий около дверей, развернул свою пушистую голову к ее ногам и чуть приоткрыл мокрый рот.

– Тьфу! Вот же, блин, кобели озабоченные, – она заворочалась в своей клетке, пытаясь принять более целомудренную позу, и не смогла. Потом нарочно сделала серьезное лицо и с подчеркнуто-угрюмым видом вперилась в окно.

У порта в автобус завалилась нетрезвая компания из троих попахивающих тяжелым заводским духом мужичков лет сорока. Встали тут же, на задней площадке, держась за поручни, и оживленно загомонили, видимо, продолжая какую-то свою тему. Оля не прислушивалась к их разговору и думала о своем: завтра они с подружкой переезжали на новую съемную квартиру. Столько дел!

Внезапно макушкой она ощутила опасность. Девушка подняла глаза и увидела мужика из портовой компании. Он висел на поручнях прямо над ней и мутными розовыми глазами как-то жадно смотрел ей на ноги, словно сдерживая себя от какого-то нехорошего шага. Оля посмотрела по сторонам – соседи, как нарочно, сидели отвернувшись. Или специально отвернулись?

– Сволочь, да чего же он хочет-то? – сердце запрыгало, и к ушам прилила кровь. Она сидела и не знала что делать, двигая маленькую сумочку взад-вперед по открытым бедрам. Мужик же неотрывно смотрел на ее голые ноги, глотая слюни, словно хищный зверь. Его явно интересовали именно они – длинные, покрытые легким загаром, с гладкой атласной кожей… Предмет особого мужского вожделения, коим Ольга гордилась всю свою сознательную девичью жизнь.

Внезапно автобус остановился, и компания зашевелилась на выход. Мужик же, чуть попятился, вдруг резко нагнулся и устремился вниз – туда, вглубь, к Ольгиным ногам, нагло протягивая к ним свои ручищи. Глаза его при этом, как ей показалось, были безумны, полны животной страсти, и выражали готовность свершить с ней насильственный акт прямо на полу, куда они и были устремлены. – Сумашедший отморозок! – мелькнуло в голове.

– А-а-а!!! Маньяк!!! – закричала она, ударяя мужика по склоненной голове со всей силы сумкой и кулаками. Голова неестественно хрюкнула, проехала по бедрам жесткой щетиной и провалилась куда-то на пол. Оля вдарила по спине мужика еще несколько раз и попыталась пихнуть его коленом в глаз.

– Маньяк!!! Убийца!!! – продолжала она визжать на высокой ноте.

Мужик застрял и что-то мычал под сиденьем, пытаясь выползти на четвереньках из капкана. Толстая тетка-соседка, проявив женскую солидарность, метко пнула мужика куда-то в интимное, отчего он пулей вылетел из-под сидения и покатился по ступенькам на улицу, прямо в руки своих товарищей.

На последней подножке ему удалось остановиться. Лицо было красное, губы нервно тряслись. Схватившись за створку двери, он дико завертел пальцем у виска.

– Дура!!! Дура!!! – заорал он на Ольгу, вращая глазами, – Ты чо, бешеная совсем? Я же… Бля, дура, сопливая! Да кому ты нужна! Какой на хрен маньяк! Да там… там… Там десятка на полу, мымра ты крашенная!

Потом его вытянули из салона гогочущие мужики, двери захлопнулись, и маршрутка затряслась дальше. Взволнованная Ольга посмотрела на пол. А там, прямо у нее под ногами, вдавленная сотнями ботинок в резиновый пол, лежала грязная десятирублевая купюра.

– Ага! – тетка-соседка бесцеремонно нагнулась и, распрямив ее на ладони, засунула по-хозяйски себе в карман.

– Упс! – с чувством запоздалой вины, поежилась Ольга, – Точно, дура…

Заглянуть за край

– А что, Юра, бабы здесь симпатичные есть? – громко вопрошает Анатолий с койки в углу. Шестьдесят шесть лет, огромная лысая башка и пивное пузо, «запущенная» катаракта и недавний инфаркт. Представился как «Толик», бывший сантехник.

Толик – "новоприбывший", завтра операция. По натуре оптимист. Сразу сказал, что все врачи сволочи и рвачи, и больше, чем за пять тысяч хрусталик покупать не собирается. Однако от врача пришел грустный с минусом 10 500 рублей. На хитрую жопу, как говорится, у врачей всегда найдется нужная отвертка. Но погрустил Толик не долго, типа пусть подавятся… Он вообще не обижался на жизнь.

– Кому и кобыла – баба, – с койки рядом со мной, в духе Ильфа и Петрова, мрачно отзывается на вопрос Витя (шестьдесят девять лет, два инсульта и инфаркт одного глаза). Виктор – "лежачий". Опутан капельницами, за которыми мне приходится следить и бегать за медсестрой Саидой в процедурку, – какие тут бабы? Овцы одни престарелые. Шоркают тапками по коридору туды-сюды. На кой им черт хрусталики в глаза? А, Юра?

– Как зачем? Сериалы досмотреть. Это мотивация жизни.

– Ха! Точно! Этим старушенциям только этого и нужно. Моя дура вечно в телик пялится. Да, вообще, они все дуры, – Анатолий оживляется и даже привстает с койки, – Эх-ма, молодую бы зажать. Да кто ж теперь нам даст. А эта татарка Саида ничего. Я б ей вдул. Такая корма…

Он мечтательно причмокивает.

– Митрич! А ты вдул бы Саиде? – провокационный вопрос относится к Борису Дмитриевичу (восемьдесят четыре года, участник войны, диабет, катаракта с глаукомой, два инфаркта).

– Да куда уж мне? – слабеньким голосом отвечает седенький дядя Боря и застенчиво улыбается, – Мне уж о душе подумать пора. Это вам, молодым, все бабы мерещатся.

– Старуху, значит, уже не жучишь…

– Да отстань ты, балабол.

Лежим в палате № 6. Сами понимаете, палате с таким номером нужно держать марку. Мы держим: корчим из себя сексуально-озабоченных резких парней, тем более это нетрудно – в палате есть я (сорок семь лет, незрелая катаракта и, в общем-то, практически здоров). Я – гордость отделения: самый молодой пацан. Первый парень на деревне. Мальчишка среди лиц пожилого и очень пожилого возраста. Одной бабульке там, при мне, например, исполнилось девяносто пять.

Так что мой "юный" возраст, загар, свои зубы, улыбка, вкупе с короткими шортами и проводами гарнитуры в ушах, делают меня снова молодым. Учитывая вереницу моих красивых женщин, что часто навещают меня в палате, я негласно признан секс-символом отделения микрохирургии глаза. И даже медсестры и ординаторши относятся ко мне с уважением. Моих седых волос здесь никто не замечает.

– Иванов, в глазки капать, – угрюмая медсестра Света специально заходит к нам в палату и персонально меня приглашает. И почему-то всегда улыбается. Я улыбаюсь ей в ответ, бодро встаю с койки, подхватываю ее под руку, и мы проходим двадцать метров коридора, словно двое влюбленных голубков. Естественно, капли мне закапывают первому. Старушки, сидя на кушетках вдоль стен, шепчутся и о чем-то судачат. Но об очереди не спорят. Я – по блату! Старшее поколение к этому слову привычно. Этого "блатника" они вытерпеть способны.

– Да… Дуры бабы. Моя курица умерла месяц назад. Сорок пять лет вместе, все грызла, пилила чего-то… И, на тебе, кирдык. И померла-то как идиотка, от инсульта. У меня, вон, два их было. А эта – хрясь, и в ящик. Все у них, у баб, не как у людей, – Витя зло бормотал, выдыхая слова с трудом в никуда, видимо, до конца не осознавая величины постигшего его горя. Руки его сплошь синие на сгибах. Это семнадцатая капельница, а лучше ему не становится.

Все помалкивают. Вите надо выговориться. Кто виноват в том, что жизнь заканчивается?

Анатолий домогается у меня, кто эта веселая девушка, что принесла мне яблоко и непринужденно съела две моих вечерних котлеты, запив их кефиром. Она, непрестанно болтая, призывно вертелась круглой попой на стуле и отсвечивала обнаженными плечами. Не дочка ли? На мой неопределенный ответ: "Да так, подружка…" он опять завистливо чмокает и пыхтит. Видит он плохо, но не признается – пацан.

– А что, Митрич, квартиру-то тебе Путин дал? – он снова цепляется к дяде Боре.

– Да вот, хер…, – вдруг неожиданно резко отвечает старый тихоня.

– Да ты что! Обещали же суки, на всю страну пробздели… Да как они могли?

– Квартир, говорят, нету. Бери деньгами. Миллион.

– А ты?

– Послал их в жопу! Деньги-то – целевые, только на покупку квартиры. А за миллион чего я куплю? В городе однушка, самая поганая, полтора почти. Где я еще пятьсот тыщ-то найду? Я чего им, олигарх?

– Дед, они тебя парят. Тупо ждут, когда помрешь.

– И я так же думаю. Не нужны мы никому.

– А у тебя награды военные есть? Сколько? Две-три…?

– Семь. Отечественная, Слава одна, медали две – за отвагу, да за боевые заслуги еще и за города: за Будапешт, за Вену… Я на Ил-2 летал, стрелком.

Тут уже встрепенулись все. Даже отходивший после капельницы Виктор развернулся боком к деду. Ватка с проколотой руки упала на пол, но он даже не заметил.

– Расскажи, дядя Боря! – аныл я.

– Расскажи, Митрич! – вторя мне, заныли мои соседи.

Все мы разом почувствовали себя щенками. И все наше прошлое сделалось мелким и наивным. И армия, в которой мы когда-то служили, и даже мелкие войны и конфликты, и служба, и все, все, все…

Ил-2 перевесил все. Самолет-смертник, выигравший войну ценой своих небывалых потерь. Я примерно знаю фронтовую статистику. Из шестидесяти тысяч выпущенных за войну самолетов, к концу войны осталось не более семи. Это значит, что больше ста тысяч летчиков и стрелков погибли, сбитые диким огнем истребителей и зенитных орудий. Это – самолет-танк. Оружие прорыва. И потери его сравнимы с потерями в наземных танковых частях. Только штурмовики Ил-2 справились с качественно превосходящей нас немецкой бронетехникой, с «Тиграми», с «Пантерами», с «Элефантами», против которых у русского солдата не было необходимого оружия. При виде Ил-2 мне всегда хотелось снять шапку и перекреститься. Каждый, кто имел хоть один боевой вылет на этом самолете, мог считаться героем.

Дядя Боря сделал их двадцать семь.

– Я ж образованный был. Семилетка и два курса техникума, вот меня в авиацию и забрали. В сорок четвертом. Месяц поучили маршировать да из винтовки стрелять, – и в Латвию, на аэродром. Там бои тогда сильные шли. Немец сопротивлялся отчаянно. Потери – каждый Божий день, один-два самолета сгорало. Там же, на месте, обучили пулемету, да один раз над аэродромом прокатили – и в бой. А летчик у меня – мне ровесник, Димка Лукин. Восемнадцать парню и было-то. Из училища прямо. "Взлет-посадка" и все премудрости. Так и полетели. Первый раз, помню, в полном строю, эскадрильей с истребителями. Карусель завинчивали под Лиепаей. А мой-то дергается, все из строя выпадает. Орал на него ведущий, помню, матом… Но кое-как сбросили мы свои бомбы. А четыреста кило бомб висело-то под нами. Шутка, что ли… Тут еще Димка-то еще на гашетку как даванет! Четыре пушки уже ставили на Илы-то 37 миллиметровые. А самолет-то на дыбы, да в сторону как кидануло… Силища-то, знаешь, какая в пушках! Чуть не угробились. Я вниз даже не смотрел, если б посмотрел – обоссался бы, ей-богу! Глаза закрыл, думаю, хер с ним, пропадай моя малина. Молодые были, ни хрена не понимали еще толком – что такое жизнь, что такое смерть. И как-то быстро привыкли. Летаем – не сбивают, значит, везет, летаем дальше. А потери-то все больше и больше. А мы как-то ничего. Я даже "худого" один раз завалил в Польше уже. Подставился тот, сам виноват. Видно, там тоже одна молодежь у немцев уже летала. Славу мне за него дали. Из Польши в Чехословакию перебросили, потом в Венгрию. Балатон помню. Вот где жуть-то была! Там целыми армиями бились: у немцев сплошь «Тигры» новые, прямо по колоннам долбили мы их. А наших-то танков сколько сгорело! И это в самом конце войны. Не верьте, что наши танки самые лучшие были. Херня все это. Горели, как свечки – все поля горелками усыпаны были.

А в апреле сорок пятого, в Австрии, чего-то вдруг мне поплохело. Боюсь, и все, в самолет залезать. До поноса. Даже рвало – не могу, и все… Чую, – собьют меня, и такой, понимаешь, страх в сердце, ну, не справиться никак, руки колотятся и зубы стучат. А земляк мой, из Карачихи, в медсанбате фельдшером служил. Пожаловался я ему. Давай, говорит, мы тебя на комиссию, типа высоты боишься. В механики спишем. И быстро так и списали. Димка, летчик мой, все смеялся надо мной: медвежья болезнь у тебя, Борька. Засранцем обзывался. Ну, и полетел Митька с новым стрелком, и в этот же день их сбили. Сгорели прямо в воздухе. Вот такие дела. А через неделю и война кончилась.

Вот что это такое, скажи, а? Я вот все сейчас лежу по ночам и думаю – кто меня спас, Бог, что ли? Ангел какой хранитель?

Вот, ты скажи, Юра, ты образованный. Что это было-то? Чутье ли какое звериное? Может ли человек смерть свою чувствовать? Я сейчас живу и ни хера не чувствую. Мне помирать скоро, а не чувствую. А тогда вдруг р-раз, и как в стену, или держит кто-то за рубаху – не пускает в самолет, и все…

Неожиданно дядя Боря отворачивается к стене и засыпает. Быстро, по-стариковски. Слышно лишь его тихое похрапывание.

А палата № 6 молчит. Бабья тема забыта, и никто не хочет нарушать тишину. Словно все заглянули за край. А там смерть. И вот они наши пушки – реально долбят по искореженной земле, кругом дым, гарь, огонь. Машина несется к земле, воет и трясется из стороны в сторону. Ее подбрасывает, но она на боевом и никто не свернет, никто не думает уже ни о чем. Потому что бесполезно думать, надо давить на спуски пушек и бить, бить, бить… Поздно кричать молитвы, вопить от боли и просить о пощаде. Может, свидимся… Штурмовик Ил-2 на боевом!

И ни дома, ни матери, ни родного города, ни будущего – только эта земля – враждебная и злая, рвущая небо перед тобой осколками и шрапнелью. И ты – никто, тебя уже нет, ты не волен распоряжаться собой, ты выпал из времени и исчез в великом космосе. И был ли ты? Или тебя и не было вовсе?

Был. Ты был, солдат. Ты делал все, что мог и как мог.

Мужчины палаты № 6 завидуют тебе. Прости нас, дядя Боря… Просто прости и все. За всех: за хитрожопого премьера, за его лизоблюдов-чинуш, за вчерашних воров-олигархов, за юных тинейджеров-идиотов и за вонючих скинхедов на Невском… За то, что забыли мы то, чего забывать никак нельзя.